Управление мёртвыми. Дело № п/п 3

      Бэлый, бэлэй халата и борода, осунулсья. Пэчатай на мой пэчатный машинка. Восэм утра, а он ужэ пэчатай.       — Вохчуйн, Эдь, — махай, привлэкай вныманий.       Зат-т-траханный. То был зачьпоканный, вчэра был зачьпоканный, а сэводнья зат-т-траханный. Настолко истошон мужьской энэргий, чьто лучьшый другу нэ кивай.       Спортивный штанишки Барсэга мэньяй на зэльоный рабочий. Сын растьот — папа донашивай вэщы. Прынухиваус. Прижимай усы, чьтобы ноздри лучьшэ нухай. Спирт? Кто бухай? Сомнитэльно осматривай Эдь, надэвай зэльоный футболька. Пэчатай и воньяй. От армьянина пахнут-т вином и матнакашэм, от рузского — водка. Ты бухай с утра? Давно рузскиэ отмэчат-т пьятница с утра?       Два ног в чьорный брюки под стол.       — Ты сэводнья бух-х-алтэр? — от слова «бухат-т». — Аутописи на мэнья?       Молчаний знак согласий. Чьто праисходит-т?       Нэмножько ложу на стол Зиначка:       — Мнэ казаца или нэ казаца, с Эдь чьто-то нэ так?       — Я приехала в полвосьмого, а он уже тут. Не разговаривает, из кабинета не выходит. Рубен, — наклоньяца впэрьод. Наэдынэ мы с Зиначка на «ты». Как нэ на «ты», когда она нэдэль жить в мой дом с мой дэти? — От него воняет перегаром, прям несёт. Зачем приезжать на работу в таком состоянии? Что он сделает, когда перед глазами, — двигай ладонь пэрэд глаза, — всё плывёт? Не пускай Кайдановского в секционную. По-хорошему, его бы отправить домой. Какой толк от такого работника?       — Хм, — трогай борода, — я нэ знай, чьто дэлат-т в сложывшыйсья ситуацый. Я видэт-т Эдь пьяный, он вэсьолый, когда пьян, — он, бльяха, пэт и танцуй и к Ваан лэзэт пэт и танцэват! — Шэф нэт по пьятницы, о бухой Эдь знай толко мы с тобой.       — И мы с тобой оставим всё как есть? А если у него что-то случилось? Рубен, я работаю с вами не первый год, но я впервые вижу Кайдановского с перегарищем и красными глазами.       — У нэго красный глаза?       — Да там вообще белков нет! Мёртвым в секционной на это, конечно, наплевать, но в два часа придёт пара с ребёнком для установления отцовства. Как бы… сам понимаешь, — разводыт кисты, — брать образец тебе. Поговори с ним, — проводыт по прэдплэчий. — Ты — его друг, с тобой он поделится.       — Бухлом? — вскидывай брови.       — Причиной состояния и поведения.       — У вас, у джэнщин, всьо просто, — встат-т со стола, — поговоры, спросы, разузнай, а потом мэнэ расскажы-ы. Он со мной нэ поздороваца! — оттягивай футболька на груди.       — Рубен, со мной тоже. Сейчас молчит, а в обед кидается драться. Что будем делать?       — Я э-его, на хэр, свьязат верьовочки со штаны и всунут в рот носок!       Я нэ мочь вскрыват-т рано утром на гольодный жэлудок, поэтому чай, пахлава, пэчэний. Долгий завтрак. Эдь пэчатай. Поньятий нэ имэй, чьто он там пэчатай.       К дэвьят часа Ваанка ужэ отвэсти дэти в школа и созвоница с матэрь — узнат-т послэдний новост за ночь. Обышный звонок, я знай, какой красивый у мэнья жэна.       — Что? Голову забыл дома? Звонишь жаловаться на начальство?       — Посоветоваться, — разговор на армьянском. Эдик не поймёт ни слова, главное — не называть имя Ваан. — Женский совет, ты у меня женщина мудрая. Кое-кто приехал на работу пьяным и молчаливым.       — Эдик? — выпускает дым. Она курит, смотрит телевизор и пьёт кофе. Идеальная.       — Угу. Подозрительно ведёт себя, прикрывается работой, ни со мной, ни с… — чуть не сказал «Зиной», — медсестрой не разговаривает. В кабинете дичайший запах спирта и пота. Из последних сил сдерживаюсь, чтобы не открыть окно.       — Ты говорил, он встречается с какой-то девушкой и отношения в общем-то не гладкие. Поругались? Расстались? Не все же, как мы, живут в идиллии. Эдик переживает, заливает разлуку алкоголем.       — Пить из-за этого? Сомневаюсь. Не получилось с одной, получится с другой. Что, жизнь на этом заканчивается?       — Рубен, не забывай, мы говорим про Эдика. Он не переключается с одной женщины на другую.       — Как мне узнать, за какие заслуги я награждён перегарным амбре и отречением? — засовываю в рот печенье. Сижу за столом боком, расслаблен, отдыхаю. Удобно быть иностранцем.       — Легонько пощупай его. Скажи что-то из серии: «О-о, я вчера впервые посмотрел «Гарри Поттер и Дары Смерти» по СТС. Любовь — страшная штука. Полюбишь один раз и навсегда». Отреагирует — значит, дело в его девушке. Опровергнет — значит, точно расстались. А потом уже можно вытягивать информацию по ниточке.       — Странная схема, — отпиваю чай. — Он вчера был на нервах, клавиатура тому подтверждение. Возможно, ты права и дело в обыкновенном разрыве. Но, блин, фурия моя, не будет седой ворчун страдать!       — Из сложных отношений тяжело выходить, сложные отношения тяжело пережить. Погоди, дай ему немного времени. Кто знает, вдруг к обеду состояние поменяется. Я не думаю, что за ночь произошло что-то страшное.       — Ладно, попробую. Перезвонить потом? Поделиться новостью?       — Да, мне интересно. Всё, Рахманов! Малыш утащил кружку в раковину, требует внимания. Иди работать.       — Он знает эту фразу на армянском, поэтому я как бы повторяю, что уже известно семнадцать лет.       — Я тоже тебя люблю.       Когда я вскрывай — думай. Ничо нэ думайца. У трупа полбашка всьмьятка — упал с сэмь этаж. Я думай о работа, а нэ о старый пэн.       — Чэрэпно-мозговой, — говорью в диктофон.       Умытый, помытый, высушэнный возврашай в кабинэт.       — Нэ выходыт? — задэрживай у Зиначка.       — Ушёл на улицу сорок минут назад. Говорил по телефону, я услышала имя «Ира». Не вернулся. Рубен, он криво ходит.       — Потому чьто кривой! — чьто за Иришька?       В кабинэт воньяй хужэ, чэм в сэкционной послэ мой аутописи. Ты чьто, бухай под стол? В сумка бутылка, и ты приходуй э-ео, когда никаво нет?       Господ, просты мэнэ. Крэщус. В сумка Эда два шкалик водка. Ты эбанулься?! Громкий шаг в коридор. Я ничо нэ трогал. Я провэтривай кабинэт. Выгоньяй руками проспиртованный воздух, скрипу открытый окно. Эдь нэ замэчай мэнья, идьот-идьот — нэ пэрэобувсья — дэржица за стол и криво опускайца в крэсло. В натурэ бухой. Три час прошьол от начал рабочый дэнь, Эдь в сраку.       Стук в дверь. Зиначка.       — Рубен Иванович, семья пришла.       В кабинэт нэ приньят. В каморка Зиначка ковырьяй палочка в роту двухмэсьячный дэвочка.       — В процэдурный рэмонт. Простытэ, поджалуста, за нэудобства.       Чьто был в «Гарры Поттэр»? Я полфилм проспал, потому чьто ни чэрта нэ видна в филм. Пошьол Эдь в жопа!       — Какой хуй ты дэлай?! — кидай в нэго шапка и пэрчатки. — Какой хуй ты бухай на работа?! Бухай дома! Я никагда нэ бухай на работа! Мала таво, чьто бухой приэхат-т, так э-ешо бухай здэс! Я видэт-т твой шкалики в сумка! Нэ пэрэводы домашный проблэма на работа! Я понимай, — нэмнога сбавльяй гонор, — мы жывой, мы чюствуй, но мьортвый здэс нэ длья таво, чьтобы ждат-т, когда мы рэшат-т свой проблэма и протрэзвэй. Нэ получайсья с Матилда — расстансья. Чьто вы, блат-т, мучай друг друга-то, а?!       Эдь снимай очки: сосуды лопнут, сэрый круги и бордовый слэд от очки, как кровоподтьок, под глазами.       — Матильда умерла, — голос вьялый, язык заплэтайца.       — Сурб ев Анман, вор хачетсар васн мэр, — падай на стул, дэржас за сэрца: — Как?..       — Сердце не выдержало гиперфосфатемии.       — Ночу?..       — Вчера днём, после диализа.       — Она ум… в больныца?       — Дома.       — А как жэ… — она умэрла, когда Эдь на работа.       — На кухне. Я нашёл её на кухне.       — Вай, вай, вай, — сгибаус пополам, обхватывай голова. — И ты, блат-т, приэхат-т на работа сэводнья! Спьятыл! Хот полчас поспат-т?       — Нет, — на ньом лица нэт. — Ночью приехали родители Матильды. Я на коленях просил у них прощения. Потом мы поехали в морг. Они захотели увидеть дочь, но охранник не разрешил. Без Ленура нельзя входить в морг и секционную.       — Лэнур? Который Лэмур?       — Мы дождались Ленура, — вопрос мимо ушы. — Алексей с Ингой увидели дочь, проверили квартиру и выгнали меня оттуда.       — И ты, блат-т, припьо-о-рсья сюдой послэ всэво… — нэт слов, одын охуэвший эмоцый.       — В шесть утра, — трьот глаза. — Я пил в машине с шести утра.       — На похороны идьошь? — осторожьно спрашивай.       — Нет. Вход воспрещён. Навещу её потом.       — Эзжай домой, — хлопай по льяжки. — Я прóшу Зина вызват-т тэбэ таксы. Я поработай одын. Ты работат-т одын, когда я улэтэт в Армэний, мой очэрэдь отдават-т дольжок.       — Работа отвлекает, — упрьямица. — Я сойду с ума в четырёх стенах.       — Ты мэнья отвлэкай, Эдь. Ты сводыш мэнья с ума.       Вечером зажигаю на кухне свечу. На блюдце шоколадная конфета, вафелька, печенье, рядышком чай с мятой, чабрецом и сахаром.       — Христос, Сын Божий. Ты незлопамятный и милосердный. Твоей любовью Творца смилуйся над Твоими усопшими слугами. Помяни их во время великого дня пришествия Твоего Царствия. Аминь. Пусть будет так.       — Зачем молишься? — Ваан подходит со спины. — Она — чужой для тебя человек. Ты её толком не знаешь.       — Матильда была хорошим человеком. Сложным, бесспорно, и сильным. Я виноват, — накрываю руки Ваан на животе. — Я свёл их, сказал Эдику, что он её любит, а теперь страдает по моей вине. Если бы они остались друзьями, ему бы не было сейчас больно. Друзей легче оплакивать, чем любимых.       Работа отвлэкай. Эдь говори мало и по дэло. Ассэстируй в сэкционной, мой сэкционной, заполньяй докумэнтаций. Я нэ разрэшай э-ему выдават-т трупы и вытаскыват-т трупы из чорный мэшок. В унивэрситэт прэподават-т, про студэнты нэ забыват-т. Кирилл пытатца выясныт у мэнья, чьто с Эдь, я сослаца на личный. Бэз подробносты и имэна. Лучьших друзэй нэ бросат-т.       — Ну чьто, провэрыш кишэчник?       Нэдэль Эдь подавай мнэ мискы и инструмэнты, фотографируй, зашывай трупы. Готов ли он к сэрьозный работа?       — Да, давай, — протьягивай рука за скалпэл. — Обожаю кишечники, — смэх. Смэх — это харошо.       Правилно дэржат-т, аккуратно вырэзай, аккуратно доставай и пэрэноси на столык. Руки нэ трьясуца. Надрэз — вонучий жидкост, вонучий запах. Палэц на лэзвый. Глаза на скалпэл.       Выбивай кулаком.       — Старый идыот! — поваливай на пол. — Чьто творыш, э?! Охуэй в край?! Эдь! — бью по щэка. — Эдь, блат-т!       — Я не могу… — закрывай глаза под очки. — Рубик, я не могу…       — Хуйло эбучий! — тащу по пол за льямка фартука. — Встал! — дьоргай ввэрх. — Встал быстро!       Рука щыпыт. Эдь эле-эле пэрэбирай ноги.       — О, Господи! — Зиначка подскакивай за стол. — Что случилось?       — Ничиво! — толкай входной двэр. — Дышы мудэн! Проч на хуй дурной мыслы! Надышышься — прóшу обратно! — закрывай на нижный замок двэр. — Нэ пускат-т, — вэлу охранник, — пустыт чэрэз два час.       — Рубен?       — Дай сэптыки и обез-з-заражывауший, — прячь за спина рука. — Многа! Всьо! Нытки, игольки, бынты. Всьо отдай мэнья и нэ трогай мэнья.       Экстренная ситуация. Эдик не послушает мудрую Ваан, я не свяжусь с женой умершего близнеца, от Стаса толку ноль, как и от меня.       Дети наверху мучают друг друга и пульты от телевизоров. Малыш, взгромоздившись на спину Понпона, моет посуду. Ваан затягивается сигареткой после хрустяще-томатных бораки.       — Не против?       — Если она сумеет его образумить, будет замечательно.       Набираю Еву Александровну:       — Эвочка Алэксандровичка! — Ваан присвистывает с полным ртом дыма.       — Рубен Иванович! Не думала, что обрадуюсь звонку армянина.       — Я такой, да, — пора переходить к сути. — Эвочка Алэксандровичка, звоныт-т по вазжный дэло. Вы завтра свободны?       — В воскресенье точно не работаю. Хотели увидеться?       — Приглашай в госты к Рак-хмановым! Мой жэна нэ тэрпица с Вами познакомица, — кому улыбаюсь? Ваан? Ваан не при делах. — Эвочка Алэксандровичка, нам из Армэний мама Ваанки прислал кучу сладосты, подаркы и так по мэлочь. Жэнский штучька, госпазжа профайлэр. Я ни на чьто нэ намэкай, но товар уйти к другой покупатэл, а Вам дат-т за бэсплатно, но при условий, чьто Вы приэхат-т и нэ отвэрнуца от армьянский гостэпримство.       — Куда надо ехать? — вопрос решён.       Ваан проверяет мойщика-Малыша и его верного помощника Понпона.       — Сразу нельзя было сказать, что встреча касается Эдика?       — Они в последнее время не ладят, — кручу телефон на обеденном столе. — Ева Александровна расстроилась, когда узнала, что Эдик сошёлся с Матильдой. Придём к проблеме постепенно. Задобрим вкусным обедом и подойдём к сути. Ева Александровна не бросит Эдика в беде.       — С меня паштет из грецких орехов?       — А с меня хоровац. Не забудь мамины соленья.       Ева Александровна приезжает, как и договаривались, к обеду. Докуриваю сигарету на крыльце, дожидаюсь звонка в ворота.       — Мая харошая, — приобнимаю за плечи, целую в щёчки. — Чудэсно, чудэсно выгльядэт! — красивая, стройная, цветёт и пахнет. Что Эдику не понравилось?       — Ну и засели же Вы, Рубен Иванович. Ни разу не была в этой округе. Ой, что случилось? — смотрит на перевязанную руку.       — А, это… — рано говорить об Эдике, — собашка наша заигралас и кусила. Ничиво страшный. А Вы… на молодой чэловэк приэхат-т? — я видел такси.       — Он работает из дома по выходным. Я на такси.       — Прошьу, — приглашаю на крыльцо, — в обитэл Рак-хмановых-х.       Большой семье большой дом. Большой семье много комнат. Добродушный Понпон встречает в холле Еву Александровну.       — Ваанка, мой жэна.       — Добро пожаловать, — она протягивает руку. — Чувствуйте себя как дома и не пугайтесь животных. Самый страшный у нас Рубен.       — О, о, Вы так хорошо разговариваете по-русски.       — Она сочынская. Сэмнацат лэт назад утащыл э-ео из сочынский «Мернем джанит». Увидэл красавица с поднос и обомлэл. Ха-ха! Удашно приэхал в отпуск, — откровенничаю на ухо: — Нэ старээт, плутовка такой. Ну чьто, я показжу Вам дэток, а Ваанка пока накрыт на стол, — отходим к лестнице. — По воскрэсэнья дэты дэлат-т урокы в школа, поэтому…       — Рубен Иванович, — Ева Александровна поддерживает под локоть, — Ваша жена в чёрном, у вас…       — Нэ бэспокойтэс. Это армьянский траур по парону. У нас приньято, чтьобы музжчына сорок днья нэ брица, а джэнщина носыт сорок днья траурный платьэ. Всьо в порьядок, мы нэ плачь, ничиво такой. Формалност.       Дети воспитанные. Не шалят, с почтением встречают Еву Александровну, с благодарностью принимают презентики — шушеру-мушеру мелкую, типа ручки, тетрадки, блокнотики, карандашики. Пригодятся. Хороший подарок школьникам.       — Рубен Иванович, — шепчет, — он слишком красив, — покраснела. — Пойдёмте уже к столу помогать Вашей жене, — все девушки краснеют от Барсега.       Ева Александровна теряется на кухне. У нас кухня соединена со столовой — как говорят русские.       — Обышный такой кухонка: нэмножько бэ-э-э-лый, нэмножько золот-о-о-ой, нэмножько посуда на видный мэсто, нэмножько, — щурюсь, — штук дэвьят турок на полька, нэмножько малэнький чайнички. Говорьу, обышный кухнья, — у всех армян одинаковые кухни.       — А это что за чудо? — она приседает и ловит перекатывающегося Малыша.       — Малыш, — поднимаю на руки. — Нэмножько уже нэ Малыш, мы набрат пару кило, — собираю шерсть в складку. — Нэ кусаца, нэ линьяй, лубит лудэй, Понпона и мыть посуда послэ мэнья.       — Я видела енотов только по телевизору, — тискает за щёчки.       — Ева, — зовёт Ваан, — к столу. Ну и ты, Рубен, куда без тебя?       — Присажывайтэс, — отодвигаю мягкий стул.       — Вот как выглядит армянское гостеприимство?       — Нэмножько тарэ-э-э-лочэк, — весь стол заставлен, места пустого нет. — Буквално по три тарэлочки на одын чэловэк. Обьязатэлно попробуйэтэ хту, — двигаю соленья.       — А, а это кто?       — Армьянский огурэц.       — Стесняюсь спросить, сколько Вы нажарили шашлыка, — Ева Александровна кладёт на колени салфетку.       — Пьят вэдра мьяса. С пэрвый май открыл мангалный сэзон, тэпэр каждый выходной эдим хоровац. Это шашлык по-нашэнски.       — Твой пакетик с армянскими подарочками собран, — Ваан приносит на стол гору лаваша. — Поедим и посмотрим, а то хоровац стынет.       Духи, чаи, специи, сладости — стандартный армянский набор. Насобирали что было, что не жалко.       — Как много лаваша… Ой, — Малыш забирается на колени и разваливается, прижимаясь спиной к животу Евы Александровны. Мохнатая салфетка ждёт грязную посуду.       — Ничо-ничо, он показат-т и рассказат-т Вам, чьто всьо в тарэлках вкусно. Лаваш длья армьянина, — наливаю ей ягодный лимонад, — простытэ, нэ за стол сказат-т, как туалэтный бумага. Бэз лаваш, как бэз туалэтный бумага — никак. Длья болшой сэмья — много лаваш и туалэтный бумага.       Приличные разговоры о различии менталитетов, мои крики, что в Москве всегда холодно, а у Ваан руки всегда горячие. Сочинская плутовка с родинкой на подбородке и подносом! Мясо не жуётся, паштет с грецкими орехами не мажется на губы.       — Я нэ мочь! — закипаю. Ева Александровна шарахается, Малыш роняет в тарелку кусок хороваца. — Можьно ужэ е-эй сказат?!       — Не выдержал и десяти минут, — Ваан закатывает глаза.       — Корошэ, — поворачиваюсь к Еве Александровне, — я ужэ нэ справльяйца, Ваанка нэ справльяйца, Зиначка не справльяйца. Всья надэжда на Вас, Эвочка Алэксандровичка. Мы нэ мочь бэз Вас.       — Справляться с чем? — она переводит непонимающий взгляд с меня на Ваан.       — С Эдь. Эдь плоха.       — Что с ним?! — испуг. Ага, старый пень не безразличен.       — Нэдэль назад умэрла Матилда.       — Что?.. — смерть соперницы удивляет.       — Там… из-за… е-эо больячкы. Тьяжолый случай. Эдь нэ справльяйца с горэ. Это нэ Понпон, — двигаю кистью, — это скалпэл. Эдь хотэл рэзанут сэбья на аутописи, но я успэл э-его остановит-т и сам поранилсья.       — Вы порезались скальпелем, которым резали труп?.. — со страхом смотрит на бинты.       — А-э? Да обышный порэз. Нэ пугайтэс, — поднимаю ладони, — со мной всьо в порьядок. Это толко в филмы пугай плахой исход. Харошо, ошэнь харошо обработай, второй раз обработай, зашэй, и будь всьо харошо. Ну нэмножько гадосты попал из кишэчник, но это нэ страшно, — Ева Александровна готова расплакаться. — Эвочка Алэксандровичка, я нэ умру! Ваанка нэ даст!       — Подтверждаю, — она проглатывает целиком долму. — Хрен он меня бросит с четырьмя детьми.       — Сам факт, Эвочка Алэксандровичка. Эдь хотэл покалэчыт сэбья, потому чьто нэ мочь бэз Матилда.       — Это ужасно… — она роняет лицо в ладони. — Но я-то чем помогу? Мои парни не умирали в отношениях со мной. Я… я-я… я не знаю, как поддержать его в такой ситуации. Что сказать? — встречается взглядом с Ваан. — Потерпи-перетерпи? Через месяц-два станет полегче? А если не станет? — поворачивается ко мне: — Вы понимаете его. Как Вы пережили утрату первой жены?       — Никак, — ставлю локти на стол, — я до сих пор винит сэбья в э-ео смэрть. Эдь винит сэбья в смэрть Матилда. Сиран умэрла трицат два год назад. Пэрэтэрпэл? Лэхчэ нэ стал, когда парон убил убицу Сиран. Ну убит этот мэрзавэц, но Сиран-то и мой рэбьонок нэ вэрнут. И сльозы их нэ вэрнут. И люлья от мама нэ помогай вэрнуца к жизнь.       — «Люля» в смысле «дать люлей», пиздюлей по-простому, а не «люля» в смысле «люля-кебаб», мясо на шампуре, — поясняет Ваан. — Мама Рубена и правда готовила вкусные мясные люля.       — И что Вы сделали? — Ева Александровна обнимает пушистого Малыша. — Как заставили себя жить дальше?       — Я проклынат ангэл Сиран и чакатагир, — вытираю жирные губы салфеткой. — Я нэ вэрыт, чьто е-эй был прэдначэртан прожыт жалкый восэмнацат лэт и умэрэт с мой рэбьонок в живот. Я был ошэнь злым. Нэ надо, чьтобы молодой дэвушка умират, пускай они умират бабушькы. Я нэсты жосткый траур по Сиран ровно дэсьят лэт, пока нэ встрэтыт второй жэна. Страст, развлэчэный и рэдкий, но мэткий мыслы о Сиран. Я наконэц-то забыл гвозды в крышка гроба Сиран, когда встрэтыт Ваанку. Сылный лубов, Эвочка Алэксандровичка, — тру бороду. — Встрэча с новый сылный лубовий пэрэбит-т мьортвый лубовий. В случай с Эдь это нэвозьмозжьно.