Управление мёртвыми. Дело № п/п 3

      — Как прошёл первый рабочий день после отпуска?       Видеозвонок по WhatsApp’y. Кайдановский курит на кухне, я в кровати одновременно смотрю телевизор и планшет. В рабочее время Кайдановский не звонит и не пишет, все разговоры после девяти вечера.       — Тяжело. Страшно представить, что со мной будет после двухнедельного отпуска. Рубен с семьёй уехал в Армению, меня развлекает Зина. Две недели я один в секционной с восьми до восьми. Ненавижу лето, — тушит сигарету, — летом трупы жутко воняют.       — Не забывай меня, ладно.       — Забыть? Странное пожелание. Я подумаю, когда нам встретиться. Дай день-два, чтобы влиться в работу. Чем займёшься завтра?       — Бабушку навещу, отвезу кое-какие вещи.       — С ночёвкой? — прислоняется плечом к спинке стула.       — Вряд ли, хотя кто знает.       — Она далеко живёт? Ты утром поедешь?       — В Измайлово. В двенадцать выйду из дома.       — Я завтра в первой половине дня еду на эксгумацию. Могу подбросить.       — Как хочешь. Мне не сложно на метро…       Мама заглядывает в комнату:       — По телефону разговариваешь? Я уж подумала с телевизором.       Сбрасываю видеозвонок, быстро печатаю: «Мама».       — Да мы быстро поговорили, — вынимаю наушники.       — Что говорит твой Андрей? — держит хуй бодрей. Она присаживается на кровать.       — Работы много на этой неделе, коллега ушёл в отпуск. Андрей не любит лето.       Для мамы Андрей — менеджер, офисник, айтишник. Познакомились на сайте знакомств, где я не сижу, просто приложение скачано, за выслугу лет получила VIP-статус. Встретились после недели переписки, выпили кофе, погуляли. Стандартная ситуация. Летний роман с красавчиком. Андрей — высокий, худощавый блондин в костюмах. Отдельное жильё, машина в кредит. Пришлось признаться, что иногда я не езжу на метро и порой ночую у него. Мама верит, у мамы нет выбора, а у меня — совести.       — Когда нас познакомишь?       — Мам, ты встречаешься с ним или я? Я знакома, тебе не обязательно.       — Я знала всех твоих мальчиков. Чем Андрей не заслужил моего любопытства?       Да, мальчик.       — Я хочу развеяться и взбодриться после учёбы в медицинском. Я не строю планов на серьёзность. Андрей не тот парень, с которым я свяжу жизнь. Я приведу его домой и скажу: «Вот он, мам, пап, знакомьтесь, Андрей, мы спим». Мам, мы просто спим и проводим время вместе.       — Для успокоения материнской души можно показать его фотографию и хотя бы познакомиться заочно по телефону?       Мама не слышала голос Кайдановского — сразу станет понятно, что на другом конце не двадцатишестилетний парень, а категория примерно «тридцать пять плюс».       — Смотри, — передаю телефон.       Папка с фотографиями под названием «Андрей». Незнакомый молодой человек в незнакомом офисе за компьютером. Блондинистый, с аккуратной бородкой, в рубашке с галстуком. На отдыхе предположительно в Испании или Абхазии. В спортзале перед зеркалом хвастается андроиду мускулатурой. Татуировочка орла на плече. Андрей симпатичный. Я не знаю Андрея.       — Я бы на твоём месте задумалась, — мама отдаёт телефон. — Весьма хорош.       — Одобрила? — со смешком.       — Не мне строить с ним отношения. Визуально приятный. Женат был, дети есть?       — Нет по всем фронтам. Он, — снимаю-надеваю чехол на уголок, — не хочет жениться, не хочет детей, не семейный человек. Поэтому, мам, какая серьёзность? Я сама-то не планирую семью до тридцати.       — Будь аккуратна, ладно? Девочка не глупая, знаешь больше меня, что происходит между парнем и девушкой в постели.       «В арке», — приходит сообщение, когда я собираюсь.       Лифт приезжает на первый этаж, со второго по лестнице бежит Артём с пыхтящей Бусей на руках.       — Ого! — чуть не роняю пакет.       — Ага! У неё живот болит, что-то схватила на улице, я выбегаю каждые пятнадцать минут. Откроешь?       Выпускаю их из подъезда, машу на прощание Артёму и взволнованной Бусе:       — Удачи!       — Ага, тебе тоже!       Чёрный Фольксваген в арке. Сажусь на пассажирское под моё «привет», кладу пакет на заднее сиденье к сумке-портфелю и кейсу.       — Что в кейсе?       — Кто это? — Кайдановский отпивает кофе из бумажного стаканчика.       — Что? Кто?       — Ты вышла с парнем. Кто он? Зачем улыбается тебе? Зачем ты улыбаешься ему?       — Эдик, ты о чём? — от шока или из-за жары не хватает воздуха.       — Повторяю: кто это? — глаза стеклянные, веки красные.       — Тёма, сосед со второго этажа. Закончил девятый класс. Срущего пекинеса не углядел? Это Акакий. Акакий что-то сожрал на улице. Ещё вопросы?       — Не ёрничай, — заводит машину, резко снимает с ручника. — Что мне думать? Я жду тебя, ты выходишь в компании улыбающегося парня и сама улыбаешься.       — Обыкновенная вежливость. Я пожелала удачи с Бусей, Тёма пожелал удачи мне.       — Кто такая Буся?! — взрывается.       — Пекинес, твою мать. Как можно не любить животное, чтобы назвать его Акакием? Ты ревнуешь меня на пустом месте. Тёме — шестнадцать, я на девять лет его старше. Когда он пошёл в школу, я сдавала ГИА. Он — ребёнок.       — А ты взрослая, — держит руль снизу кончиками пальцев.       — Да, блин, Эдик, я взрослая! Если б не была взрослой, ты бы меня не трахал! — тяну ремень безопасности, сдавливает. — Всё? Вопрос с ревностью закрыт?       — Нель, не выноси мне мозги школьниками, — тычет в телефон. — Назови адрес. Прекращай предменструальную истерику.       Нель.       — Не называй меня так, — слёзы скапливаются в уголках глаз. — Нелли. Меня зовут Нелли, а не Неля.       — По рукам, — двигает желваками.       — Не ответишь про кейс?       — Не важно, для работы.       К обеду я решаю остаться у бабушки на ночёвку. Давно не виделись, давно не сплетничали. В Измайлово я сто раз пожалела, что согласилась на помощь Кайдановского — лучше бы на метро поехала, нервы бы остались целее. По дороге мы молчали: он пыхтел, видимо, мужская менструация донимала, я не смотрела на него. На слабое «пока» раздражённое «пока».       — Неллюш, чем расстроена? — любимый бабушкин телеканал «ТВЦ». Не знаю ни одной передачи, ни одного фильма, ни одного знакомого человека. — С мальчиком поругалась?       Да, мальчик.       — Наверно, я много у него прошу, — лежу щекой на подлокотнике дивана. — Много хочу в голове и не получаю в реальности. Напираю. Наглею. Он не выдерживает, — как мои трусы, простите. — Чаще мне с ним хорошо, редко, — но метко, — невыносимо. Я начинаю разочаровываться в своих представлениях о нём.       «Вернулась от бабушки?» — пишет в 19:50. Оставляю сообщение на экране непрочитанным. Допустим, я в метро, допустим, занята. Я бегу к нему по первому зову, а он ревнует меня к подросткам. Взрослый мужчина. Я считала тебя самоуверенным, а ты разрываешься на атомы из-за вежливой улыбочки соседу или дружеской беседы с геем. Тебе недостаточно моих признаний. Действительно, я получила желаемое, наигралась, ты надоел. Проблема: как бы я ни обижалась, как бы меня ни задевали ревность и высокомерие — пройдёт время, я остыну, ты остынешь, мы сойдёмся. «Осталась на ночь», — отвечаю через полчаса.       — Выйди, — говорит тихо. — Я на детской площадке в домике.       От разлада до столкновения прошло два дня. Он проводил меня в светлом костюме без пиджака и галстука, а встречает в чёрных джоггерах, болотном свитшоте и сникерсах с песочными подошвой и шнурками.       — Давно так одеваешься?       — Когда прячусь. Это одежда Рогволда, а это тебе, — передаёт мороженое.       — Завтра на работу к восьми, а ты приезжаешь к полуночи непонятно куда.       — Побудь со мной, — просьба медленно приближается в три шага. — Я перегнул палку, — шуршит вторым мороженым. — Я несдержанный. Я напираю. Забываю о твоей уязвимости. Я резкий и эмоционально нестабильный. Привык к одиночеству, но время от времени мне становится дико в одиночестве. Ну чего ты? — сжимает плечо. Чего-чего? Я реву! — Перестань, — тепло обнимает. Мягкий свитшот впитывает мои слёзы. — Кулич порой сухой.       На пустыре, где часто гуляют собачники и дети после школы, влюблённые впадают в ночную романтику на огромной деревянной горке.       — Не люблю фисташковое, но с тобой оно вкусное, — он проводит большим пальцем по губе, указательным по челюсти.       — Ванильное слишком банальное, — укутываюсь в его свитшот, прижимаясь к боку.       — Кулич ску-у-у-учный, — обнимает за плечо, упирается подошвами в ограждение.       — Кулич тёплый. В кейсе были инструменты для эксгумации?       — Да, и специальная экипировка.       — Тебе не страшно заниматься этим? Рыться в земле, вытаскивать останки. Мало в секционной трупов?       — Я привык к ужасам. Рассказать подробности? — косится, откусывая «Стаканчик».       — А я потом засну?       — Я что-нибудь придумаю. Анекдотов не знаю, шутки не шучу, но приятности вспомню. В прошлом году пропала девушка, уехала на работу и не вернулась. Девушку нашли полмесяца назад захороненной на кладбище у морга. Неизвестная. По документам похоронили в конце марта. Родители потребовали эксгумацию для установления родства и последующего перезахоронения.       — Это она? Их дочка?       — Тест не готов. Визуально труп опознать невозможно, он на стадии жировоска.       — Фу-у-у, — морщусь, — ненавижу это слово, — перед глазами возникают картинки с лекции: фотографии серо-белой массы, покрытой гипсом. Ассоциации с тухлым сыром, старым мылом и твёрдым салом.       — Сапонификация. Так лучше?       — Да.       — У девушки в матке обнаружили плод. Жировоск в жировоске.       — Фу, твою мать! — неосторожно поднимаюсь. Хрипловатый смех тянет за руку обратно. — Я точно не засну!       — Заснёшь, — Кайдановский кладёт головой на бёдра. — Думай о хорошем, — прячет обёртки в боковой карман джоггеров. — Хорошие мысли приносят хорошие сны, — целует.       — И ты что-то говорил про меня, что я — извращенка, тащусь от вырывания зубов.       — Страшно, соглашусь, но что мне делать? Девушка не виновата, что стала потерявшейся, брюхатой, неизвестной и захороненной под крестом из палок. Я могу помочь ей и её родителям, потому что учился помогать людям. Все профессии важны, все профессии нужны.       — И проститутки, — прячу кисти в рукава.       — Не поспорю. Не пользовался.       — Смотри, звезда падает. Загадывай желание.       Кайдановский задирает голову:       — Лимпер, это самолёт летит, — Кулич, блять.       — Найди мне созвездия, — обнимаю себя его руками.       — Нашла о чём просить, — кряхтит. — Я в астрономии не разбираюсь. Звёзды — это светлячки на чёрном картоне. Уберёшь картон — светлячки улетят.       «Дай мне себя на выходные», — выходные начинаются в пятницу вечером. Даже не помылся после института.       — Я ни на что не намекаю, — возмущаюсь с талии, крепко обвивая широкую шею.       — Бумажная работа с утра до вечера, в секционную не заходил. Я не вонючий. Привередничаешь? — подбрасывает под ягодицы.       — Уточняю.       Новый отель, свежий номер, много мебели. Два выходных и много мебели. Фальстарт на прямых ногах в центре комнаты. Засиделся на работе за бумажками, разминает плечи и гениталии. Первая отметка — кресло. Решил посидеть, а то ножки устали. Невыносимость чертит семь белых полос под серебряной цепочкой вниз до груди. Чуткость кусает за соски и бьёт языком по ареолам. Вгрызаюсь в губы, отходя спиной к кровати.       — Усы оторвёшь! — переворачивается в падении.       — Сачкуешь. Снова снизу.       — Я после работы, мне можно, — придвигает к паху.       — Завтра что придумаешь? — склоняюсь к поцелую.       — Не выйду из номера. Заказывай еду сюда. Любую. Разрешаю всё.       За слова отвечает. Только высовываюсь в окно покурить и подышать душным воздухом, как Кайдановский затаскивает обратно в секс-марафон.       — Казалось бы, незначительная деталь, — проводит большим пальцем по родинке на лобке, — но в ней есть что-то притягательное. Она милее твоих кудряшек. Зачем побрилась налысо в прошлом семестре?       — Что бы ты заметил, — лежу поперёк дивана, ноги свешены. Кайдановский на коленях на подушке.       — Дурочка совсем? — задабривает поцелуем. — Не жалко было состригать?       — Жалко было, когда ты не заметил. Тогда я пожалела.       — Как под шапкой увидеть волосы?       — Они торчали.       — Не торчали, — придвигается ближе, примеряется.       — Зато у тебя торчит, — щекочу за левый бок. Я знаю его слабости.       — Лимпер, ты очень наблюдательная и обнаглевшая.       Заносчивость быстрыми толчками выбивает мокрую решительность. Я смачиваю собой Кайдановского, пачкаю подушку, вскрываюсь от стыда. Настойчивое продолжение повторно вгоняет в краску. Он вытаскивает, чтобы кончить блёклыми каплями на лобок, стучит плотным членом по половым губам и непочтительно вставляет до упора. Сперма внутри смешивается со струйным оргазмом.       — Заезжал домой после работы?       — Нет, взял вещи утром в пятницу, — натягивает хлопковые штаны. — Ничего не имею против тебя голой, но не буду светить членом перед курьером и тереться трусами о постельное бельё.       — Видимо, мы мыслим одинаково, — надеваю большую футболку. — Я не про член, — двигаю столик к дивану. Кайдановский не ест навесу или в кровати.       — Удивила, — закатывает глаза. — Когда ты спишь без футболки, мне сняться эротические сны, как ни повернусь, везде натыкаюсь на твою грудь. Скачешь по кровати? Совращаешь?       — Совращённый, — смелая.       Вечер проходит тихо и гладко. Я разговариваю с мамой, Кайдановский созванивается с Ваней. Слава богу, мама не просит прислать совместную фотографию или квартиру Андрея.       — Убери руку. Я засыпаю.       — Я как-то гладил пуделя, — массажирует голову, — эффект похожий.       — Как тебя называет Рубен?       — Старый пень, — обнимает сзади.       — Точное попадание.       — Я же не сказал, что мне не понравилось гладить пуделя, — целует в щёку.       Ночь проходит безмятежно и угодливо. Сладкая парочка приручила страсть и отдалась трепету. Кайдановский превышает уровни осторожности, обходительности, отзывчивости. Я верю в его любовь. Нежным сексом он показал, как любит меня.       — Ты скоро?       — Да не получается.       — Выходи тогда. Ушла на дорожку, пропала на пять минут. По каким дорожкам бродишь?       Конец выходных наступает в полдень воскресенья. У Кайдановского впереди уборка квартиры, кормление — хоть бы не сиськой — улитки, стирка-сушка-глажка костюмов.       — Заплутала, — выхожу из туалета. — Всё, поехали.       Он на диване нога на ногу, локоть на подлокотнике, пальцы у губ. Ванильный костюм с двубортным пиджаком, белая рубашка, коричный галстук в ромбик, коричневые высокие ботинки.       — Я заказал тебе такси, — другой голос. — Нам не по пути.       — Оу… — неожиданно, — тебе в другую сторону? — дауниха, сказано же «не по пути».       — Да, — встаёт. — Нелли, это всё.       — Что… ты о чём?..       — Прекращаем нашу связь, — заводит руки за спину. — Спасибо за выходные.       — За-за-за… — дыхание перехватывает, — выходные?..       — Эти и другие, за будни, дни, вечера и ночи.       — Мы расстаёмся?..       — Чтобы расстаться, — шаг вперёд, — нужно для начала встречаться. Мы не встречались. Мы проводили вместе время, поддерживали сексуальный контакт. Настало время, — время, — прекратить нашу связь.       Слёзы опережают интуицию.       — Ты меня не любишь?       — Нет, — нет, — и не любил.       — Ты трахал меня без чувств?       — Ты была мне интересна. Заинтересовала. Ты была загадкой, которую хотелось разгадать. Попробовать. Порадовать. Сблизиться, чтобы лучше узнать. Ты была развлечением. Я утолил любопытство. С меня достаточно.

оᴛ нᴀɯих ʙᴄᴛᴩᴇч ᴄᴧучᴀйных

оᴄᴛᴀёᴛᴄя нᴀ ᴨᴩощᴀньᴇ ᴦᴩуᴄᴛь, уᴄᴛᴀᴧоᴄᴛь

      — Я была… развлечением?.. — мокро под носом. Перехожу на крик: — Ты развлекался со мной?!       — Да, — спокойствие. — Нас связывал хороший секс. Почему тебя удивляют мои слова? Я предупреждал, что мы не станем парой, я не клялся в любви, ты не была моей девушкой. Ты сама придумала отношения со мной. Я не строил с тобой отношения. Это абсурд, — разводит руки, — я и ты. Нелли, ну какая любовь?       Жировоск вначале происходит в подкожно-жировой клетчатке живота, молочных желёз, ягодиц, конечностей и постепенно распространяется в глубину, охватывая все мышцы и внутренние органы, развиваясь в переднем средостении, вилочковой железе, воротах печени, перикарде, жировом костном мозге.       — Моя любовь! — крик со жжением в связках. — Я тебя любила! Я тебя люблю! Я не развлекалась с тобо-о-о-ой, — горло выталкивает всхлип.       — Это ничего не меняет. Спасибо за любовь. Так лучше? Я спал с тобой, потому что ты меня любила.       Поверхность тела покрыта легко соскабливающимися, неплотно прилежащими жирными чешуйками серовато-белого цвета, внешне и на ощупь напоминающими стеарин.       — Эдик, но ты тоже меня любишь!       — Для тебя я не «Эдик», а «Эдуард Карлович». Ты выдумываешь. Легко жить, думая, что я тебя люблю. Вытри сопли, не будь плаксой и грязнулей. Не обвиняй меня в своих слезах.       — Да ты же любишь меня! — вытираю нос тыльной стороной ладони. — Говорил, что любишь! Ты признался!       — Я не признавался! — громкое отрицание.       — Да ты же приехал… и сказал… Кули-и-и-ч, — слизь скапливается под языком. Кайдановский реагирует на «Кулича»: морщит нос от обыденности, не от неприязни. Он — Кулич и понимает это. — Ты приехал и признался в любви!..       — Когда?! — багровеет.       — После… после тусовки у Кирила, — всхлипываю, — и Тани. Ты приехал поздно… грязный, в салате, взял у Тани салат и испачкался в такси, перевернул тарелку… мы целовались на лест… — истерика граничит с икотой, — в подъезде. Ты стоял на коленях и при-ри-ризнавался в любви. На коленях… что любишь меня.       Он слышит это впервые. Мужчины не признаются в любви каждый день, для них достаточно одного раза. Девушка знает — хватит. Я поверила тому признанию. Кайдановский не повторял сказанных слов, потому что Кайдановский признаётся в любви однажды.       — Этого не было, — страдальчески вздыхает. — Лимпер, ты вновь выдумываешь! — трясёт кистями. — Я не помню, как добрался домой, а ты впариваешь любовь. Да если и было!.. — пол-оборота вокруг себя. — Я пьяный в говно! Ты ослепла тогда? — машет рукой перед глазами. — Отупела? Кто в пьяном состоянии признаётся в любви-и-и-и?! — кричит в лицо. — Кто верит пьяному, а? Нелли Лимпер?       Тупица Нелли Лимпер. Не стереть. Отправить и сохранить.       — Что у пьяного на языке, то у трезвого в уме… на тусовке ты заговорил о минете, а потом попросил сделать…       — Всё, ладно. Ты продолжаешь гнуть свою палку, я продолжаю грызть твою палку, — подходит сбоку. — Разговаривать не о чем, выяснять отношения, которых не было, нецелесообразно. Я тебя не люблю, — дёргает за предплечье, — я не хочу с тобой быть. На этом всё. Ступай своей дорогой, Лимпер, а я пойду другим путём.

и ᴛой дᴇʙочᴋи ʙᴧюбᴧённой

ᴨᴩᴇдᴀнной и ᴩᴀᴄᴋᴀᴧённой нᴇ оᴄᴛᴀᴧоᴄь

      От поверхности и полостей трупа, находящегося в состоянии жировоска, исходит резкий, неприятный прогорклый запах.       — Кулич… — задерживаю за руку, — не бросай меня, пожалуйста… Не уходи, не оставляй одну.       — Забудь меня, забудь всё, что между нами было. Не мучай себя. Включи мозги, отличница. Мы не будем вместе.       Он ушёл. Я осталась. Зря я пошла в медицинский, лучше бы отучилась на орнитолога.

зᴀбудь ʍᴇня

и оᴛᴨуᴄᴛи

ʙ ʍоᴇй дуɯᴇ

идуᴛ дожди

      Черты лица значительно искажены, что затрудняет идентификацию умершего.       Лучше бы меня вообще никогда не существовало.