Управление мёртвыми. Дело № п/п 3

      — Нэ хуй клюв! — Рубен роняет кокосовую конфету в кружку с чаем.       — Вохчуйн, — машу рукой, костяшки ноют.       — Откуда такой красывый?       — Из дома, откуда же?       Достаю из карманов портмоне с телефоном, убираю в шкаф пиджак и складываю пустой пакет. Обед из мяса по-французски, нарезанных овощей и крабового салата в холодильнике у Зины.       — Прогуляюсь до травматолога.       Уходил в тоналке, возвращаюсь в маске.       — Ох, э-э-э-эба-а-а-а-а-т-т! — Рубен откашливается чаем. — Ты жыть на пчилиный фэрма?       Под глазами чёрные синяки, скулы опухли, на носу лангетка, на правой руке вывих среднего пальца, кисть перебинтована. Анализ крови не очень хороший, попью антибиотики пару дней.       — Шкаф упал на лицо, — надеваю халат на ванильную рубашку с коротким рукавом, из-за лангетки отказываюсь от очков. — Менял постельное бельё, полез на верхнюю полку, потянул за пододеяльник — шкаф рухнул.       — А рука? — вопросительно приглаживает бороду. Сыщик чёртов.       — Упал на руку, я же толстый! — в кресле переобуваюсь. Не наклоняйся.       — Пэн, лучшэ бы тэбэ джэнщина упал на лицо.       В голове дурнота. Мутит, лицо болит, нос не дышит, рот пересыхает, потому что вечно открыт. Я заколебаюсь сегодня постоянно пить и бегать в туалет.       — Рубик, вскрываешь, я ассистирую. Завтра по обстоятельствам и без наводящих вопросов.       Перед аутопсией высмаркиваюсь кровавыми соплями. Вдыхаю-выдыхаю ноздрями перед зеркалом: в носу пусто, дышать нечем, голова гудит.       На секционном столе сорокалетняя женщина с раздутым брюхом. Рубен разрезает кишечник и отворачивается.       — Нэ чуй? — левый глаз закатился, правый подёргивается.       Вожу лицом над кишечником в миске:       — Ничего не чувствую, — на грани истерики: — Рубик, я ничего не чувствую!       Для судебно-медицинского эксперта нос — главный инструмент, важнее скальпеля, без обоняния в секционном зале нечего делать. Зачастую внешний осмотр рознится с запахами внутренних органов. Я бы с удовольствием понюхал вонючие носки, чтобы удостовериться во вменяемости.       После аутопсии проверяю телефон — пропущенный от Евы. Время обеда. Холодное мясо, холодные овощи, холодный салат. Микроволновку не завезли на этаж судебных медиков. Сыр не пахнет, майонез с кислинкой, мясо почти мягкое — слегка затвердело, потому что не разогрето. В правой ноздре свистит, пора высморкаться и обработать раствором слизистую.       — Был на аутопсии, в секционную телефон не беру, — курю один в курилке.       — Как ты? Я переживаю.       — Я поел. Спасибо тебе и Елене Васильевне, — втягиваю ноздрями дым, не втягивается. — Оргх-х, — то ли горло, то ли нос.       — У-у-у, без изменений?       — Минимальные. К травматологу сходил, ничего серьёзного.       — Что сказали Рубен с Зиной?       — Поселили меня на пчелиной ферме, — трогаю опухшую скулу. — Я сослался на упавший шкаф. Пожалуйста, не говори им, особенно Рубену, о вчерашнем, он не упустит возможности и разнюхает все подробности.       — Нет, зачем? Это между нами.       — Ты как? — тушу сигарету. — Братья не заявились?       — Вера, жена Славы, звонила маме, но я не знаю подробностей.       Приступ кашля мешает продолжить разговор. Кровь и сопли скапливаются в горле.       — Потом позвоню… до… до вечера…       Отхаркиваюсь в мусорку. Не переборщи, держи в себе обед.       К вечеру левая ноздря пробивается. Антибиотики и «Спасатель» улучшают самочувствие. Быстро ополаскиваюсь после рабочего дня. Безвкусная лазанья на ужин — плохо разморозилась, плохо разогрелась. Спать на спине на высоких подушках. Потерпи до выходных, в выходные полегчает.       Она приходит с пакетом вечером в четверг. Созвонились днём, поговорили ни о чём — о моём здоровье, перед сном не успел набрать.       — Привет, — не ожидал её увидеть. — Кто тебе открывает подъездную дверь?       — Набираю любую квартиру, жалуюсь, что забыла ключи. Примерно так это работает.       — О-о, вон оно что. Проходи.       Неуверенно помогаю снять джинсовку, до конца не понимая смысла поздней встречи.       — Тапки нужны?       — Нет.       — Ужинать будешь? — оценивающе оглядываю. Узкие джинсы, большая рубашка с коротким рукавом. Я бы не прочь увидеть Еву в брючном костюме.       — Не откажусь.       Она мешается мне на кухне, моет руки, не даёт вытащить тарелку для микроволновки.       — Я привезла тортик. Ты не ел, нам с мамой много, — достаёт из пакета контейнер.       — М-м, спасибо.       — Ужинал? — садится спиной к тумбе с аквариумом.       — Да, только что. Око за око? Ужин за ужин? — ставлю на стол тарелку с рисом и порезанной котлетой Кордон блю. — Хлеб? Овощи? Попить?       — Что у тебя есть попить? — Ева подвязывает резинкой волосы.       — Липтон, — беру с подоконника бутылку.       — Да, давай, — разглядывает снизу вверх. — Намного лучше выглядишь.       — Жёлтые синяки красивее чёрных? — трогаю лангетку.       — Их почти не видно, — она пробует скромный ужин. Съедобно. Полуфабрикаты сложно испортить. — Обоняние вернулось?       — Частично, — присоединяюсь к ней с контейнером и несладким чаем. — Самостоятельно аутопсию пока не провожу, ассистирую Рубену, — пробую торт: — Вкусный на третий день, — бисквит мокрый, крем расслаивается, ягоды наверняка непрезентабельного вида, поэтому Ева их не положила.       — Если честно, мы его уже не можем есть, слишком большой для двоих. Я поделилась с Яном и Анной.       — С кем? — замираю с ложкой во рту.       — С Анной Отиной и Закаржецким, они встречаются.       — Ого, не знал.       — Я на время увезла маму в съёмную квартиру, — Ева громко стучит вилкой по тарелке, накалывая кусочки котлеты. — Если Славе нужна наша двушка, пускай забирает, от неё много проблем.       Она о чём-то умалчивает. Избегает зрительного контакта не из-за изувеченного лица.       — Чего боишься? Есть что-то, о чём не хочешь, но обязана сказать.       — Слава выдвинул требование, — перемешивает рис. — Либо платишь миллион, либо он заявляет на тебя в полицию.       — Огх, — отпиваю много чая. — Лечение явно не стоит миллион, моральная компенсация не оценивается в миллион. Откуда такая сумма? Почему не три?       — Ты не заплатишь ему, я запрещаю. Если он подаст в суд, мы с мамой встанем на твою сторону, я подключу следователя по делу Богомолова. Хорошая характеристика в кармане.       — Суд не поверит в упавший шкаф, — убираю в холодильник торт, бросаю ложку в раковину.       — Долго носить лангетку?       — Неделю, — закуриваю за тумбой. — В понедельник снимаю повязку с руки и самостоятельно провожу аутопсии.       — Кури тут, ты мне не мешаешь.       — Дым и запах, — вожу в воздухе сигаретой.       — Не кури в лицо. Давай, — барабанит пальцами по столу, — я приехала к тебе, а ты от меня убегаешь.       — Мне хватило твоей матери с ошарашенными глазами поутру. Я отвратительно выглядел из-за побитого лица или сказал что-то не то накануне.       — Она увидела нас в обнимку. Пришла разбудить, а ты с открытым ртом, слюнями и рукой на моём боку.       — Не помню, — выдыхаю дым в сторону. — Слюни, да, иногда бывают, но рука… вряд ли.       — Отнекивайся, — отодвигает пустую тарелку. — Спасибо. Кровать разобрана?       — Ха! — касаюсь усов. — На диван ляжешь.       — Тебе можно спать со мной, а мне с тобой нельзя?       — Сама пришла, я не звал, отказывать невежливо, — забираю тарелку. — Ты меня в могилу сведёшь, Мелина.       Она мешает разобрать кровать, сидит по центру: не вытащить покрывало, не скинуть Еву.       — Долго танцевать с бубном перед тобой? Мне нельзя наклонять и держать голову низко.       — Сопли польются? — маленькая девочка ёрничает.       — Да, на тебя. В большом носу много соплей. Ев, правда постелю на диване.       — Футболочкой не поделишься? Не сплю в лифчике или голой, — аллилуйя!       — Приехала на ночёвку неподготовленной, — левая ноздря ворчит, правая молчит.       Полосатая футболка и серые штаны. Не замёрзнешь летом без носков. Тебе понравится.       — На здоровье. Чистые, не очень разношенные. Свободные, не утонешь.       — Это, — разворачивает футболку, — из Мурманска, да? Ты спал в них, — растягивает штаны, — и спортивки такие же, как у меня!       — Не припоминаю одежду из Мурманска, — возвышаюсь над ней. — Век не забуду кашель, температуру и отвратительное поведение.       Стоя на коленях передо мной, Ева снимает через голову рубашку. Узкие плечи, телесный лифчик, тонкие руки, плоский живот. Приехала очаровывать, я не очаровываюсь. Миленькая, интригующая, сексапильная. Да и нет. Вроде и да, а вроде и нет.       Склоняюсь к лицу, вдавливая кулаки в матрас:       — Брысь. Нельзя в уличных джинсах на постельное бельё.       Ева рывком подаётся к губам, мягко целует. Допустим, я обнял её в комнате братьев. Допустим, когда мы ляжем в мою кровать, она обнимет меня.       — Ты приехала за сексом, — отстраняясь, обвожу взглядом небольшую грудь в лифчике.       — Я приехала не обманывать тебя, — сидит на сложенных ногах.       — Переодевайся, — достаю из-под подушки пижаму.       — А ты куда?       — Укладывать спать Крысу.       Ева комментирует телевизор хуже Светлакова. Знает наперёд, что произойдёт в шоу, потому что читает спойлеры в интернете. Так это сериал со сценарием? Действительно, в реальности не существуют настолько глупые люди и настолько неестественная любовь. Ева между подушками, а я на краю. В собственном доме, в собственной кровати я на краешке. Джинсы с рубашкой на комоде, носки на полу. Спортивные штаны не взяла. Лежит под одеялом в трусах и полосатой футболке. Украла из углового ящика чипсы с луком и сыром. Воняет чипсами, мешает смотреть телевизор. За сексом приехала или посмотреть «Дом 2»?       — Ты спать? — заглядывает через плечо.       — Да.       — А ночной выпуск? — облизывает пальцы от сыра и лука.       — Ев, мне вставать в шесть утра. Смотри ночной выпуск, расскажешь утром кто с кем подрался. Сделай потише.       Она выключает телевизор в рекламу. Сама не спит и другим не даёт. Выкидывает пакет из-под чипсов, пользуется туалетом. Освоилась. С виду маленькая девочка, в кровать залезает, как здоровый мужик.       — Ты уляжешься или нет? — гундошу в темноте.       — Я отлучилась в туалет, ты уже моё место занял! — хлопает по ягодицам через одеяло.       — Не занимал! Я подвинулся! Я на краю лежал! Ты отжала у меня кровать и подушку.       — Эдь, трахаться будем? — Ева перегибается, давит животом на рёбра. Пачка чипсов добавляет вес.       — Нет, — переворачиваюсь на другой бок.       — Как «нет»? — она перед лицом. Когда успела перелезть или перелететь? — Ночь, ты, я, секс. Отличный расклад. Эдь, я приехала за сексом, — берёт лицо в ладони, зацеловывает губы и щёки.       — Я не хочу, — освобождаюсь от нежности и пылкости. — У меня нет презервативов, у тебя есть?       — Нет, — как орангутанг, сидит на соседней стороне кровати.       — Как же? Приехала за сексом без подготовки? — накрываюсь с головой, высовываю дышащую ноздрю.       — Ты — мужик, у мужиков всегда есть презервативы.       — Ха-ха! Зачем мне то для того, чем я не занимаюсь?       — Эди-и-и-ик! — ноет. Просовывает ногу между ног, запускает руки под пижамную рубашку. Холодная. Мёрзнет летом. Целует в щетинистую щёку.       — Убери руки, — ворочаюсь. — Ужас, холодная. Сходи к врачу, проверь сосуды, у тебя явно проблемы.       — У тебя явно проблемы с тестостероном. Я в трусах, я без лифчика, я сжимаю твои титьки, а ты не хочешь!       Я виноват! Я проблемный!       — Ев, убери палец с соска, вытащи руки из-под рубашки.       — Сосок — подставка под палец, — ведёт ладонь к резинке штанов.       — Угомонись, — сворачиваюсь в оделяло, как в кокон. — Я устал и не хочу заниматься сексом, мне рано вставать на работу. Потом. В другой раз.       — Кайдановский, — она опять сверху, — только попробуй разбудить меня сексом, — тычет в бороду, промахивается и попадает в нос. — Прости! — закрываю лицо ладонью. — Хрен получишь утром. Отказался сейчас, я откажусь завтра.       — Не очень-то и хотелось.       Засыпаем спиной к спине. Что происходит ночью? Ева громко пользуется туалетом. Маленькой Евы много за последние четыре часа. Утром мне хочется. А тебя предупреждали. Да не хотелось перед сном, а сейчас очень захотелось! В какой момент мы поменялись местами? Ева на моей стороне, я у окна. Не спится, до будильника полчаса.       Я не бужу её. Исследую. Пробую на вкус поцелуями в шею, проверяю на ощупь грудь под футболкой.       — Эдик? — она просыпается из-за руки в трусах. — Эдь, твою мать, — вытягивается в предвосхищении, интуитивно прижимается к паху. — Я же предупреждала… — ловит поцелуями губы.       — Не откажешься.       Придержи оральный порыв, а то вывихнешь нос. Удивишь и порадуешь потом. Спускаю пижамные штаны, приподнимаю Еву. Возбуждаюсь медленно, оттягивая момент рокового влечения. Бело-красная футболка в сторону, стороны пижамной рубашки в стороны. Голые и одетые, раскованные и нерешительные. Ева накрывает ладонью цепочку. Я забрал её с крыши Фольксвагена, чтобы через два месяца затащить Еву в кровать. Комично. Ева не привлекала меня в сексуальном качестве. Молодая, красивая, темпераментная. Нас связывали, мы связались.       Я перед ней на коленях, она окольцовывает талию ногами. Быстрый, резкий секс. Приехала с целью заполучить меня, и я даю тебе себя. Ожидала больше нежности и чувственности, меньше диапазона и натяжения. Не целуюсь взасос, на губах отпущенные воспоминания о других поцелуях, в руках скромные формы, на спине под рубашкой холодные прикосновения. Разрядка настигает в правильный момент, когда запал пропадает, когда желаемое достигнуто. Смело на живот, остатки в рот. Будильник звенит через двадцать минут.       Хорошо, как с Нелли и Матильдой, несравнимо с Бут.       Вместе умываемся. Она в футболке и трусах, я в пижамных штанах. Молчим из-за щёток и пасты. Смотрим друг на друга через зеркало, после секса не сказали ни слова.       — Завтракаешь перед работой? — прерываю молчание.       — Да, а ты? — прикрывает бёдра футболкой.       — Чай с бутербродами.       Я в ванной, она за порогом. Мне не хватает верха, ей — низа. Быстрый секс нагадил на восемь месяцев общения. Мы были приятелями, знакомыми, коллегами. Кто теперь? Друзья? Любовники?       — Тебе нужно время для осознания или ты уже решила и стесняешься мне признаться, чтобы не обидеть?       — Ты о чём?       — Я испортил представление о себе спонтанным сексом? Тебе не понравилось?       — Понравилось, — сминает низ футболки. — Мне нужно, как ты сказал, осознать и переварить. Где взять чай и с чем сделать бутерброды?       — Заварник в ящике слева от посуды, в холодильнике колбаса и сыр. Хочешь кофе, пакетики и банка рядом с заварником, — обхожу её, направляясь в комнату. — Заберёшь отцовскую рубашку?       — Да, если не будешь носить.       — Не буду.       Песочные брюки, тёмно-синяя рубашка с коротким рукавом, бордовый галстук. Ева завтракает на кухне и следит за Крысой в аквариуме. Осознание. Ева не из тех девушек, кто ведётся на поводу у чувств. Ева встречалась с Арманом. Почему они расстались?       Глажу двумя пальцами по плечу:       — Ты заставляешь меня переживать.       — Да всё нормально, — она относит в раковину доску и кружку. — Мои заморочки к тебе не относятся.       Дожидаюсь, пока помоет посуду, и ловлю за руку:       — Приедешь сегодня? Я позже освобождаюсь, не смогу забрать тебя из Комитета.       — Не против, чтобы я приехала?       Моё решение — ненавязчивый поцелуй в губы.       — Доступный ответ?       — Неполный, — прижимается сбоку. — Не умеешь целоваться?       — Умею. Чем не нравятся мои поцелуи?       — Ну я люблю, когда вот так, — раскрывает рот, — ом-ном-ном, — двигает губами и языком.       — О-о, это не ко мне! — поспешно ухожу от поцелуев взасос, приступаю к завтраку. — Я так не целуюсь. Языки, слюни, — затыкаю подробности бутербродом с ветчиной, — избегаю и в свою сторону не позволю.       Матильду целовал, Нелли целовал, Бут целовал. Марию целовал. Не хочу целовать Еву взасос. Дело не в ней, а во мне. Оправдание очевидного или время на осознание? Молодая девушка в твоей комнате снимает твою футболку. Что осознавать? Ева приедет вечером, ты проведёшь с ней ночь. Ева осознала. Что осознал ты? Ночь с Бут была верхом идиллии.