Глава 58. Травма верхнедемпферного пианино
27 августа 2025 г., 15:00
Примечания:
* Эстетика «Обрузиков»: Nephew — Cigaret kid
Разбитое сердце не закрыть каменной плитой. Я не пытался. Три года зашивал кровоточащие края нитками из углеводородного радикала, пять лет преодолевал путь от угнетения до подавленности, от тоски до тревожности, от боязливости до безразличия. Частная клиника предложила мне полезную работу и корректную должность. Я пользуюсь её плодами добрых семь лет. Городская поликлиника — хороший старт для молодого дерматовенеролога. Я не разделял мужчин и женщин, я изучал под микроскопом результаты их беззащитной любви. Педагогика — хорошее приложение на сенсорном экране рассудка. В педагогику нельзя окунуться с головой — незамедлительно потеряешь здравый смысл. Педагогика портит людей и не прощает ошибки. Меня простили по чистой случайности.
Он приходит к одиннадцати в лёгких карго фисташкового цвета, красных конверсах и белой футболке. Его аксессуары — «авиаторы», шоппер с принтом гуся в очках и надписью «Gussi», плетёный браслетик и браслетик с бежевыми бусинками, держатель с двумя стаканами.
— Доброе утро, — он поднимает «авиаторы» на макушку.
— Замечательное у тебя утро, раз приходишь к одиннадцати, лично я встаю в семь, — перебираю результаты анализов. — Дома не сидится? Скучно в каникулы?
— Сливочный ванильный, — ставит стакан на стол, — сэндвич с индейкой и сыром, — разбирает шоппер, — парфе с вишней. Остальное мне, — располагается на кушетке.
— Дома принципиально не завтракаешь? — отпиваю фраппуччино. — На меня тратишь деньги родителей.
— Не умею откладывать. Деньги дарят, чтобы их тратили, я зарабатываю у тебя деньги, чтобы тратить их же на тебя, — вытаскивает из упаковки ролл-сэндвич по запаху с моцареллой и песто.
— Именно поэтому я запретил работать в каникулы, ещё наработаешься, Серёж, сентябрь не так далеко, как кажется.
— А я подумал, ты пожалел меня, — хитрая улыбка присасывается к трубочке. Серёжа без ума от зелёного Маття и взбитых сливок. — Помнится, ты говорил из серии: «Серёж, ступай на заслуженный отдых».
— Верно, — откладываю на край стопку анализов. Сэндвич оставлю на обед, от сладкого ни за что не откажусь. — С сентября начнём работать в четыре руки, но в понедельник, вторник и пятницу ты один за двоих.
— Потрясающе, — капли с пальцев падают на карго. — Ты работаешь два дня в неделю, а я — пять! — ударяет по коленке.
— Набирайтесь опыта, доктор Обухов, — расслабляюсь в кресле, закидываю ногу на ногу. — У меня к сорока шести годам опыта вот столько, — ставлю ладонь над головой.
— Много писек сегодня глянул?
— Не говори так, — на языке йогурт и гранола, — не высмеивай гениталии. Я не потерплю подобные выражения в своём кабинете.
— Прости, — приподнимает охлаждённый напиток. — Вне работы тоже нельзя называть пенисы и вагины «письками»?
— Вне работы говори и делай что угодно. Одиннадцать на стрелках, — указываю на настенные часы, — понедельник, — на календаре цифра «6» в красном квадратике. — Доедай, допивай, надевай халат и вперёд на службу любви.
— Чур я в лабораторию, — Серёжа выкидывает упаковку из-под сэндвича.
— Размечтался, — гранола на зубе хрустит. — Халатик, перчаточки, и подготовь побольше пробирок. Аккуратненько мазочки бери, угу, — киваю. — Мужчины — нежные натуры на приёме у венеролога.
— Да, блин, Жор, — взъерошивает волосы, надевает на футболку халат, — у меня пальцы толстые, у тебя — длинные и тонкие.
— У меня руки пианиста, — но судьба даровала мастерство фаготиста.
Одинаковая ориентация сближает. Двум мужчинам беспрепятственно найти общий язык и интегрировать атмосферу в кабинете. Гетеросексуальность обсуждает женские формы на шесте по случаю мальчишника или удачной сделки в бизнесе. Гомосексуальность направлена на поиски расхождения и единения. Не все традиционные мужчины предпочтут одну женщину, не все нетрадиционные мужчины придут к комбинации. Пятнадцать лет назад я запретил личному протискиваться в медицину и педагогику. Моё сердце разбито пятнадцать лет. Каменная плита не подойдёт, она до конца раскрошит хрупкое сердце.
— Жор?
— Что?
Серёжа не обедает в тишине. Мама купила вкусный творожный сырок в вафельном рожке. Мама потрясающе готовит, выбирает лучшие продукты на рынке, будит меня по утрам и собирает на работу.
— Расскажи почему сделал перерыв в педагогике.
— Говорил же, потому что разочаровался в людях. Я ушёл из-за предательства дру… друзей. Дружишь с людьми не первый год, а они за секунду предают тебя, не давая шанса и слова вымолвить, — а потом смеются за спиной и в лицо.
— Я назвал причину почему пришёл к тебе на приём.
— Благодарствую, я ценю откровенность в людях, — сминаю обёртку от сырка, отвлекаюсь на карточки пациентов. Серёжу разбирает поговорить на личные темы — на мои заколотые табу.
— Что мне сделать, чтобы ты стал со мной откровенным? — сидит, как прилежный, на кушетке. Отработал три часа, осмотрел пять пенисов, обсудил пять осмотренных пенисов не на тему заболеваний, а на тему длины, мягкости, кустистости паховой области. Доволен.
— Что тебя интересует? — переплетаю кисти на столе.
— Кто тебе запрещает влюбиться? Кто забрал право любить?
Мне было двадцать девять, когда я встретил его в студенческой курилке. Рост выше среднего, родинка над левой бровью, жгучий брюнет с кристальными голубыми глазами и грубыми шрамами на щеках и губах. Он хотел стать инфекционистом и не догадывался, что являлся верблюжьей оспой. Мир победил болезнь в 1980-м. Я не вакцинировался.
— Мысли о нём по сей день вызывают головные боли и тошноту, — сглатываю горькие воспоминания о его поцелуях. — Я работал на двух работах, потому что чрезвычайно не хватало денег. Мама работала в швейной мастерской, отец бросил нас до моего рождения. Я встретил его в университете, — надеюсь, Серёжа понимает, что речь не об отце. — С первого взгляда ясно, кто он и кто я. Он скрывает ото всех ориентацию, безуспешно бегает от влюблённых студенток, опаздывает на пары из-за курения. Я открыт для общения и не стесняюсь склонностей.
Он игнорирует меня на парах, избегает на лестнице, собачится с завхозом из-за сменной обуви, выпячивает нижнюю губу и вытирает большим пальцем белый шрам. Два месяца игры в отвержение. Я слышу его кашель в курилке и низкий голос на чужих лекциях. Валентин, девятнадцать лет.
— Наша связь продлилась три года. Мы защищались халатами студента и преподавателя, а после пар зажимались. Я отдавался ему, как течная сука.
В двадцать девять я был падким на красивых мужчин. Ему нравилась гладкая кожа на лице, поэтому я брился раз в три дня — чтобы нравиться, чтобы принадлежать в подвальном туалете на пятой паре. Я любил его по своей совести, без угроз и манипуляций.
— Почему ты его полюбил?
— Я выбираю партнёра по степени увлечённости. Если мне есть о чём поговорить с ним, я сближаюсь. Неинтересных мужчин сразу отклоняю. Пары фраз в день достаточно, чтобы подпитывать моё внимание. Меня покорили его голос, фигура, невыносимые поцелуи. Я потерял превосходство преподавателя. Встречаясь с ним на перемене, я рдел и трепетал.
Он отказывался отвечать на мои вопросы на семинарах и прогуливал лекции. Молчание было его привлечением. Губы не двигались, шрамы кричали. «Валентин, прогуливаете пару?» — вопрос наедине в студенческой курилке холодным январём. Он выдохнул дым в лицо и покрасовался шрамами: «Сенбернар. Мне было восемь». Я влюбился в некрасивые шрамы, родинку над левой бровью и ледяные глаза. Он искушался предъявленными податливостью и добродушием.
— Мы расстались… отвратительно, — хмурюсь. — Я изначально не понял, что происходит. Косые взгляды, смешки, осуждение, непристойные жесты на лекциях. Студенты сговорились, сосали чупа-чупсы, другая группа прерывала занятие шлепками и стонами, — тру пальцы. — Скачали неприличные звуки на телефоны и изводили меня.
Он тоже сосал чупа-чупс и смеялся, отзеркалив на конфету мои язык и губы. Крахом стала фотография на двери аудитории: опухшее лицо в профиль со следами спермы. На кафедре я обнаружил фотографию покрасневших ягодиц.
— Он выставил на всеобщее обозрение наши отношения, — снимаю очки. — Себя не показал на фотографиях, продемонстрировал мои возможности и последствия своей любви. Адекватное восприятие гомосексуальности преподавателя обратилось в открытое неодобрение. Меня подозревали в распутстве, — отворачиваюсь от Серёжи, прижимаю кулак к губам, чтобы не заплакать. — Я не распутник, ни к кому никогда не приставал. Клевета, — закрываю глаза. — Преподаватели и студенты донесли на меня. Коллеги, — выплёвываю горький сигаретный поцелуй, осевший дымом в лёгких. — Мои друзья меня же предали. Я продержался неделю, успел написать заявление на увольнение по собственному желанию. Зарёкся не возвращаться в педагогику.
Я наскучил ему. Любовь живёт три года по Бегбедеру, а её последствия не залечиваются пятнадцать лет.
— Почему он так поступил с тобой? — Серёжа напротив стола в распахнутом халате.
— Потому что не любил, — смахиваю слёзы с ресниц. — Сдал «автоматом» экзамен и дело с концом.
Он меня любил. Любил и после экзамена, любил три года, а потом разлюбил. Почему же пятнадцать лет моё сердце разрезано улыбкой со шрамами на губах?
— Можно? — в кабинет заходит пациент.
— Здравствуйте. Проходите, присаживайтесь, — приглашаю к столу. — Сергей, — киваю на халат. — Поработаю в лаборатории, — забираю очки и карточки пациентов.
Я не поздравил его со сдачей экзаменов и защитой диплома, не проводил в последний путь на выпускном. Валентин умер в двадцать семь на отдыхе в Бангкоке, тело не захоронено в Москве. К тому моменту прошло четыре года, как я прервал педагогическую деятельность. Я обещал не плакать по нему, но не сдержался.
— Жор? — Серёжа принёс образец для исследования. — Жор?.. — тише.
Он вцепляется со спины, как клещ. Обвивает руками грудь, ногами — живот. Слёзы не прекращают литься. Тонкий запах сигарет из успокаивающего «м-м-м» на ухо. Сенбернар не покусал Серёжу в восемь лет. Валентин ни разу не видел, как я плачу. Серёже не понравилась подаренная рубашка, но он надел её на свадьбу.
— Я не хочу вновь затрагивать неприятную тему, — он вешает халат в шкаф. Короткий рабочий день в каникулы подошёл к концу. — Однако знай: я на твоей стороне. Со мной всякое случалось, разные мужчины попадались на нелёгком пути. Будь я на твоём месте, забылся бы в мимолётных связях.
— Не удивил, — приподнимаю уголок рта.
— Но ты так не сделал.
— Нет, — задвигаю ящик с карточками особых пациентов. — Я не боюсь секса и мужчин. Я ощутил на себе последствия безалаберной любви.
Мадам Бут присоединилась к неоднозначным пациентам. Её карточка не единственная с диагнозом «бесплодие», но единственная, кто опровергнет вердикт естественным методом. Интересный случай, уникальный в своём роде.
— Разбитое сердце хуже положительного результата?
— Мне не разбили сердце, — кладу на кушетку сложенные пелёнки. — Я зашил его толстыми нитками.
— Жор, я не склею разбитую вазу, из-за невнимательности не угляжу пылинку…
— А? Что?
Белая футболка заправлена в карго, «авиаторы» торчат из кармана, шоппер в кресле без спинки. Серёжа уходит задолго до заката и возвращается после рассвета. Завтра увидимся. Я прошу тебя отдыхать, а ты вновь и вновь приходишь с ванильным кофе и вишнёвым парфе.
— Я вёл себя ужасно на свадьбе Спирициной и Лета. Перепил, не выдержал. Ты перепил.
— О чём ты? Серёж, я ничего не помню, действительно, увлёкся шампанским. Наутро от мамы получил выговор, — тру морщинистый лоб. — Хотя… — показываю на него пальцем, — помню, как ты поймал букет невесты и передал Тане. Благородный жест настоящего мужчины.
— Я признался тебе в любви, — терзание на лице, — кричал о любви, а ты меня не слышал. Не осмелился по трезвости, не контролировал себя. Жор, я не хочу тебя обидеть. Ты мне нравишься, но вряд ли у нас что-нибудь получится.
— Спасибо за правду, — киваю с широко раскрытыми глазами. — Ты — хороший парень, Серёж, — добавляю с улыбкой: — Когда не выпиваешь, а когда выпиваешь, влюбляешься не в тех мужчин.
— Я осознанно в тебя влюбился, — в светло-карих глазах самоистязание. — Не жалею.
— Но у нас же, — в нерешительности, — ничего не получится, ты сам сказал.
ᴋᴜ ᴠɪ ᴍåsᴋᴇ sʟå ʏᴀᴍᴀʜᴀ ʙᴏʏ ɪʜᴊᴇʟ
ʜᴠᴀᴅ sᴋᴀʟ ᴅᴇʀ ᴛɪʟ
sʟå ʏᴀᴍᴀʜᴀ ʙᴏʏ ɪʜᴊᴇʟ
sʟå ʏᴀᴍᴀʜᴀ ʙᴏʏ ɪʜᴊᴇʟ
ʙᴇ ʙᴇ ʙᴇ ʙᴇ ʙᴇ ʙᴇ
sʟå ʏᴀᴍᴀʜᴀ ʙᴏʏ ɪʜᴊᴇʟ
ᴄɪ-ᴄɪɢᴀʀᴇᴛᴛᴇʀ
Без предупреждения и сослагательного наклонения «а если бы он этого не сделал». Я отказался от небритости по просьбе жаркого лета. Моя рыжая щетина — его неприхотливые поцелуи, настороженные вокруг рта и драматические на губах. Нам не суждено быть вместе, потому что мы одинаковые, но и одинаковыми, пожалуй, можно стать, пожертвовав природной убеждённостью. Трагическая картина пишется активной любовью и наступает красными конверсами на кожаные сплит тоу. Моё разбитое сердце заливается мрамором.
