Управление мёртвыми. Дело № п/п 3

      Работа отвлекает. Я расстался с Нелли в воскресенье, а не в субботу, чтобы в понедельник не думать о полученном в выходные блаженстве и принесённой травме. Сорвался. Некрасиво расстался. Втоптал. Ни в чём не повинная девочка по уши в моей гадости. Бумеранг. Я любил девушку, которая меня не любила. Меня любила девушка, которую я не любил. Две вершины одного треугольника.       — Зин, домой, — прохожу по коридору от туалета в кабинет. — С бумажной работой справлюсь без тебя. До завтра.       Заканчиваю оформлять умершую с разрывами сосудов головного мозга. Вот тебе и тепловой удар. Эксгумированная на прошлой неделе Ксения Пантелеева с четырёхмесячным плодом перезахоронена на новое кладбище. Ксению Пантелееву помню, Нелли Лимпер не помню. Жировоск врезается в память надолго, влюблённая девочка со временем перестаёт плакать. На выпускном она не подойдёт ко мне, а я сделаю вид, что не замечаю её. Поведение взрослых людей.       — Домой? — интересуется охранник Олег.       — Да. Закрывай институт в девять. Нечего тут делать.       У обочины припаркован длинный автомобиль с белым верхом. Майбах. За рулём водитель в фуражке шафера, он возит ту, что появляется в моей жизни всегда внезапно. Она возникает с выражением, как будто что-то не договорила в прошлый раз.       Стекло опускается.       — Упс. Мы вновь встретились. Случайность, Эдуард Карлович.       — Случайно не приезжают в клинический институт к судмедэксперту, — держусь за лямку сумки-портфеля.       — В услугах не нуждаюсь, не пугайтесь. В моём мире после расправы не остаётся трупов. Я предлагаю отдохнуть. В последнее время Вы много устаёте.       — Именно этим я и займусь дома. Отдохну. Один, без Вас. Отдыхают в одиночестве. Спасибо за предложение, но я откажусь, — делаю шаг в сторону.       — «Маскалезе» с лёгким ужином или розовый «Цвайгельт» с десертом. Очень хочется розового вина, Эдуард Карлович, это я так намекаю. Угощаю.       — Не пью за рулём.       — За рулём не пьёт Паскаль, Вам можно. После работы люди расслабляются слабым алкоголем. Вы же не прочь развеяться, я чувствую. Чувствует женщина, а не ведьма. Боитесь ехать с ведьмой в одной машине? — изгибает сбритую бровь.       — Не хочу утром ехать на такси в институт.       — В 6:45 Паскаль будет ожидать у Вашего подъезда.       Паскаль непроницаем за рулём. Как скажет Бут, так он и сделает.       — Не пользуюсь чужой прислугой. Моё решение неизменно. Всего доброго, — разворачиваюсь.       «У меня волос с Вашего лобка и я неплохо порчу жизнь людям», — глубокий голос пускает мурашки на шею.       — Угрожаете? — встаю напротив задней дверцы.       — Напоминаю, — заострённый темперамент.       Может, и правда развеяться? Три дня сижу на работе: институт-дом-институт-дом. Рубен веселится в Армении, сбагрил младших детей в лагерь и уехал с Ваан вкушать прелести Родины и любимой жены.       — Без колдовства и порч.       Здороваюсь с пассажирского немногозначным «добрый вечер» с молчаливым Паскалем. Бут отмечает смешком жест отдалённости. В моём теле ты сидела спереди с высунутой в окно ногой, в твоём теле я сдерживал грудь сзади. В салоне ненавязчивая релаксирующая музыка, от которой клонит в сон, темнота и запах сахарной пудры в кольцах дыма. Она молчит, я молчу, Паскаль молчит. Замечательно веселимся и расслабляемся под музыку. Не отвезёте домой? Ко мне, не к вам. Согласен на такси утром в институт.       Лофт со стеклянным баром, тонкими полосками неона, диско-шарами и китайскими фонариками на потолке. Этаж с фудкортом в небольшом заведении с плазменными телевизорами на стенах.       — Избегаете тихие посиделки и предпочитаете шумные кафе после работы? — откусываю брускетту с лососем и сливочным сыром.       — Бог сотворил женщину для мужчины, верховная построила караоке для ведьм. Мы в караоке, Эдуард Карлович. На телевизорах тексты песен, а не субтитры природных картинок. Москва поёт душами вечерних горожан.       Брускетта с крабом, помидором и зелёной пастой — вроде бы, это называется гуакамоле, вроде бы, краб — вряд ли бизнесвумен выдадут крабовые палочки за дорогого краба. Кружочки помидоров и белого сыра под базиликом и зелёной кашей — вроде бы, это песто. Бут любит помидоры и «Бэйлис». Однако же, штучка. Паскаль во фраке и кожаных перчатках за соседним столиком наслаждается салатом с голубым сыром, на очереди свиная шейка и второй стакан малинового лимонада.       — Стесняюсь спросить, о чём поёт Ваша душа.       Не слышит. Аплодирует Стасу Михайлову без бородки, креста на груди и вокальных данных. Красивая улыбка под полупрозрачной помадой. Ненавижу пухлые губы, неудобно целовать. У Бут полные и плоские губы. Бут кусает листик базилика передними зубами. Во рту привкус «Текилы Санрайс», от соседнего столика исходит аромат прожаренного мяса. Бут пахнет помидорами и базиликом. Моя орбита — сахарная пудра, белый мускус и дым.       Сложно выдержать пристальный взгляд. Я делаю шаг вперёд — там нескончаемое падение — и лечу головой вниз в две бездонные ямы.       — Попрошу не гипнотизировать меня.       — Ни грамма Телекинеза, Эдуард Карлович, женское очарование в чистом виде, — отводит взгляд. Она колдует не окольцованными пальцами, а густыми ресницами и режущими скулами.       — Мне показалось, Вы хотели розовое вино, — отпиваю сладкую текилу. — Часто не знаете, чего хотите? — смотрю на «Бэйлис» в коктейльном бокале. На Бут далеко не коктейльное платье.       — Не переживайте, отведаю. Я достигаю поставленных накануне целей. Вы не голодны?       — Не за столом будет сказано, сегодня я работал в секционной. Когда много работы в секционной, я мало ем. Да и Вы советовали мне похудеть, — саркастическая ухмылка.       Бут беспардонно вытаскивает очки из нагрудного кармана пиджака:       — Наденьте, — передёргивает от прикосновения к вискам. — Они понадобятся, — ведьмиснкая гримаса.       — Что Вы затеяли?       Не успеваю опомниться, как меня тянут из-за столика и засовывают в рот кружочки помидора и сыра.       — Перебить запах и вкус текилы, — безобразница!       — Я не ем помидоры! — жую невкусный помидор. — Не люблю их.       — Ах-х-х-х! — хватается за сердце. — Сделаю вид, что не слышала. Не расстраивайте меня ещё сильнее.       — Куда Вы ведёте? — за ручку! следую за ней.       Она взмахивает подолом платья — или что это? Волны? Низ? Карие глаза вмиг вспыхивают кокетливыми искрами.       — Я периодически бываю страстной девчонкой.       Девчонка. Хех! Да ты грудь выращивала минимум тридцать лет.       В руке микрофон, на огромной плазме исполнитель и название песни — видимо, для тупых, потому что только дегенераты не узнают первые ноты любвеобильных 80-х.       — Бут, Вы в своём уме?! — недоумеваю в усы. — Я не буду петь!       Она меня не слышит из-за аплодисментов и громкой музыки. Она любит аплодисменты и старые песни.       «Бут, я пошёл. Пойте сами», — ищу глазами выход. Кому микрофон?       «Волосы-волосики-волоски-и-и-и-и-и», — безобразница!       Тело поворачивается не по моей воле, микрофон подносится ко рту не по моей воле. Меня не пугает порча. Я не знаю итальянский и опасаюсь ведьму Бут.       Эдик, тупо читай слова. Читай итальянский, как русский. Почему я начинаю, а не она? Я бы подхватил. Свалил под шумок и аплодисменты.       — «Феличита. Э тенерци пер мано андаре лонтано ла феличита, — слишком быстро. Не поспеваю. Позорюсь! Ни слова не понимаю. — Э туа сгуардио инчинто, — коряво, — ин мецо аль генте ла феличита! — для чего вздёргиваешь подбородок? Чтобы петь лучше? Ты не умеешь петь. — Э рестаре вечини коме бамбини ла феличита. Феличита».       Паскаль за столиком с недовольным лицом. Умеешь лучше? И жнец, и певец, и на дуде игрец.       Она появляется из ниоткуда на высоких каблуках, выплывает по течению музыки. Она — музыка: убийственные барабаны, точечный синтезатор, нервные риффы, строгие басы. Она — чистый голос: достаёт до Небес и опускается на низовья самых тёмных и потаённых желаний. Она величественная в чёрном платье в пол. Мадам Гайя Бут — это идеальный силуэт и восхитительные формы. Плотная и гибкая — скрывает женскую интимность от груди до каблуков, и открытая в сеточку с ромбиком — подставляет обнажение под софиты и мужское увлечение. Она без лифчика — спереди не видно, сбоку отчётливо видно, сзади только молния платья, и только молния платья отделяет созерцание от доверительности. Бут прилежная в платье в пол с длинным рукавом. Прилежная ровно до ведьминской улыбки и первого «Феличита».       — «Felicità. E un cuscino di piume, — она умеет петь, она поёт на итальянском. — L'acqua del fiume che passa, che va, — Паскаль восхищается мадам, улыбается во все зубы и хлопает. — E la pioggia che scende dietro alle tende, — не пользуется подсказкой, поёт помидорно-базиликовой душой, разговаривает со зрителями, делится волшебством. Показывает себя доброй девчонкой. — Felicità. E abbassare la luce per fare pace. Felicità. Felicità».       Я — отвратительная версия Аль Бано, она — красавица Ромина Пауэр на катере, подчиняет стихию воды выбеленным ёжиком и благословляет брачующихся будоражащим тембром.       На куплетах мы по отдельности, на куплетах она спереди боком. Далеко и недосягаемо. На припеве со мной голосом, дыханием и телом. Перед глазами, в голове, в душе. Её так много, что мне её мало.       — «Сенти нелл арья че ча ла ностра, — закрыла телевизор лицом, заглядываю через плечо, отхожу бочком-бочком, — кансоне даморе ке ва-а. Коме пенсьеро ке са ди феличита-а-а-а, — мало своего микрофона, поёт в мой. Лучше бы в текилу носом залезла. — Сенти нелл арья че ча, — пританцовывает, виляет бёдрами. Эдик, слова не теряй из виду, Бут не потеряет бёдра, если ты не посмотришь. — У раджио ди соле пью калдо ке ва-а-а. Коме сорризо ке са ди феличита-а-а-а».       Свободу! Её куплет приносит свободу и лицезрение чёрного в сеточку платья. Паскаль следит за мной — серьёзный, Паскаль любуется мадам — поплыл. Захвати на катер мадам!       Она покидает меня физически на припеве, но я слышу её волнующий голос и напрягаюсь от жара на спине. Она позади, полные губы у уха. Она не прикасается, не прижимается. Она рядом — от этого хорошо. Она рядом — так правильно. Достаточно слышать грандиозную колоритность и чувствовать несравненную ауру. Бут не бросит меня, не допев до конца и не доев салат Капрезе.       Вердикт состоит из единицы и двух нулей. Непростительно мало для Бут. Девочка на миллиард.       Сто баллов в караоке уносит в небольшое и максимально уютное кафе французской кухни. Долгожданное розовое вино и десерты на любой вкус.       — Бламанже, — Бут объясняет принесённые официантом угощения, — холодное желе из кокосового молока. Калиссоны — миндаль с засахаренной дыней и глазурью, напоминают марципаны. Классическое крем-брюле с хрустящей карамельной корочкой.       — А Вы разбираетесь в десертах, — беру чайную ложку.       — Я их ем, Паскаль готовит, — подпирает рукой подбородок. — Не знаю ничего о десертах, это Паскаль мне подсказал, — наклоняется в сторону, открывая спину сидящего на диванчике за соседним столиком Паскаля.       — Он не просто подслушивает, но и подсказывает. Не удивлён, — верчу ложкой. — Что будете Вы, а что я?       — Всего понемногу, — глаза блестят, ожидание на кончиках ресниц.       — По рукам.       Ровно половина крем-брюле, ровно половина бламанже и миндальные ромбики на общей тарелочке.       — Обычно ем десерты с чаем, максимум с кофе, но с вином впервые, — пробую розового «немца»: — А-а-х, непривычно, — облизываю губы. — Игриво в сочетании с трясущимся желе.       — У Вас несладко в личной жизни? — она ковыряется в формочке.       — Не хочу об этом говорить, — прямым текстом тихим голосом.       — О чём хотите? — подносит ко рту миндальный ромбик: — Откройте.       — Вы ощущаете значимость, когда кормите меня с рук? — мягко забираю, не касаясь губами длинных ногтей. — На любителя, — разжёвываю. — Ешьте сами свои печеньки с глазурью или поделитесь с бедным Паскалем. Что он, как статуя, сидит с кружкой чая?       — Паскаль на работе.       — Он всегда на работе? У него бывают выходные?       — Паскаль отдыхает во сне. Домохозяйки набираются сил в тёплой постели.       — Отличное место силы, — отставляю блюдечко. — Я съел половину желе, на очереди крем-брюле. Вы наковырялись?       — Я ещё у Вас сковырну, — двигает ко мне формочку.       — Не откажу, — поощряю, вздёрнув ус. — Обновить, — беру бутылку, — или это работа Паскаля?       — Порадуйте меня, — подставляет бокал. Серо-голубые ногти опасные и чарующие.       — Теперь, когда прошло достаточно времени после дела «206 костей» и смерти Владислава Богомолова, — подливаю себе вино, — Вы расскажете, что произошло?       — Осудите меня? — вертит бокал за ножку.       — Кто я такой, чтобы судить? Человеческое любопытство. Думаете, я пожалуюсь на Вас полиции? — чокаюсь. — Я слушаю.       — Я неоднократно вызывала полицию к Богомолову, — смакует напиток. — Без толку. Мы построили особняк в 2010-м, к тому времени Владик уже настрадался. Я знала, кто мои соседи, могла убить растлителя, но не сделала, потому что не убийца. Я верила в людей, в закон. Люди и закон не видят мучения маленького мальчика и сломленного юноши. Если бы всё решалось ведьминской силой, у Вас не было бы работы, — логично. Бут ковыряет ложкой крем-брюле. Безобразница. Девчонка. — В моём мире болезни не изучены, как в Вашем. Что нельзя вылечить — мы блокируем. Болезни Богомоловых я «заблокировала» защитным куполом. Вне купола болезнь прогрессирует и в конечном счёте убивает.       — Поэтому Влад изменился визуально, — мыслю вслух, — и поэтому анализы разнятся, — кручу формочку, помогая Бут подобраться к заветному кусочку. — Н-да, для разъяснения не подобрать научных терминов. Вы договорились заранее об отраве?       — Влад пришёл после истязания и слёзно попросил о помощи. Я взвесила все свои «за» и «против», выбрала покой ребёнка. Влад всегда был для меня несчастным ребёнком.       — Вы смешали ядовитые цветы?       Она напротив, взгляд в формочку. Узкий столик сближает противоречивых. Она яркая в чёрном, она сияет, как драгоценные камни в кольцах. Локти на поверхности, плечи вперёд. Я напротив, взгляд на неё. Едва касаюсь носом колючего ёжика. Галстук расслаблен. Я серый в серой клетке. Я низкий перед высокой женщиной.       — В отраве много ингредиентов. Зелье варится сутки и настаивается трое суток. Это был травяной чай, — поднимает бездушные глаза, — и Телекинез. Я заставила Владимира подняться на чердак и выпить стакан.       — Вы видели…       — Я хотела видеть его смерть. Я не назову Влада убийцей, скорее я — поставщик оружия. Владимиру было адски больно и страшно, Влад ничего не почувствовал.       — А чья идея сдаться? Ваша или Влада?       — Влада, — кивает. — Он осознавал, что не встретится с дядей на «том» свете. Готов был умереть. Пережить Владимира — мечта и цель. Я ужасна, Эдуард Карлович? — откидывается на спинку диванчика.       — Моментами, — издеваюсь, — как, например, в караоке. Непростительная выходка, — подаю бокал, чокаюсь: — За справедливость и жестокую месть.       — Поощряете жестокую месть? — она пачкает ободок прозрачной помадой.       — Смотря к кому, — отламываю желе. — «Владимиры Богомоловы» заслуживают жестокую месть.       — Меня пытались подставить, — берёт миндальный ромбик. — Признаюсь, я немного смутилась после Вашего визита в особняк, когда Вы упомянули стихотворение Гёте. Я действовала чисто, в вечер убийства Владимира раскрылась только перед Вами.       — Было эффектно, — прожигаю иронией исподлобья. — Вы перед всеми так представляетесь или оказали мне честь?       — Не хочу об этом говорить, — облокачивается на стол, — пока не хочу. Время разговора ещё не пришло.       — У Вас есть враги? — взгляд перекатывается от кружочка к кружочку на шее. Белый жемчуг. Паскаль лично достал жемчуг из гигантских устриц. — Завистливые ведьмы?       Мы разговариваем тихо, единственный слушатель — безмолвный Паскаль, тень во фраке. Наступает время ночного дежурства и ярких такси после полуночи.       — Ведь-ма, — произносит по слогам. — Огненная тварь, — обидчиво.       — Расскажите о себе, — подношу ко рту ложку с крем-брюле. Вблизи её губы интригующие.       — Что желаете услышать? — придерживая за запястье, облизывает ложку.       — Что посчитаете нужным. Я ничего не знаю о Вас. Роскошная женщина с ведьминским шармом и жемчужным ожерельем. Кто Вы? Вы из Франции, а дальше?       — Я из Дижона, здравствуйте, — подаёт руку.       — Я из Питера, приятно познакомиться, — жму в ответ. Тёплая, мягкая, нежная, требовательная. Совершенная.       — Я — благородная девица, — садится ровно, как за парту. Каблуки скользят — сменила положение. — Я — салемская ведьма из старинного рода Бут. Учительница, — широко улыбается.       — Учительница?! — смех прибивает к диванчику. — Какой предмет вели? Сексуальное образование? Коле-е-е-ги, — важно качаю головой.       — А мне идёт этот предмет? — заигрывает сбритыми бровями. Невероятно идёт.       — Пожалуйста, скажите, что преподавали пение.       — Предвидение. Ведьма-гадалка. Карты, камни. Гадала на будущее.       — И какое оно? — стряхиваю крошку с колена.       — Оно там, — поднимает глаза в потолок. — Звёзды пишут будущее ведьм. Мы следуем по обозначенному пути, совершенно не представляя, по скольким головам пройдём. Скептики считают ведьм алчными, злыми и завистливыми, — камень в мой огород, — люди истратили веру в самопожертвование. В тридцать лет я потеряла родителей, — прикрывает глаза, — друзей, Дижон, Лион, Францию, молодость, — куполы из слёз на зрачках, в радужках блестит жемчуг. — Всё, что у меня осталось в тридцать лет, — это человек, для которого я родилась, — прислоняется лопатками к лопаткам Паскаля. — В незнакомой стране страшно и интересно, с верным спутником не одиноко и почти не страшно.       — Он, — подавшись вперёд, шепчу, — друг детства, символ Дижона, прислуга или служебная любовь?       — Всё вместе, — Бут приближается лицом. — Он — идеальность, а я никогда не была идеальной. Бунтарство сочетается с верностью. Гурман поедает безобразие серебряными приборами и вытирает усы дамасской салфеткой, — накрывает мою руку. Смятение пробирается сквозь рубашку. — У нас будет время поговорить на многие темы, Эдуард Карлович, но пора по домам. Место силы манит теплотой, — лик чаровницы сворачивается в прелестную моську. Милая моська.       Майбах подъезжает к подъезду в начале второго. Розовое вино и французские десерты любят родственные души ночью. Я не веселился. Я успокаивался и отдыхал. Угрюмого человека развеселит шутник, волевая женщина споёт в караоке с неприветливым мужчиной.       — Спасибо за вечер, спасибо за компанию, — накидываю на плечо лямку сумки. — Пора и честь знать. До свидания.       Бут выскакивает из машины:       — Писать хочется, — переминается с каблука на каблук. — Не пописала в кафе перед отъездом. Эдуард Карлович, можно к Вам забежать?       Воспользоваться моим туалетом?! Ну уж нет!       — Вы сходили в караоке, сколько ж Вы… — она пять раз «во мне» ходила, у неё явные проблемы с мочевым пузырём и потребляемым объёмом жидкости. — Бут, идите в кустики, — показываю на детскую площадку, — там с собаками гуляют, Вас не отругают, Паскаль прикроет фраком и фуражкой.       — Эдуард Карлович, благородные девицы не ходят под кустики, — и на грудь они тоже не принимают.       — Скромный унитаз не подходит под стандарты благородной девицы.       — Короткие волосы на лобке не подходят брюзге.       Безобразница! Вновь попрекает! Дурак, нужно было пересчитать после возвращения в тело, вдруг Бут наговаривает, а я ведусь, как баран.       — Вы же на четвёртом живёте? — нервно вызывает лифт.       — А пешком никак? — задерживаюсь на ступеньке.       — Я писать хочу, — округляет глаза. — Состояние покоя, не слышали? Вы много ходите, когда подпирает?       — Когда невтерпёж, можно и под кустик, и на четвёртый этаж добежать, — поднимаюсь.       — Стойте! — тянет за сумку. — У меня клаустрофобия, я не езжу одна в лифтах.       — Брали бы Паскаля для поездок. Чего же оставили его в машине?       Панические атаки настигают ведьм? В лифте мало места, чтобы отбиться от приступа тревожности разъярённой женщины. Она смотрит на меня сверху вниз, я смотрю в потолок. Долго едем. Четвёртый этаж переехал на крышу? Томный взгляд обводит лицо. Расхотела писать?       — Вы колдуете, я не пойму?       — Почему Вы считаете, что я постоянно колдую?       — Потому что Вы — ведьма!       — А Вы — судмедэксперт, но почему-то не ходите по улице со скальпом.       — Со скальпом? — прищуриваюсь. — Чтобы срезать скальпели с безобидных прохожих. Бут, как Вы преподавали? Французским владеете, как и русским? Долго ехать? — нервничаю. — Куда мы едем? У меня развивается клаустрофобия, глаза чешутся от блеска Ваших украшений, — протираю глаз под линзой, лямка падает с плеча.       — Девочка на миллиард, Эдуард Карлович. Вы цените меня. Это приятно.       Рядом с ней нельзя ни о чём думать. Всё тайное заговорит смиренным голосом. Перед Бут невозможно устоять. Что у трезвого на уме, у пьяного на языке. Я не пьян. Она красивая. Она нереальная. Покоряет с первого взгляда, притягивает стойкими духами, увлекает бешеной энергетикой. С любимой девушкой ссоры, с влюблённой девушкой экспрессивный секс. С Бут сначала сорвёшь куш в караоке, потом объешься десертами в кафе, следом застрянешь в лифте во втором часу ночи. С Бут не соскучишься, с Бут не одиноко в одиночестве и спокойно на дне бутылки розового вина. Бут — звезда, все люди пали. Спутник звезды — это верность, идеальность и значимость во фраке.       А я так, развлечение на одну ночь, и я не вижу ничего грязного в этом.       Перед высокой женщиной, будь добр, встань на мысочки, чтобы достать до губ. Завлеки ловкостью, приобними за талию, прижмись к груди — если позволяет рост. Она играется, а ты ведёшься, потому сопротивление потеряло смысл. Вы притягиваетесь губами, руками, одеждой, телами. Ты вкушаешь сахарную пудру с шеи, а она поднимает за подбородок для поцелуя. Единственный вопрос — это снимет ли она жемчужное ожерелье, когда ляжет в твою кровать?