Управление мёртвыми. Дело № п/п 3

      — Ребят, я тихо буду говорить, потому что Наташа спит, — предупреждает «Стасик» в Дискорде.       — Давно она ложится спать в восемь вечера? — спрашивает Кирилл.       — В последнее время у неё сонливость. Видел бы ты её на даче, с обеда до вечера в шезлонге: спит, загорает, ест, на кухню не загонишь.       — Как она после больницы? — выбираю наряд для Джейн Ромеро.       На даче Наташе стало плохо. «Стасик» на такси отвёз её в Москву. Угроза выкидыша — выдал секрет, Наташа сослалась на солнечный удар и жаркую погоду.       — Да ничего, ребёнок в порядке. Выкину, на хер, шезлонг, Наташу из дома не выпущу.       — Станислав Валерич, может, вам лучше не идти на выпускной? — Кирилл нажимает «готовность».       — Нет-нет, мы сходим. Наташа не пропустит выпускной. Быстро заберём диплом, она сфоткается, и пойдём домой.       — Эх, жаль, вас не будет в кафе. Что ж это за тусовка без Спирициной и Лета?       — Не переживай, мы пригласим раздолбаев на выписку.       Первые две катки катаем с рандомами. Нелли залетает в «ДБД» через полчаса.       — Дурацкое обновление, — ругается в Дискорд. — Что обновилось? Пятьдесят минут обновлялось, никаких изменений. Всем привет.       — Привет, роллерщица, — смеётся Кирилл. — Как ножка?       — Охрененно, не согнуть, не выгнуть. В туалет иду за минуту до поссать, чтобы не скакать сломя голову.       — Угораздило же тебя, — катка загружается. — Прям перед выпускным.       — Ага, сама в шоке.       Игроков переносит в «Мемориальный институт Лэри». Я за Джейн, Нелли за Мэгси, «Стасик» за спасателя деда, Кирилл за Дуайта.       — Писала в беседу, что не придёшь на выпускной? — Кирилл присаживается ко мне за генератор.       — Нет, не хочу позориться.       — Хотя бы КЭКа предупредила?       — А-гхм, — «Стасик» поперхнулся. Я промахиваюсь по скиллчеку. — Ой, простите, напугал.       — Тихо! — просит Нелли. — Ман рядом, я не пойму, кто против нас.       Иконка с дедом обводится белым ободком.       — Ой-ой-ой! — «Стасик» на «Спринте» пробегает мимо нашего генератора. — Ой, а вы тут? Ха-ха! Разбегайтесь. Это Крик.       Выпускной в час дня в актовом зале на пятом этаже. Относительно выпускной — выдадут дипломы, школьные аттестаты и скажут напутствующую речь. Формальное и необязательное мероприятие. Я бы пришёл и со сломанной ногой — когда выпадет возможность собраться полным или неполным составом группы? Через год на встрече выпускников? Через пять лет на встрече выпускников?       Погода позволяет ехать в автобусе в бриджах и футболке с красными перчиками. Я в костюме, а не в пижаме. Я не сплю в солнцезащитных очках и резиновых шлёпках. В шоппере футболка и брюки, чтобы переодеться.       «Не приедешь?» — пишу Жоре. Ответ поступает на следующей остановке: «Нет». Я бы хотел, чтобы он приехал.       Группа «Стасика» готовится к выпускному на пятом этаже, двадцать человек Кайдановского ютится на кафедре судебной медицины.       — Ни хера ты перец! — Кирилл лезет обниматься.       Он в бирюзовой пижаме с накаченной уткой на груди. Таня в огромной рубашке с рукавами три четверти и штанами с манжетами. Настя — зебра, короткие шорты, рубашка завязана на животе, патчи под глазами. Аня в белой пижаме с Микки Маусом и увлажняющей маске для лица. Дурдом, но мне нравится. Собрались не на выпускной, а на пижамную вечеринку. Дима в пижаме с тыквами крутит кудри Алёне в бабушкиной ночнушке в пол с рюшами на горловине.       — Смотрите, что у меня есть. Резиночка, — Настя строит на макушке пирамиду, — от бабули.       На столе «Стасика» и Кайдановского разложены ленты выпускников, на тумбе под стендом бутылки шампанского. В сентября на кафедре судебной медицины будет пусто и тихо без тридцать четвёртой группы.       — Внимание! — приближается из коридора. — Я иду!       — Она идёт! Ей дорогу! — кричит «Стасик».       Леопардовый топик на тонких бретельках, леопардовые шорты с вырезами по бокам, зелёные тапки-танки с красными звёздами на люках — подбирала под глаза.       — Господи, блять, что это?! — Кирилл запрыгивает в кресло Кайдановского.       — Паучки, — «Стасик» двигает стопами. Два чёрных паука с красными глазами и белыми клыками. — Не котик, — улыбается Тане, — но тоже неплохо.       «Стасик» в брюках, рубашке и галстуке. Куратор своей группы, друг нашей.       — Фига, как выпирает, — Настя подходит к Наташе. — Можно потрогать?       Покрасневшая Наташа гладит живот:       — Конечно трогай.       — Какой месяц?       — Третий. Ребёночек быстро растёт.       — Серёж, — «Стасик» передаёт пакет, — Георгию от Нелли за исправленную химию. Он поймёт.       — Окей, — неуверенно забираю, — отдам на работе.       На кафедру заходит Кайдановский в пижаме с Бэтменом и тапках с Бэтменом:       — Потрясающий карнавал. Где взять столько кроватей?       — У-у-у-у! Этой кафедре нужен герой! — Дима призывает подбодрить и смутить Кайдановского радостными криками.       — Бэтмен Вэла Килмера, — Кирилл указывает пальцами на грудь. — Узнал по костюму.       — Маликов, не спасу тебя от Джима Керри, — Кайдановский приглаживает вставшие соски. — Спирицина, колёс мало, ездишь на гусеницах?       — На руках Лета, — она облокачивается на плечо «Стасика».       Первая бутылка шампанского в помойке. Зачем пластиковые стаканчики, когда есть кружки? Пьём не чтобы нажраться, а ради поднятия духа.       — А где Нелли? — Кайдановский проходит испуганным взглядом по лицам студентов.       — Ногу сломала, — объясняет Кирилл с подоконника. — Неудачно упала, когда каталась на роликах.       — С ней… — губы поджаты, в глазах тоска, — всё в порядке? Перелом серьёзный?       — Голень, — Таня прислоняется к подоконнику, — гипс от пальцев до колена. Закрытый перелом. Нелли тяжело ходить. Она попозже заберёт диплом.       — А-а-м… — прячет взгляд. — Передайте мои пожелания скорейшего выздоровления, и чтобы… — протирает вспотевшую бороду, — впредь была аккуратна и не падала, — встряхивает голову. — Оставьте шампанское на потом. Идите курить кому надо, скоро начнётся церемония.       Курильщики пробираются к выходу через смех и одобрение дяди Саши и тёти Гали. Тётя Галя приехала из отпуска в университет попрощаться со студентами.       — Какой же ты — придурок, — голос Наташи у второго выхода. — Видеть тебя невыносимо. Как бы проехалась по наглой харе. Имеешь наглость про неё спрашивать!       — Мне теперь нельзя спросить про неё? — голос Кайдановского. Роюсь в шоппере в поисках сигарет. Как бы нашёл, но как бы из-за угла подслушиваю. — Я предполагал, что она не придёт, но не догадывался о сломанной ноге.       — Это типа ты переживаешь за неё? — тон с наездом.       — Я переживаю за студентку. Трое написало в беседу, что не явятся на вручение, она не предупредила. Что мне думать?       — Слушай, я не знаю, на какой ноте вы расстались. Она сказала, обоюдное решение, но её сейчас нет, и это намекает на хуёвое расставание.       — Ты прекрасно знала, чем это закончится. Вот чем! Мы не вместе! Всё! Вопрос закрыт! Достали обвинять меня во всех бедах. Я объяснил свою позицию в самом начале, не обещал ей «долго и счастливо». Ты понимала, что у нас ничего не выйдет, могла бы и образумить лучшую подругу.       — Охуенная позиция: после расставания винить влюблённую девушку. Я услышала тебя. Как был гондоном, так и остался.       — Спирицина, забываешься, — он злится.       — Я пойду с тобой в актовый зал под ручку только из-за уважения к преподавателю и куратору. Как человек, Эдик, ты ужасен. Общайся со Стасом. Моё доброе отношение ты потерял.       Кайдановский и Нелли встречались? Меня не глючило на свадьбе? Кайдановский бросил Нелли? А говорят у геев страсти-мордасти.       На груди вишнёвая лента с золотым «Выпускником 2020». Веду по лестнице Таню, серебряную «Выпускницу 2020». Впереди колонны Кайдановский с золотым «КЭКСом 2020», за левый локоть держится Наташа, за правый — Кирилл. Наташа на гусеницах танка, ёб твою мать, кружевная туника прикрывает короткую пижаму. Наташа в бигуди для химии. Проходим по четвёртому этажу ко второй лестнице, пробираемся к закулисью. В актовом зале три группы выпускников, ректор, проректор, преподаватели, кураторы. Девятнадцать олухов в пижамах и ночнушках во главе с таким же олухом-Бэтменом на сцене. Производим фурор.       — Ой, гляньте! — Аня показывает на дальний ряд.       Наш куратор с первого курса Светлана Викторовна с маленькой девочкой на руках.       Вручение затягивается, вызывают в алфавитном порядке. Тридцать вторая, тридцать третья, тридцать четвёртая группы вперемешку. Когда дойдут до буквы «О», я состарюсь и засну. Опоздавший привлекает внимание студентов и преподавателей. Молча извинившись, занимает свободное место у прохода. Он всё-таки пришёл. Жора подмигивает и приподнимает брючину — жёлтые носки с красными перцами.       На кафедре распиваем три бутылки шампанского. Кайдановский отказывается, Наташа не пьёт и не курит. Договариваемся встретиться в кафе в шесть вечера. Раздолбаи решают зависнуть у Тани и Кирилла. «Стасик» уезжает праздновать со своей группой.       Он ждёт у кафедры дерматовенерологии. Бежевые брюки, остроносые ботинки, отвратительно яркой сиреневой расцветки рубашка и ужасный розовый пиджак с размазанными кляксами на локтях. На занятия и в клинику одевается безукоризненно, но в другое время удивляет гардеробом из начала 2000-х. Я не стыжусь Жору. Встретил его по одежде, как это принято, но не разочаруюсь из-за экстравагантного пиджака.       — Ты приехал, — от волнения заламываю шлёпку.       — Не мог не приехать, — широкая улыбка. — Я поздравляю тебя и горжусь тобой. Добро пожаловать во взрослую жизнь, доктор Обухов, — подаёт руку.       — Я боюсь её, одному страшно. Не составите компанию, доктор Бруз?       — С удовольствием.       Он крепко обнимает. Дядя Саша на посту охраны не видит на мониторах, как Жора едва ощутимо целует в щёку.       — Повеселись сегодня. Ты заслужил, — отступает.       — Не присоединишься? Ребята и Кайдановский не будут против.       — Я лишний. Надумаешь, жду дома завтра вечером.       Заламывая руки, ударяю пакетом по ноге. Нелли!       — А-а-а, Жор! — его передёргивает от внезапности. — Чуть не забыл. Нелли передала благодарность за химию.       — А-а, ну да. Помню-помню. Не видел её на вручении диплома.       — Она… сломала ногу.       Я, Настя и Наташа в квартире Тани и Кирилла. Выдвинемся в кафе через полтора часа. Кирилл переодевается в джинсы с рубашкой, Таня с Настей в платьях. Я в пижаме просиживаю задницу на диване.       — Не передумала?       Наташа ест куриный суп. Проголодалась, сослалась на ребёнка.       — Не, Танюх, я к родакам, останусь у них до завтра. На хер мне танцы-обжиманцы, шум-гам. Не хочу снова загреметь в больничку. Стас вернётся пьяным, вонючим, весёлым. Берегу здоровье смолоду и не намерена вдыхать аромат набуханного мужа. Он у меня прекрасный, не спорю, не запрещаю Стасу гулять на выпускном. Оторвётся, а я отдохну от него.       Переодевшись в серо-синюю футболку и кирпичные чиносы, надушившись духами Кирилла — отлично, от нас одинаково пахнет «Хуго Боссом» — я готов к продолжению выпускного. Завешанный шторами зал и заставленный лёгкими закусками и сытными блюдами огромный стол в небольшом кафе. Серьёзные напитки, сладкие вина, тихая музыка. Алёна осталась в бабушкиной ночнушке, Дима сменил пижамную рубашку с тыквами на майку. Половина группы поддатая — замечательно съездили в парк Горького, вторая половина держится бодрячком. Кайдановский отказывается садится во главе стола, занимает место напротив меня. Классические брюки в белую клетку, ботинки из чёрной кожи, бежевое поло с расстёгнутым воротничком, джинсовый пиджак, очки и часы с металлическим ремешком. То ли уставший, то ли в удручённом настроении.       — Тоже гуляли в парке? — спрашивает Кирилл.       — Нет, дома был. Что я, парков не видел?       — А Станислав Валерьевич отмечает в парке Победы.       — Купается в фонтанах? Лета может. Спирицина почему не приехала?       — Навещает родителей и не ждёт пьяного мужа, — отвечает Таня.       Первый и адекватный тост произносит Кайдановский:       — Во-первых, я вас поздравляю, — в руках бокал с красным вином. — Вы все без исключения добились успехов. Я не разделял студентов на «отличников», «прогульщиков», «любимчиков», «отстающих». Одинаково любил каждого, переживал на экзаменах, следил за достижениями, поддерживал, как мог, в трудную минуту — то есть никак, потому что не умею, но это моя личная оплошность. Как говорится, на ошибках учатся. Во-вторых, я желаю вам удачи в жизни и на работе. Пожалуйста, не переносите невзгоды из одного в другое. Мой совет: вспоминайте только хорошие моменты из учёбы в медицинском, на плохие не хватит жизни. Не бойтесь обращаться к учебникам и теории, у врачей память не резиновая. Это не страшно, когда мы что-то забываем или в чём-то сомневаемся. В-третьих, — поправляет очки, — простите меня, что не стал другом, взрослым товарищем, к которому вы обратились в тяжёлую минуту. Я никогда не был куратором, никогда плотно не общался со студентами. Я буду помнить вас всегда, вы на фотографиях в рамках. С вашего позволения, я бы хотел сфотографироваться и поставить новую фотографию на полку к новогодней у ёлки, — кончик носа краснеет. Заплачет? — В жизни всегда что-то происходит впервые. Вы, тридцать четвёртая, — моя первая группа. Других после вас не будет. Если в следующем учебном году мне поступит предложение курировать, я откажусь, — прикладывает руку к груди, — обещаю, кладя руку на сердце. Мне не нужны другие, новые студенты. КЭКС выпустился с тридцать четвёртой, — поднимает бокал выше головы. — Я вас не забуду.       Кайдановский — очень сложный человек. Найти общий язык с нелюдимым, взрослым мужчиной почти нереально, если он сам этого не захочет. Кайдановский пересекался со студентами только на парах в понедельник и на сессии, потом добавились вторник и двадцать три олуха. Немногословный преподаватель по судебной медицине оказался ворчливым и строгим, заботливым и сентиментальным. За девять месяцев Кайдановский стал нам ближе «Светы» за пять лет. Если меня спросят через десять лет: «У кого ты учился в университете?», я отвечу: «У Кайдановского, но для нас он был КЭКСом».       Плохой человек не обнимет и лично не поздравит каждого после экзамена. Плохого человека не расцелуют в слезах после тоста.       Мы фотографируемся в зале, на улице, полным составом и группками. Последняя фотография в «кармане», скоро она встанет на полку с «фото на память», но там не будет Нелли и Наташи. Я понятия не имею, что чувствует Нелли, пролистывая новые фотографии в беседе. Тайна четырёх: Нелли, Кайдановский, Наташа и наверняка «Стасик». Любовь — это не всегда про счастье. Вряд ли Кайдановский вспомнит через десять лет о несчастной любви Нелли Лимпер — совет вспоминать только хорошее. Он чувствует вину или я пытаюсь оправдать его. Студенты веселятся, куратор грустит. Допустим, из-за выпускного и привязанности к студентам. Сделаю вид, что повёлся на уловку.       Трезвый «Стасик» в тапках-пауках приезжает в девять вечера.       — Лета, ошибся группой, тут нет твоих.       — Я приехал поздравлять твоих! — плюхается на соседний стул к Кайдановскому. — Не занято? — смотрит по сторонам. — Я займу. Что пьёшь и ешь?       — Вино, мясо с овощами. Налить тебе? Попросить порцию?       — Я не скидывался, но угости меня.       — Перестань, — хлопает по плечу, — мои дети тебя любят.       Вечер приносит медленные танцы и смешение духов. Девочки танцуют с преподавателями, судебный медик танцует с судебным медиком. Из обрывков фраз я распознаю предложение «Стасика» поговорить о «той, кого нет на выпускном» и отрицание Кайдановского: «Я не желаю о ней говорить».       Наутро приходит уведомление в WhatsApp’e: «КЭК покинул группу». На этот раз он не вернётся по приглашению Наташи. Куратор однажды, куратор навсегда на фотографиях в рамках.       Некультурно идти к Жоре с пустыми руками. Соседка часто дарит моей маме чайные и конфетные наборы за то, что она меняет пятитысячные купюры. Поглаженные брюки — в жопу стрелки — чистая рубашка, чистая голова, коробка трюфелей и чайный набор для церемоний. В сумке керамический заварной чайничек, пиалки, подставка со сливом круче, чем в ванне, и хренотень с травами. Красиво и охуенно. К встрече с матерью возлюбленного готов. Слишком пафосно.       Дверь открывает пожилая женщина маленького роста. Короткие седые волосы, тяжёлые мешки под светлыми глазами, старческая кожа свисает с щёк и подбородка. Улыбается вставными зубами относительной свежести. Серёж, чего ожидал? Жора — ровесник твоих родителей, не удивительно, что его мать — ровесница твоей бабушки.       — Здравствуйте. Сергей, — руку не подаю, в руках охрененная сумка с охрененным набором для церемонии и коробка трюфелей.       Позади женщины узкий коридор, из-за угла выходит Жора.       — Привет! — складывает ладони под подбородком. — Мы очень рады тебя видеть!       Вот он! Вон он! Гей! Гею-га! Вне дома приличный, дома открытый до невозможности. Постыдился бы матери, я, например, немного стыжусь при маме жеманиться. Жора в заляпанной жиром футболке — мой дедушка носит похожую, когда вместо сборки мебели занимается её поломкой — широких штанах с лампасами и тапках на танкетке. Ну и тощий же ты.       — Ой, как приятно, Серёж, — Жора забирает подарочный набор и коробку конфет. — Мама любит всякие такие штучки. Это же для мамы, да? — ругается или посылает правильный ответ взглядом?       — Да-да! — после заминки.       — Вы не познакомились? — крутится-вертится шар голубой! — Моя любимая мамуля Глафира Михайловна, — приобнимает одной рукой, прижимается к виску. По росту мать дышит ему в пупок, мне — в грудь. — Серёжа — мой коллега и ассистент. Серёжа — мой друг, — подчёркнуто отдельно.       Глафира — это же Глаша? Баб Глаша? Как корова. Мне уже пора бежать или подождать немного? А чего ждать? Убойного пиздеца?       — Приятно познакомиться, — подаю руку. Не заразишь старостью и сморщенной кожей?       Она в древней рубашке с завёрнутыми манжетами, старушечьих бриджах с завязочками по бокам и тапках на танкетке. Бабка в туфлях. Серёж, в следующий раз влюбись в мужчину помладше, чтобы не знакомиться с бабушкой.       — Пойдёмте поужинаем, чаёк выпьем. Георгий много о Вас рассказывал.       — Да Вы что… — кошусь на Жору, тот в улыбке и экстазе.       По комнатам не хожу, оглядываю быстренько коридор и ванную с туалетом. Конченный долбоебизм. Нет, ну вроде норм, но ремонт явно не помешал бы. Паркет отциклевать или хотя бы закрыть черноту ковром, сменить пожелтевшие обои, разбить самодельные антресоли, помыть хрусталь на люстре. В ванной меня настигает шок при виде мыльницы с тремя кусочками друг на друге. Кручу кран — кран гудит. В пизду, поломаю к херам. Везде трубы-трубы-трубы, огромные трубы и стиральная машинка доисторического времени без дисплея и крутящегося барабана. Как стирать-то? На настенной плитке полустёртые картинки мультяшных героев советского периода. Лично мне страшно мыться в ванне без шторки.       Направо по коридору кухня. Полный набор кухарки без микроволновки и со сковородами в духовке. Полутораметровый холодильник с наклейками от жвачек, на подвесных ящиках гжельский завод, под потолком натянуты верёвки для сушки белья. Я в жопе и ахуе.       — Серёж, присаживайся.       Прямоугольный стол и три стула. Кухня настолько маленькая, что не развернуться, не повернуться, не бзднуть, не пёрднуть. Часто моргая, опускаясь на стул рядом с Жорой, отгоняю веками подступающую панику, потому что на ужин тушёная картошка с мясом, морковкой, луком и укропом. Мне пизда. Я терпеть не могу тушёную картошку с мясом и морковкой, бабушка в детстве закормила. На закуску чёрный и белый хлеб, в качестве напитка — прозрачная вода. Если вы бедно живёте, зачем приглашаете в гости?       — Мама очень вкусно готовит. Мама варит прекрасные супы, мой любимый — рыбный.       Глаз дёргается, вилка в пальцах дёргается. Я шестнадцать лет не ел рыбный суп, потому что пошёл он на хуй! Мясо с картошкой плавают. Слабо было налить поменьше воды в тарелку? Бргх-х. Подави рвотный рефлекс. Ты в гостях, лицо посчастливее сделай.       За невкусной — по моим критериям — едой важные разговоры. Глафира Михайловна называет Жору исключительно «Георгием», о его отце вспоминает со слезами обиды. Жора — долгожданный ребёнок для Глафиры Михайловны и ненужный для Альберта. Памятник ей за порядочного сына. Тема ориентации за столом не поднимается. Мать принимает сына, мать понимает, что я не просто друг и коллега. Тема прошлых отношений Жоры и гостей до меня не затрагивается. Мать гордится сыном, сын восхищается матерью. По сути кто есть у Жоры и Глафиры Михайловны? Заработок полностью на мужчине, уют на женских плечах. Жора не покупает продукты, не стирает одежду, не готовит. «Зачем, если мама лучше меня знает, что покупать в магазине, умеет готовить и стирать?» Простая политика: не лезь туда, куда не знаешь. Другое дело: Жоре — сорок семь в сентябре, Глафире Михайловне — семьдесят три. Я жалею свою бабушку, нужно ли говорить, что я жалею и Глафиру Михайловну? Вопрос ремонта мне понятен: заработка хватает на косметическую отделку, но Глафира Михайловна считает, что у них в квартире «шикарно». Старых людей не переубедить.       Перед чаем Жора проводит небольшую экскурсию. Межкомнатные двери рассыпаются, батареи-гармошки, окна не открываются полностью, подоконники потрескавшиеся. Банально в жару у Брузов нет ни кондиционера, ни вентилятора. Глафира Михайловна спит на односпальной кровати, Жора — на диване-книжке. По вечерам раскладывает, по утрам складывает, ночью стучит костлявыми коленками в стену. В комнате скромный двустворчатый шкаф для костюмов и рубашек, на полу выцветивший ковёр — не грязный, не пыльный, ему пора на помойку. Нет компьютера, на письменном столе маленький телевизор с «жопой». У меня вопросы к пианино и компакт-дискам.       — Играешь? — провожу по пыльной крышке.       — Давно не играл. Я закончил музыкальную школу. Это пианино в четыре раза старше меня. Оно очень старое, сейчас подобные не продают, на таких не играют. Реставрация дорого стоит. Пианино — экспонат, неотъемлемая часть моей скромной жизни.       — Понятно, — прислоняюсь к стене, — не сыграешь. Я бы с удовольствием послушал.       — Серёж, оно не работает. У меня рука не поднимается выкинуть его.       — Любишь музыку? — киваю на стопки дисков.       — Обожаю. Не скачиваю на телефон, другой звук. Магнитофон не работает, — поднимает взгляд на грязно-серый магнитофон «Philips».       — Что слушаешь?       — Всё, но душа лежит к эстраде. Мама смотрит «Улицы разбитых фонарей», а я подпеваю заставке.       — По-моему, лучшая песня Пугачёвой.       — Мальчики! — Глафира Михайловна зовёт из кухни. — Чаёчек!       — Пойдём? — Жора вежливо выпроваживает из комнаты.       — Я уеду после чая, — он меняется в лице. — С моей стороны некрасиво долго засиживаться.       — Я сказал маме, что ты останешься. Не останешься?       Я морально не вынесу ночь в неприветливой квартире. Дышать пылью и дряхлостью? Скрипеть стульчаком и шуметь краном в раковине? Моя бабушка назовёт меня изменником за ночь у чужой бабки.       — Диван в твоём распоряжении. Я лягу на пол, если тебе некомфортно со мной на диване.       — Жор, дело не в комфорте. Ты, я, за стенкой твоя мать.       — Не понимаю.       — Проехали, — выхожу в коридор.       — Стой, — хватает за руку. — Ты не готов к сексу со мной?       — Какой секс? — шепчу. — У тебя мать за стенкой, у меня как бы тоже квартира не пустая. Я представлял наш секс на нейтральной территории. Мне сложно, — отвлекаюсь на масляное пятно на футболке. — Я беру на себя активную роль. Извини, но я не могу… так, — обвожу руками комнату.       — Я огорчил тебя. Понимаю. Проблема не в моей пассивности, а в целом во мне. Ты не принимаешь меня.       — Жор… — вздыхаю, прикрыв глаза. — Твоя мать ждёт, некрасиво задерживаться.       Трюфели и сладкий чай с лимоном. Первый секс с девушкой обернулся провалом — я не возбудился. Активист-неудачник. Мне нравится Жора, хочу попробовать с ним, ради Жоры согласен на новую роль. Я влюбился в доброту и честность. Что у него в семье, обижен ли он на отца, в чём испачкана футболка и на каком рынке куплены штаны с лампасами, мне, откровенно, наплевать. Жора надеется и верит в меня. Старое пианино легко починить.       — Не против, если я задержусь до завтра? — накрываю сморщенную руку. — Утром мы с Вами устроим Георгию чайную церемонию.       Глафира Михайловна целует на ночь Жору и закрывается в своей комнате, нарочно делает телевизор погромче.       — Ты понравился маме, — Жора разбирает диван. — Она любит вежливых и решительных мужчин. Ты предупредил свою маму, что остаёшься у меня?       — Нравятся тебе курильщики или нет, я пойду покурю. Запах и вкус заем трюфелем. Выключи свет в комнате. Если опозорюсь, то в темноте.       — Я нейтрально отношусь к курильщикам. Привкус сигарет не отпугивает.       Жора притягивает сексуально. Организм правильно реагирует на привлекательного мужчину — правильно в нашей «сфере». Без его помощи я не справлюсь. Возбуждение одного зависит от возбуждения другого.       Подступающий вечер пробивается в приоткрытое окно. Опозориться в темноте не получится. Жора в боксерах сидит на краю дивана. Бледная кожа в веснушках на плечах, на груди редкие рыже-серые волосы. Без очков он похож на беззащитного мужчину, с женскими бёдрами мне далеко до актива.       — Я поверю в себя, если ты доверишься мне. Будь со мной честным. Я не смогу без твоей поддержки.       Для консервативного мужчины секс не начнётся без поцелуев. Я припечатан руками и губами к жёлтым обоям с облысевшими берёзами. Возбуждение просыпается в сердце. Длинные пальцы опускают на пах утопическое предчувствие. Я сравниваю нас: в Жоре больше пассивности, чем во мне, много женственности и лукавства. Мужчина зарождает в мужчине решительность. Если один мужчина раздевает другого мужчину, секс последует незамедлительно.

ᴏɢ ᴊᴇɢ så ᴛʀæᴛ ᴋɪᴅ

ᴅᴜ ᴛʀæᴋᴋᴇʀ så ꜰᴇᴊᴛ ɪ ᴛʀøᴊᴇɴ

ɴᴜ sʟɪᴘᴘᴇʀ ᴅᴜ sɴᴀʀᴛ ᴍɪɴ ᴀʀᴍ

ᴇʀ ᴅᴇᴛ ꜰᴏʀ ᴍᴇɢᴇᴛ ꜰᴏʀ ʟᴀɴɢᴛ

      Я привык быть снизу и послушно принимать. Удовлетворение для меня представляется обоснованным подчинением и жёстким контролем. Я впервые затыкаю рот партнёру, впервые трахаюсь под «Секрет на миллион» и голос тёзки Лазарева. Быть за костлявой мужской спиной сравнимо с обладанием «БАФТА» за лучшую мужскую роль, исполненной женщиной. Я — инопланетная Тильда Суинтон, Жора назвал бы меня неповторимой Агузаровой. Кстати, она жива? Уточню утром. Последствия моей любви — учащённое дыхание и слабые стоны Жоры у стенки. Короткий перерыв всасывается через губы. Последствия любви Жоры накрывают тело вторым слоем кожи. Мы жертвуем принципами во имя справедливости. Два секса, две пары ролей, два ряда клавиш — чёрные и белые. Я не горжусь универсальностью, я удовлетворён универсалом, в недалёком прошлом пассивом. Любовь делает нас чудаками. Я засыпаю с любимым мужчиной под приятный треск старинного пианино.