Легенда о зыбучих песках, лунных лотосах и спящих звёздах

🌱♡🏛

Когда Сайно и Тигнари упираются в тупик, они понимают, что прежней тропой им не вернуться: разрушенные дома медленно исчезают под растительностью, трескаются изнутри, точно через толщу глиняных стен пробиваются толстые корни и терпеливо стирают следы человеческого присутствия. — Да, я люблю овощи, — Тигнари выпускает заряженные элементальной энергией стрелы, помогает сумерским джунглям, поддерживает их с помощью собственных сил, чтобы они пробили им путь в соседний туннель, — но вне сезона они стоят целое состояние, поэтому… — Поэтому ты любишь меня? — Поясни. — Потому что я овощ, — и Сайно складывает руки над головой, что в его представлении означает початок натлановской кукурузы. Шутка выходит неудачнее самой неудачной из его шуток, но Тигнари всё равно улыбается. Из вежливости, наверное. Его дозорный поистине хорошо воспитан. Напитанные корни напрягаются, сходятся и расходятся, как цепь сочленений кожно-мускульного мешка пустынного унута, и извергают чёрный дым. Тьма трещит как поленья в камине, под ногами хрустит сухая пыльца, и острие копья Сайно искрится электричеством, освещая путь. Под красными небесами сада скверны из земли уродливым частоколом торчат сгнившие балки и каменные остовы, врытые в землю арки и оранжереи. Горло саднит от жаркого прогорклого воздуха, когда тонкая полоска наэлектризованного обсидиана — последний оплот в океане гнили — освещает золотое пёрышко Сказителя и цветастое перо Кавеха. — Они были здесь, — замечает Тигнари, и ему становится жутко. Если бы пещера обрушилась сразу, он мог бы назвать это катастрофой. Но туннели меняются постепенно, и Тигнари кажется, что подземный город пытается сам себя похоронить. Стоит признать, Тигнари боится быть погребённым заживо в чужом мавзолее. — Что-то… напало на них. — И это что-то заставило их уйти, — Сайно обходит разрушенный саркофаг, вперившийся в него чёрными провалами глазниц. Переступает поваленную верхнюю плиту, рассекает сшитые дендро лианами сколы, сквозь прореху чадит удушливая тьма. И замирает. На дне, припорошенные тонким слоем осыпавшейся земли, мрачно поблескивают раскрытые свитки и ледяные осколки. — Надо же, он пуст. Тела нет. — Значит, Нахида была права. И про возвращение богов, и про аномалию артерий, и про осколки шипа… — Это очень тревожные новости, — Сайно сжимает плечи Тигнари в жесте немой поддержки, свет падает из проломленного купола подземного сада, отбрасывает дрожащую двойную тень на почерневшую землю. — Давай, поднимем саркофаг на поверхность, пока эта тварь не вернулась. Чем бы она не была, ребята справятся. И мы поможем им, когда всё будет решено… Стрелы вибрируют в колчане, и уши Тигнари улавливают звук. Низкий. Влажный. Неестественный. Тигнари не может дать точное описание: чудовище окутано мраком, но у него нет сомнений, что это создание порождено запретными знаниями. Корни под кожей. Светящиеся трещины вдоль позвоночника. Арбалет пустынника на поясе. И чёрные ленты проклятия, вьются вокруг его длинных конечностей, как кобры от музыки заклинателя змей. Чудовище двигается рывками. Будто тело больше не слушается правильно. — Будь осторожен! — кричит Сайно. — Не дай ему коснуться тебя, иначе проклятье перейдёт на твоё тело! Тигнари не прислушивается: подбирается слишком близко, прицеливается быстро, выстреливает без колебаний. Стрела пробивает плечо твари и распадается на тройку лиан, связывает достаточно надёжно, чтобы контратаковать. Монстр реагирует быстро: разрывает дендро путы и отправляет в ответ арбалетный болт, на его удачу, тот вклинивается в ветвь. Тигнари быстро перескакивает по сплетениям увядающих деревьев, награждает каждый арбалетный выстрел градом стрел, но не успевает увернуться — чёрные ленты проклятия обвиваются скользкой змеёй вокруг предплечья. Руку парализует, сердце зажимает за грудиной. Тигнари прикладывает все усилия, чтобы как можно скорее избавиться от проклятья, но не успевает — ленты оставляют ожог на обмякающей руке, не позволяют ровно держать лук. Лопатки с глухим хлопком врезаются в стену пещеры, когда Сайно закрывает его тело от новой атаки проклятых лент. Перекатывается за угол, осторожно отслеживает обстановку на поле боя: дезориентированное мощным всплеском силы Германубиса чудовище зависает в нескольких метрах от Сайно, яростно молотит лапами землю наугад, точно ослепло. Тигнари обмякает, но собирает все силы, чтобы направить в тело монстра последние стрелы с ядом. Это помогает: чудовище рассыпается, а чёрные ленты ускользают юрким ужом за поворот в другой тоннель. Сайно не двигается и не дышит совсем. Спину Тигнари прошибает острым холодком, когда Сайно небрежно опускает обсидиановый наконечник копья, он скрежещет о каменную плиту. Страх кусает с мстительностью змеи, проникает в мышцы, как запретное знание, заставляет дрожать. И Тигнари приходит осознание. Что-то не так. Тигнари понимает это безошибочно по ссутулившимся плечам, нервозному лицу, открытой враждебности. А особый взгляд, приберегаемый только для него и Коллеи, привычный и полный обожания, переплавлен во весь арсенал оружия, что имеется в запасах матр. Генерал махаматра останавливается, развязывает завязки пурпурного плаща, чтобы остановить наконечник копья в опасной близости от лица Тигнари. Сайно не узнаёт его, считает преградой на пути. И прямо сейчас собирается расправиться с помехой.

🌱♡🏛

На кладбище автоматонов аль-Хайтам насчитывает не меньше дюжины священных скорпионов и решает покинуть мангровые заросли. Отгоняет панику раздражённым выдохом, оборачивается к оставленным припасам, на ощупь находит огниво и разжигает огонь. Сад скверны отбрасывает длинные тени, дрожит и насмехается. Корни поднимают каменные плиты мостовых. Листва затягивает окна. Цветы прорастают сквозь стены домов и распускаются, источают энергию увядания, и аль-Хайтам обшаривает взглядом пространство вокруг, пытается ухватиться за что-то, что может помочь: чёрные ленты проклятия проскальзывают между ног. Отшатывается как от проказы, держит лиственный разрез наготове — и скрывается за поворотом. Новый туннель не встречает его ни мозаичной системой переходов, ни ожившими древними механизмами, ни погребёнными в песках забытыми знаниями из тлеющих свитков. Один долгий коридор, поглощенный разложением, в конце которого слабо брезжит дневной свет. — Я не причиню боли, — медленно, как если бы старался не разозлить дикое животное, Тигнари поднимает руки. Не двигается и не дрожит под пристальным взглядом, пот стекает с одежды как дождь в чаще Чатракам. — Убирайся! — обсидиановый наконечник скользит по коже, надавливает нетерпеливо и окропляется первыми каплями гранатового вина. Сайно дуреет от собственной власти, надвигается неумолимо, и Аль-Хайтам действует раньше, чем соображает. Меч свистит в сантиметре от головы Тигнари, разрезает воздух и рукоятью врезается Сайно промеж глаз. Аль-Хайтам бьёт наотмашь, не церемонится, пытается привести в чувство и упускает момент, когда Сайно припечатывает к земле и седлает его грудь. А голос в его голове не унимается: "Хочешь жить, Сайно, — души его". И Сайно душит обеими руками. Треск. Надгробная плита рассыпается от удара, кровь собирается в блочном полу узорными ручейками, пачкает концы белых волос, щёки и губы. Лицо Сайно, когда Тигнари падает перед ним и переворачивает на спину, бледнее Алькасар-сарая. Пульс нитевидный, кожа жар раскалённого солнца, дыхание чувствуется, но слабое. Аль-Хайтам смотрит беззвучно как хладнокровно Нахида отряхивает ладошки от каменной крошки и распространяет очищение трикармы на плечо Сайно. Едкий чёрный дым воскурился над раной, и Сайно неверяще смотрит, когда исцеляющая магия вытягивает из пустоты, сверкает как свет дозорной вышки в джунглевых зарослях во время дождя, и он здесь — может опять дышать, видеть, слышать. — Это милость? — шепчет Сайно сухими губами. Если это и милость, безрадостно отмечает аль-Хайтам, то она просто крышесносна.