Ghost and his Shadow

      Амелия улетела вместе с Франческой Скот тем же вечером. После того тяжелого разговора у полковника, который больше походил на скандал, ближе к вечеру она нашла их всех в комнате отдыха и просто оповестила о том, что ей нужно отправиться на свою старую базу, где она не была уже больше года, чтобы уладить организационные моменты, а потом села на военный вертолет с этой Лаской, и вертушка унесла их обеих прочь, оставляя ОТГ-141 в тяжелом гробовом молчании. Они так и не смогли поговорить нормально. Разложив все по полочкам и объяснив свое решение, Амелия закрылась от них, словно это был первый день знакомства, и ушла, а мужчины так и сидели впятером, чувствуя эту зияющую дыру между собой, которую обычно закрывала их малышка. Немного сварливая, немного веселая, немного язвительная, но их. И теперь… теперь ее там не будет. Не потому что она отлеживалась после ранения и не потому, что погибла. Потому что сама ушла. И им даже нечего было сказать в противовес, нечем было возразить, кроме этого детского: «Но мы не хотим!» и «Останься» — которое походило скорее на выпрашивание или каприз.       В конце концов, терпение кончилось у МакТавиша, что не удивительно. Прошло едва ли полчаса с момента ухода Амелии, а они все так же ошарашено сидели в комнате отдыха, откуда остальные поспешили смыться, ощущая угрозу, повисшую в воздухе, когда Джонни вперил взгляд в Саймона: — Рассказывай, — потребовал он. Гоуст перевел на друга невпечатленный взгляд, скептически выгнув бровь, но того это, кажется, только разозлило. — Ты не можешь не знать, почему она решила уйти, — прорычал Соуп. — Или между вами что-то произошло, и она?.. — Сбрендил? — перебил его Райли, чувствуя, как в груди начинает закипать сдерживаемый до этого момента гнев. — Я знаю столько же, сколько и вы. — Она бы все равно ушла, — глухо сказал Джон, куривший в приоткрытое окно, одной этой фразой приковав к себе всеобщее внимание. — Она даже как-то задержалась, — мрачно усмехнулся он, скривившись, словно от зубной боли. — В одну воду дважды не войти. Один раз она уже обожглась, и теперь… — Только мы другая река, — запротестовал Газ. — И все было хорошо! Мы отлично работали вместе! С чего вдруг?!. — он всплеснул руками, откинувшись на спинку дивана, на котором сидел. — Это просто какой-то бред…       Гоуст качнул головой, погружаясь в свои воспоминания. Мексика горела в его мыслях маяком, заставляя поднимать из недр сознаний то, что он успел забросить в дальний угол чердака. Окрыленный тем, что маленькая подпустила его к себе, что случилось то, на что он даже не надеялся, Саймон предпочел отмести мысли, которые терзали его тогда. Осознание того, что он готов нарушить любой приказ и правило, готов сорвать всю операцию, готов пожертвовать кем и чем угодно, лишь бы добраться до Амелии. Он едва не поступил так. А что было с ним потом? Даже МакТавишу пришлось вмешаться, потому что Райли просто вышел из-под контроля — своего и чужого. Он хотел убивать. Он хотел рвать мир в клочья, и ему было абсолютно плевать на последствия. Амелия встала для него на первое место, а значение всего остального по сравнению с ней попросту померкло. И, видимо, она тоже понимала это. Понимала, что со временем будет становиться только хуже. Они были в одной команде год и два месяца, а что будет дальше? Что будет, если она пострадает куда сильнее? Если умрет? Саймон не хотел даже думать об этом, от одного воображения ему становилось дурно, но он не был мечтателем и прекрасно понимал, что с их работой это возможно. — Она правильно поступила, — с саднящим горлом выдохнул Райли, глядя в пустоту перед собой, чувствуя, как почти физическая боль растекается по телу от этого осознания.       Боль, мешавшаяся с виной. Возможно, если бы он молчал, если бы не признался, если бы… Думать об этом было бесполезно. То, что случилось, уже случилось. Прошлое он изменить не мог, даже если очень хотел. Это Гоуст понял уже давно. Можно было только стиснуть кулаки по-крепче и идти вперед, в неизвестное будущее, будучи готовым ко всему, насколько это возможно. — Что? — взгляд Соупа, который и так был на грани, помрачнел, а слова из-за резко обострившегося акцента, едва ли можно было разобрать. — Ты, блять, издеваешься надо мной?! В каком, сука, месте это правильно?! — В том, что в первую очередь мы в армии, — Гоуст поднял тяжелый взгляд на друга, с трудом выдавливая из себя каждое слово. — Стали бы мы мстить друг за друга? Да. Но сорвал бы ты операцию, будь я на той трубе? — Гоуст… — начал было Роуч, но его слова оборвал сухой болезненный смешок старшего Прайса: — Нет. — Вы бы примчались, — кивнув старине, продолжил Саймон, — но только после того, как закончили. И она это поняла. Как поняла и то, что сама сорвет все к чертовой матери, если одному из нас будет угрожать смертельная опасности, чего бы это ни стоило. А мы в армии, где сантиментам не место, — он поднялся на ноги, и не оборачиваясь пошел прочь.       Грудную клетку саднило, а дышать было критически тяжело. Хотелось что-то разбить. Хотелось закричать и ударить. Хотелось разнести все вокруг, не оставив ничего целого от бессилия и отчаяния. Потому что Амелия, черт бы ее подрал, была права! Из них всех эта маленькая девочка, пережившая столько дерьма, единственная нашла в себе силы посмотреть правде в глаза, а потом принять сложное решение. Решение, которое, возможно, приведет к ее смерти, но так же могло и спасти им жизнь. Потому что четверо живых лучше, чем она одна ценой их. Даже если они были готовы умереть за нее. Даже если готовы были разрушить собственные карьеры и провалить даже самую важную миссию, если это будет означать, что их малышка будет в безопасности.       Он должен был понять это. Или Соуп. Или Джон. Любой из них. Они должны были понять это, собрать волю в кулак и принять решение, а не закрывать на это глаза. Они должны были быть сильными и принимать на себя ее крики и обвинения, а не сидеть сейчас, когда она взяла на себя всю ответственность, жуя сопли. Амелия даже смогла выбить разрешение на то, чтобы остаться на базе, с ними, вместо того, чтобы остаться лишь светлым воспоминанием и раствориться во тьме горизонта, как в их первую встречу. У них попросту не было права осуждать и негодовать.       Саймон рухнул на свою кровать, сорвал треклятую балаклаву и отшвырнул прочь, куда-то в угол комнаты, глядя в потолок, на котором знал каждую трещинку и пятно, чувствуя себя треклятым трусом и слабаком. Он должен был понять все это еще когда она говорила с ним тогда, сбежав от команды. Он должен был поддержать ее, встать на ее сторону и защитить от слов остальных. Чтобы ей не приходилось снова надевать маску, чтобы не приходилось, слыша нотки осуждения, как детям, объяснять им причины своих решений. Но Райли снова опоздал. Всегда опаздывал, когда дело касалось ее. Что с той трубой, когда не успел добраться вовремя и забрать ее в целости и сохранности, что теперь. Амелия уже принимала весь удар, когда он приходил, и Гоусту оставалось только беспомощно наблюдать и пытаться сделать с этим хоть что-то. Что-то, что было бесполезно, ведь урон уже нанесен.

***

      Улетая для решения бумажных вопросов, Амелия была уверена, что вернется уже через пару дней, но… это заняло две с половиной недели. Две с половиной недели, которые она провела на базе, на которой ей уже давно не было места. Она все еще знала каждый коридор и каждую комнату, была окружена знакомыми лицами, но ей было холодно. Постоянно. Неизменно. И это никак не было связано с погодой в апреле. Засыпая каждый вечер на жесткой кровати, она не могла не вспоминать, как тепло ей было на груди у Саймона, как уютно на плече Газа. В памяти то и дело всплывали лица ее мальчиков, но совсем скоро им на смену приходили те их отчаявшиеся, болезненные выражения после того, как она объяснила, почему сама хочет уйти, а потом о том, что улетает. Они сжимали зубы, кривили губы в раздражении и обиде, отводили взгляды и вздыхали с беспомощностью людей, у которых связаны руки. Но самым отвратительным был липкий холодный страх, который она ощутила, садясь на вертолет, который должен был отнести ее обратно. Что если своим решением она все испортила? Что если когда она прилетит, они посмотрят на нее, а потом отвернуться?       Нет, Прайс не жалела о принятом решении. Одно знание того, что она могла стоить им жизни, но предотвратила это, частично латало эту ноющую дыру в груди, однако за эти месяцы они слишком сблизились. Она почти никогда не бывала одна, а, если даже и так, то ненадолго, ведь то Газ врывался к ней в комнату, то Джонни устраивал очередной кавардак, то Роуч приглашал посмотреть на какой-нибудь цирк, да и Саймон… Саймон всегда был рядом. Тихая, но надежная опора в ее жизни, без которой теперь Амелия ощущала себя иссохшим деревом на ветру, которое должно было вот-вот треснуть и сломаться. Если в прошлый раз, вернувшись на базу она, несмотря на ранение, со всех ног побежала к своим мальчишкам, то в этот раз… выходить откровенно не хотелось. Идея прямо сейчас, без какой-либо защиты и оружия, оказаться под градом пуль и то казалась ей не такой пугающей. Нехотя сняв наушники, Прайс вдохнула поглубже, а потом открыла дверь и спрыгнула на землю, не поднимая глаз от серого влажного асфальта.       Криков приветствия не было. Слышен был лишь гул вертолета и шум ветра, разносимого лопастями. Против собственной воли, не успев удержать себя, Амелия вскинула голову, выискивая уже родные фигуры, но… их не было. Никого из них не было, несмотря на то, что солнце светило высоко над землей. Они не пришли. Ей не должно было быть больно и обидно, они имели на это право, но… глаза все равно предательски начало печь, а в горле встал ком. «Они будут жить» — повторяла она сама себе снова и снова, идя вперед, к жилому корпусу, слыша, как вертолет за ее спиной начал подниматься в воздух. «Столько лет была одна, буду снова» — думала лейтенант, упустившая звание капитана, ради того, чтобы вернуться сюда, на эту базу, стараясь убедить себя в том, что это совершенно нормально. Что в этом не было ничего такого. Что они все имели полное право злиться на нее, игнорировать, иметь свои собственные дела и поэтому не встречать ее. В конце концов, она ведь просто была на другой базе, так что… — Ами!       Услышав свое имя, Прайс резко вскинула голову, но ей даже не нужно было смотреть. Она узнала бы голос своего старшего брата из всех. Он и правда стоял там, рядом с еще не вскрытыми деревянными ящиками. Видимо, до этого Джон сидел, и поэтому она просто не видела его.       Улыбка сама собой растянула губы девушки, и она сорвалась с места, с объятиями бросившись к своей единственной семье по крови, и брат с готовностью подхватил ее на руки, крепко прижав к себе, как в тот день, когда она впервые прилетела сюда. Он поцеловал ее в висок, погладил по спине, и Амелия выдохнула то напряжение, что было в ее груди. Что бы ни случилось, у нее был Джон. Всегда. Ее любимый старший брат, заменивший ей и мать, и отца и вообще всех. Его было более чем достаточно. Он… — Они хотели тебя встретить, — словно слыша ее мысли, прошептал капитан Прайс, отпустив младшую сестру на землю. — Их отправили на задание, но они ждали тебя, Ами.       Она кивнула, отведя взгляд, судорожно вздохнув, отказываясь даже себе признаваться в том, что с ее плеч буквально свалился огромный валун, подаривший ни с чем не сравнимое облегчение. Одному богу, в которого она не верила, было известно, насколько на самом деле она боялась, что Соуп, Газ, Роуч и Гоуст проигнорируют ее и отвернуться, что просто с размаху оборвут ту связь, что образовалась между ними за это время. — Давно улетели? — вместо любого другого вопроса спросила она, отстранившись и одернув куртку, полученную от ее призрака. — Пять дней назад, — отозвался Джон, и нотка тревоги кольнула где-то глубоко внутри. — Минимум на пару недель. — Понятно… — шумно выдохнув напряжение, кивнула Амелия, неожиданно чувствуя потребность поскорее оказаться у себя. — Саймон объяснил им, — мягкие слова брата были для нее все равно что чан с ледяной водой. — Он вбил в их тупые головы причины, которые ты преследовала, и заставил уважать твой выбор, — шумно выдохнув, она прикрыла глаза, качнув головой.       Она была уверена, что именно Райли будет зол больше остальных. Она думала, что… Она ничего не думала. Она боялась их реакции. Его реакции. Этого терпеливого мужчины, который смотрел на нее искрящимися глазами и никогда ни на чем не настаивал. Неожиданно ей так сильно захотелось обнять его и поцеловать, прижаться всем телом и не отпускать, что стало почти больно. — Ты злишься? — сухо спросила она, подняв на Джона взгляд и… брат только ласково ей улыбнулся, как делал это, сколько она его помнила. — Я же тебя знаю, Ами. Понимал, что ты не останешься навсегда. Был даже удивлен, что ты не устроила скандал и не ушла раньше, а только больше года спустя. Я рад, что ты поладила с моими ребятами, и что они стали тебе семьей так же, как и я. Что ты осталась здесь. — Я правда люблю их, — выдавив из себя слабую улыбку, сказала она. — Если бы я осталась… — Я знаю, — он снова обнял ее и поцеловал в макушку. — Все хорошо, не думай об этом, — убедившись, что плечи сестры окончательно расслабились, а ненужные мысли покинули голову, Прайс отпустил ее, едва сдерживая желание растрепать ее волосы, как он делал это, когда она была маленькой, как воробей, и дула на него в обиде губы. — С возвращением.       Амелия кивнула, неожиданно чувствуя волну накатившей усталости, и они с братом поплелись в сторону общежитий, где Джон ее и оставил, договорившись встретиться на обеде. Конечно, спать она не планировала, но вот сходить в душ, переодеться во что-то более свободное и, возможно, даже мягкое было бы замечательно. Девушка могла бы засесть в комнате отдыха с книгой, посмотреть на тренировки новичков или что-нибудь еще… Только вот с самого порога ее ждал сюрприз, от которого сердце Прайс болезненно сжалось, а глаза начало жечь с новой силой. Сюрприз, оставленный для нее ее мальчиками, которые не знали, когда вернется она, а когда они сами, пересечется ли их малышка со стариной, и хотели делом показать свое отношение к ее решению. А Джон, вероятно, нарушил пару десятков правил и открыл для них ее комнату, чтобы они могли оставить все это не под дверью.       Опустившись перед собственной кроватью на корточки, Амелия не смогла сдержать улыбку и слабый нервный смех, глядя на небольшого плюшевого мишку, с прислоненной к нему фотографией формата А6. Она не знала, где парни нашли этого коричневого бедолагу, который спокойно мог бы сесть на ее не самую большую ладонь, и кто приделал к банту на шее железный жетончик с ее номером, но, глядя на снимок, на котором ее брат, Соуп, Газ, Роуч и Гоуст сидели впятером в обнимку на диване в комнате отдыха с этой самой игрушкой между Саймоном и Джонни, чувствовала, как внутри становится тепло и уютно. От кого был армейский шатландский нож не нужно было даже спрашивать — странно, что МакТавиш еще свой любимый виски не оставил — новые тактические перчатки из тонкой кожи, судя по записке на клочке бумаги, были от Роуча; новый том Агаты Кристи от Газа и… кулон. Это была простая цепочка с медалькой, на одной стороне которой были выгравированы лучи солнца и темное пятно тени внизу, а на другой череп. Пусть Амелия и упомянула свой прошлый позывной лишь единожды, Саймон его запомнил. Показал и старый позывной, и настоящий, словно желая подчеркнуть, что важны оба. Он просто не оставлял ей шанса не любить его.       Без каких бы то ни было сомнений, Прайс надела кулон и тут же спрятала под одеждой, ближе к коже, к жетонам, ни секунды не сомневаясь — это не серебро, а сталь. Нержавеющая. Чтобы никакая вода не могла навредить. Чтобы она носила его с собой всегда и везде. Потому что она будет. Этот мишка будет жить в комнате, как и книга, которую она обязательно прочитает и отправит на полку к любимым произведениям, нож будет с ней на миссиях, защищая так же, как и Джонни, а перчатки уберегут, как Роуч, фотография напоминанием будет в кармане ее бронежилета, но кулон… его она не снимет. Только, черт возьми, через ее труп.

***

      Камерун был удушливо влажным. Саймон уже искренне ненавидел эту страну с этим жалким подобием на базу, на которой они торчали вот уже три недели. Три! Когда должны были улететь максимум на две, как им обещали наверху. А они сидели здесь, как какие-то идиоты. Рыскали по джунглям, стараясь отследить чертов картель, изредка происходили стычки, но в основном они просто мучались от духоты, кусачих насекомых и скуки. Нет, конечно, почти плаксивые жалобы Газа на обилие змей было весьма забавным, но этого едва ли хватало. И, конечно, все они не могли то и дело не вспоминать Амелию. Амелию, которая вечными остротами поддразнивала их настроение и оживляла; Амелию, которая в Мексике пообещала сделать из змеи сумочку; Амелию, на заботу о которой они все отвлекались даже когда было до одури скучно. Они были в искреннем смятении, ведь долго жили без нее, но Прайс была чем-то, к чему они непозволительно быстро привыкли, а теперь попросту скучали. Могли они найти себе и развлечения, и занятия, и дела, просто без их малышки было не то. И делать с этим было нечего. Оставалось только ждать возвращения на домашнюю базу и встречи с их самым младшим членом семьи.       Когда локация базы противника была установлена, Джонни попросту начал танцевать и напевать, словно малое дитя, но едва ли остальные могли его за это винить. Все четверо британцев уже были готовы попросту поджечь эти джунгли и выкурить ублюдков. Когда они отправились на задание, кровь в венах бурлила в предвкушении и жажде поскорее закончить с этим. Они, черт возьми, уже устали от прострации и ожидания в этом богом забытом месте. Когда самолет нес их домой, они чувствовали ни с чем не сравнимое предвкушение от возвращения домой, словно летели не на базу, а прямиком на ранчо к Прайсам, где на столе будет ждать теплая еда, в воздухе будет витать аромат, от которого слюна едва не по подбородку течет, а уши ласкает блюз. Когда они приземлились и вышли на улицу, их ждало разочарование, ведь встречал их только Джон с новостями о том, что Амелии не было. Отправилась на миссию. Всего пару часов назад. Они буквально разминулись.       От досады мужчинам хотелось выть. Хотелось, пока они не завалились в свои комнаты, где на кровати у каждого лежало по брелку в виде маленького медвеженка, размером с кулачок ребенка, и на спинах которых черными нитями было несколько неровно и неумело вышито лишь одно слово: «Шэдоу». У Соупа этот мишка был красным, у Газа оранжевым, у Роуча синим, а у Гоуста черным. Маленькие глупые игрушки, от которых хмурые, пыльные и уставшие сержанты и капитан начали улыбаться как дети, тут же по пути в душ придумывая, как таскать эти брелки с собой. И только Саймон, зайдя в свою комнату и увидев глупого зверя из плюша, так и остался стоять, в неверии глядя на свою кровать, на которой тот и сидел. Потому что вокруг «тела» игрушки была намотана цепочка. Цепочка с жетоном. Ее жетоном. Тем, который она никогда не снимала. Вторым из дубликата.       Неуверенно, словно боясь, что металл вот-вот исчезнет, попросту растает перед глазами, Райли взял жетон в руку и в то же мгновение подушечкой пальцев почувствовал неровность на обратной стороне. Перевернув пластинку, он шумно выдохнул, увидев явно свеженанесенную надпись: «Твоя маленькая тень всегда с тобой». Первая словленная им пуля, попавшая тогда в бок, была и то менее неожиданной, чем это. Как завороженный он проводил кончиком большого пальца по выдавленным словам, очерчивая каждую букву, словно опасался, что те могут исчезнуть или стереться, будто они еще не отпечатались в его памяти, и не были выжжены на внутренней стороне век.       Саймон против воли вспомнил кулон, который в спешке искал где сделать в городе и который оставил на кровати Амелии, когда остальные уже положили свои «подарки» для малышки. Кулон, который, он надеялся, сейчас был теплым от кожи, лежа в ложбинке груди под одеждой и бронежилетом. Он не оставил записки или чего-то еще. Просто хотел, чтобы она помнила, что у нее есть призрак, кровожадный дух, который разорвет ради нее мир в клочья и последует хоть в ад, чтобы вытащить ее. Что у нее есть он. И Амелия… он лишь однажды, тогда на чердаке, назвал ее своей маленькой тенью, но, видимо, Прайс это запомнила. Надев цепочку с жетоном, он хмыкнул, когда тот с приглушенным звяканьем ударился об его собственные. Пластина была совершенно невесомой, но Саймон не мог не акцентировать внимание на том, как изменилось ощущение от этих нескольких граммов металла на его груди. Он не мог чувствовать эту тяжесть, но жетон словно укрыл его, как зимнее одеяло, приземляя и защищая. Это было глупо. Это был самообман. Но он слишком ему нравился, чтобы отмахиваться или что-то с этим делать. Вся жизнь Райли уже была перевернута с ног на голову. Было поздно пытаться что-то с этим сделать или противиться, а, что самое главное, он попросту не хотел.       Их жизнь на базе пошла своим чередом. Тренировки с новичками, походы в тир, приемы пищи, сон по расписанию, документы, еще какие-то мелочи. Маленькие брелки в форме мишек теперь висели у каждого из них на шлейке брюк. Другие, разумеется, заметили новый атрибут каждого из ОТГ-141, посмеивались, но не в лицо, слишком опасаясь того, какое наказание могло бы последовать за подобную недозволительную оплошность по отношению к тому дорогому, что появилось у команды капитана Прайса.       Они ждали Амелию, как и в прошлый раз, но… словно не так остервенело. Будто то, что она теперь по документам не часть их группы остудило что-то внутри, лишний раз доказывая, насколько верным было ее решение уйти. Во всяком случае они так думали. Думали, пока на четвертый день во время ужина к ним не подбежал новенький мальчонка с оповещением от полковника о том, что самолет с лейтенантом Прайс возвращается. Про еду они забыли в ту же секунду и поспешили к взлетной полосе, чувствуя ноющую нервозность от формулировки. Не лейтенант возвращается, не что-то еще — самолет с ней. Словно…       Всякое напряжение покинуло их, когда из самолета Амелия вышла бодрым шагом, как если бы просто отлучилась на прогулку. Она была одета в уже знакомую им черную форму и легкий бронежилет с нашивкой «Ночных ангелов» на плече, в маске и с собранными в низкий пучок волосами, с кобурой с глоком и перевязью ножей. В новых перчатках, которые для нее оставил Роуч и с шотландским ножом Соупа на бедре. Пыльная, с мелкими брызгами чужой крови на коже виска, но полностью здоровая. И, стоило ей увидеть их, идущих ей на встречу, как с бодрого шага Амелия тут же перешла на бег, прыгая на них, словно мартышка, зная, что кто-то, на кого бы она ни налетела, точно поймает. И ее поймали. Крепкие руки Газа, обхватили ее тело крепко и верно, а над ухом послышался его гортанный смех. Рядом сразу почувствовалось тепло Роуча, послышалось ворчание Соупа, но Прайс могла чувствовать только переполняющее ее счастье, которого было слишком много для нее одной. Окруженная своими мальчиками, их голосами и руками, она ощущала себя похороненной в их заботе, как кот, которого старались затискать дети, но ей совсем не хотелось выбираться из этой массы человеческих тел. Дома. Она была дома. И, несмотря ни на что, как и сказал ей Джон, они приняли ее решение.       Все еще обнимаемая Соупом, она поймала взгляд Саймона, стоявшего за спиной друга, и, пусть на нем, как и всегда, была балаклава с черепом, Амелия по глазам все равно могла понять, что тот улыбался. Она почти могла видеть, как уголки его губ мягко приподнялись в том мягком выражении, которое она видела лишь пару раз, но старалась запомнить изо всех сил. Райли не пытался дорваться до нее, как тот же МакТавиш, не перетягивал на себя ее внимание, а просто стоял рядом, скрестив руки на груди и расслабленно смотрел, словно его успокаивал один тот факт, что она была здесь, в руках его товарищей.       Они пытались утащить ее с собой в столовую на ужин, но у них не было и шанса. Райли знал — в первую очередь после миссий его маленькая тень всегда искала горячую воду, чтобы отпарить свою кожу, оттереть ее до скрипа, а потом уже позаботиться о прочих своих потребностях. И все произошло именно так, как он и предсказывал, что не могло не потешить что-то самодовольное в его груди. Отшутившись и увернувшись от всех рук друзей, пообещав присоединиться к ним позже, Амелия объявила, что первым делом примет душ, а потом уже все остальное, с чем парни воля не воля, но смирились, только вот… проходя мимо Гоуста, Прайс незаметно дернула его за куртку и слегка потянула. И он пошел за ней следом, словно на привязи. Как в тот первый раз, когда она только начинала «прятаться» за его широкой фигурой. Без вопросов и размышлений он просто пошел, не обращая внимание на насмешливые взгляды остальных и какую-то плоскую шутку Джонни, которую Райли даже не расслышал.       Они не шли держась за руки, не переговаривались, между ними, черт возьми, была пара метров, и на долю секунд Саймон даже сравнил себя с ведомой собакой, но это вызвало лишь позабавленную ухмылку. Потому что, да, возможно, он стал ее преданным псом, следующим по пятам и рычавшим на любого, кто мог даже косвенно угрожать, но он был готов быть им, если это то, в чем Амелия нуждалась. Только вот все забывали о том, что и она следовала за ним точно так же. Скрываясь за его спиной, да, потому что являлась тенью, но от этого не менее смертоносной.       Войдя за Прайс в ее комнату, Саймон даже не успел потянуться к двери, чтобы повернуть ключ, когда в него врезался знакомый вес ее тела, а руки обхватили его за спину. Она вжалась в его грудь, ничуть не заботясь о том, какой грязной была, и еще меньше это волновало Райли, который крепко обнял ее в ответ, носом коснувшись чуть всклокоченных каштановых волос. — Привет, маленькая, — пробормотал он в ее макушку, ощущая, как от одного ее присутствия так близко, в груди становится теплее, а сердце бьется словно сильнее. — Можно? — отстранившись, Ами коснулась ворота его балаклавы, вопросительно глядя на него снизу вверх, словно никогда не видела его без этой ткани.       Было почти смешно, если бы не было так приятно и спокойно от того, как уважительно она относилась к его границам. Кивнув, Саймон проследил за тем, как осторожно она приподняла балаклаву до его носа и потянула за шею вниз, и едва сдержал позабавленное фырканье. Сорвав балаклаву и отбросив ее куда-то в сторону кровати, он наклонился навстречу, ловя ее губы своими, не обращая внимание ни на что кроме Прайс. Его руки сами скользнула на стройную талию и потянули ближе, ближе, вверх, чтобы их тела идеально сложились друг напротив друга… — Вот теперь я дома, — пробормотала словно самой себе девушка, прислонившись своим лбом к его, чуть почесывая коротко остриженный затылок Саймона, от чего он был готов заурчать, как разморенный кот. — В следующий раз можешь не утаскивать меня в свое логово, — с ноткой забавы хмыкнул он, поведя носом по ее скуле, ничуть не брезгуя из-за запекшихся брызгов чужой крови на виске, смакуя короткий мирный момент. — Ты не снимаешь при всех балаклаву, но не против целоваться со мной на глазах у всех? — из груди Амелии вырвался короткий смешок, а в серых глазах сверкнули почти серебрянные искорки веселья. — Кто ты такой и что сделал с моим Саймоном?       Она просто издевалась над ним. Тогда, в плену, его истязали и мучали, лишь бы поставить на колени, а она… Райли был готов упасть перед ней ниц прямо сейчас. Его ноги казались слишком слабыми, а сознание было словно одурманено ей. Ее голосом, ее ожившими глазами, ее кривоватой улыбкой, ее руками на его щеке и затылке. Саймону хотелось растаять и окружить ее собой со всех сторон. Укрыть, согреть, защитить — все и сразу, а, главное никогда не отпускать. — Я все еще страшно хочу в душ, — так и не услышав ответа на ее игривый вопрос, сказала Прайс, чуть отстранившись. — Я подожду здесь, — кивнул он, чуть расслабив руки, но так и не найдя в себе сил отпустить ее. — Ты пропустишь ужин. — Не важно.       Спорить Амелия не стала, только улыбнулась ему, ласково погладив по щеке, а потом, схватив из шкафа какую-то черную тряпку, ушла в ванную комнату, где меньше чем через минуту раздался шум воды.       Выдохнув и присев на кровать, Гоуст закрыл глаза ладонью, стараясь понять, как он вообще оказался в этом моменте своей жизни. Он был уверен, что не создан для этого. Был уверен, что подохнет в канаве или от пули. Иного было не дано. Он рыскал по полям сражения, словно выискивая собственную смерть, а потом в его жизни появилась Амелия. Гоуст думал, что ничего не сможет ей дать, но ведь она могла, живя такой же жизнью. Раньше он был уверен, что любые отношения бессмысленны, ведь он может умереть уже завтра, а теперь… теперь дорожил каждым днем и часом, стараясь взять от него все. И у него даже не было такого остервенелого страха за Прайс, потому что он знал, на что та была способна. Его маленькая тень была одной из самых смертоносных женщин из всех, кого он когда-либо встречал. Она была той, за которую уж точно не стоило переживать в мирной жизни, а на миссиях… Гоуст утешал себя тем, что она была лучше многих, кого он знал. Это не было гарантией, но хоть немного помогало и унимало удушающую тревогу в груди. И вот он был в комнате, сидел на кровати этой женщины, чей жетон носил на груди; женщины, которая видела его лицо; женщины, которую успокаивало его присутствие рядом, словно маска с черепом, от которой все шарахались, ничуть ее не пугала; женщины, которая только что вернулась с миссии; женщины, которую он ждал.       Когда Амелия вышла из душа, Саймон не был к этому готов. Потому что все, что на ней было из одежды — футболка. Его огромная футболка, которую она ни то выкрала и присвоила себе, ни то… ему было наплевать, как эта тряпка оказалась в ее руках. Он не собирался возвращать ее себе. Гоуст, черт возьми, хотел, чтобы Прайс ходила только в этом. Только при нем. С мокрыми волосами, с которых еще капала вода, с чистой до скрипа светлой кожей, босая и в одной только его черной футболке, на груди которой была небольшая надпись с его званием и именем, Амелия была идеальна, и кончики пальцев Райли начало покалывать от желания прикоснуться. Кажется, когда он отдал ей свою первую куртку, в голове появилась подобная фантазия, которую он посчитал глупой и неуместной. Теперь он знал, что его представление просто ничто по сравнению с реальностью.       Он старался даже не моргать, наблюдая за тем, как медленно девушка приближалась к нему. Вся его кожа вспыхнула, когда она прикоснулась к его плечам, обнимая за шею, и оседлала бедра. Гоуст был известен своим терпением и выправкой, своей сдержанностью и блестящим самоконтролем. Когда Амелия наклонилась к нему, вжимаясь всем телом и поцеловала, в Саймоне Райли не осталось ничего из этого, только желание обхватить, сжать и не отпускать. Она была в его руках. Теплая, мягкая, податливая, как пластилин и пахнувшая яблоком и корицей, словно свежая выпечка. Она оглаживала его лицо, словно стараясь приласкать за все те недели, что они не виделись, чуть царапала своими короткими ногтями его загривок и скальп головы, от чего по его позвоночнику бежали мурашки, и вжималась в его груди, интуитивно двигаясь на его бедрах, покачиваясь и ластясь. В одной только его футболке. Саймон был готов умереть здесь и сейчас, был готов задохнуться в поцелуе, был готов быть задушенным ее руками, был готов упиваться ее едва различимыми вздохами, когда он сильнее сжимал ее бедра, направляя к себе. — Если мы не остановимся… — прохрипел он, чувствуя, как последние крупицы здравого смысла утекают сквозь пальцы. — Не остановимся, — перебила его Амелия, и эти слова стали для него словно спусковой крючок.       В сознании Гоуста что-то щелкнуло, сдвинулось и переместилось. Его руки тут же пустились в путешествие по ее горячему сухому телу, а поцелуи из просто напористых в миг превратились в голодные и жадные. Он хотел ее. Хотел ее всю. И теперь, получив разрешение, он уж точно не смог бы отпустить. И это было взаимным. Всякая усталость Амелии после миссии ушла куда-то на второй план, когда она увидела то, как Саймон смотрел на нее в его футболке. Словно на мечту или что-то священное, к чему едва ли можно прикоснуться. И Прайс слишком скучала по нему, слишком хотела прикоснуться к разгоряченной коже, а не кулону-монете на своей груди, слишком давно думала о том, что хочет не только поцеловать его. Не минутное возбуждение, не навождение, продержавшееся пару дней. Она хотела его постоянно.       Стоило ей едва потянуть его за футболку, как Саймон тут же отбросил ее прочь, даже не глядя, куда та летит. Он хотел чувствовать ее руки на себе — всюду, куда она могла бы дотянуться, где могла бы прикоснуться. Она не смотрела на его шрамы, как на что-то ужасное, не спрашивала и не пугалась. Она уже видела их, как и он видел ее. Их шрамы были частью быта, но, боги, он был готов застонать только от того, как кончиками пальцев она бережно заскользила по давно зажившему длинному порезу на его груди, словно хотела залечить, стереть одним только своим прикосновением. Райли даже показалось, что, если она уделит этому достаточно внимания, то и правда сможет. Перестроит его так же, как переписала его изнутри, даже не стараясь… — Ты носишь его, — хрипло прошептала Амелия, в неверии глядя куда-то в район его груди.       Собрав то, что когда-то было его контролем, Саймон проследил за ее трепещущим взглядом, и увидел, что кончиками второй руки она оглаживала изгибы жетона. Ее жетона, который он не снял ни на день, час, минуту, секунду с того самого момента, как нашел на своей кровати. В его голове даже не было мысли об этом. Эта простая пластина металла — то, что он носил с собой, как часть себя, прикасался на миссии перед тем как уснуть и проверял первым делом, когда просыпался. Он просто… Амелия коснулась цепочки, которая была едва видна из-под ворота футболки и потянула, пока в свете электричества на сверкнула медалька кулона. Того самого, что Райли оставил на ее кровати. Их глаза встретились, и уже не нужно было ни задавать вопросы, ни произносить ответы. Они носили их. С момента, как первый раз прикоснулись, не снимая, неся эти частицы друг друга с собой, когда их разделяли тысячи километров.       Саймон хотел сказать все и сразу, но слова попросту терялись по пути к его языку. Он мог только смотреть на эту девушку, что так расслабленно сидела на его коленях, прикасаясь так ласково, как никто прежде, видел ее серые глаза, походившие сейчас на переменчивые грозовые облака, и попросту тонул в них. В его сознании звенело лишь осознание, что это она. Все, что он искал. Все, что ему нужно. Все, в чем он нуждался. Она не могла изменить его прошлого, как и он ее. Они прошли через ад и смерть, чтобы оказаться здесь. Но она, его маленькая тень, была той, кто одним своим присутствием заглушала все воспоминания и голоса в голове. Была словно обещанием того, что завтра есть. Что он сам есть. Не Гоуст. Не солдат без имени. Человек. Человек, на которого она смотрела так, словно в своих руках держала не его лицо, а целый мир. Он не заслуживал ее. Амелия прошедшая через столько всего, должна была быть с самым достойным и прекрасным человеком, но сейчас, держа ее на своих коленях, на жалкое мгновение Саймон подумал, что, возможно, он имел право на этот маленький шанс. Если она смотрела на него так, если прикасалась так, возможно, не все еще потеряно. И он был готов сделать все, чтобы сохранить это.       Её пальцы прошли по его плечам, задержались на шее, где гулко стучал пульс, скользнули по линии ключицы, чтобы потом теплая ладонь легла на его ребра там, где билось сердце. Так же, как той ночью в Мексике, когда она накрыла его тело своим. Тогда он так хотел, чтобы она осталась, хотел обнять в ответ, хотел прикоснуться и укрыть собой… В этот раз Саймон поймал ее ладонь и вдавил в свою грудь, словно желая, чтобы она оставила на нем свой отпечаток, схватила его сердце голыми руками и почувствовала, как оно бьется. Ровно, но так быстро, словно он бежал.       Кривоватая улыбка была ему ответом, и, подхватив его кисть, она повела ею по своему телу, пока та не накрыла ее неожиданно тонкую шею. Казалось, сдави он чуть сильнее, мог бы сломать, но Амелия прижала его пальцы к своей коже там, где пульсировала яремная вена, а потом, прикрыв глаза, прижалась своим лбом к его. Весь мир просто перестал существовать. Остались только они двое на кровати в комнате Прайс, дышавшие одним воздухом на двоих и слушавшие сердца друг друга. Они были здесь, в руках друг друга, в безопасности, оба живые, и ничто больше не имело значения.       Они могли просидеть так пару минут, а могли и несколько часов, пока Саймон не потянулся к ней первым, целуя в уголок губ, чувствуя, как ее пульс под его пальцами тут же отзывается, ускоряясь, как по команде. Ухмылка сама собой растеклась по его лицу, а сердце отозвалось в ликовании и восторге. Неспешно он скользил поцелуями по ее лицу: скуле, виску, откинув влажные волосы, брови с маленьким шрамом, который придавал ее внешности остроты, прикрытым векам с подрагивающими ресницами, снова к губам, к подбородку, ниже, к шее между собственных пальцев… Амелия млела на его коленях, и Райли пил ее слабость перед ним, словно самый изысканный бурбон, смакуя каждую каплю, что попадала на кончик его языка.       Когда он потянул за край футболки, Амелия выскользнула из нее, оставаясь совершенно обнаженной с одним лишь кулоном на груди, не чувствуя ни капли стеснения. Ее разум плыл и плавился от той нежности, в которую он оборачивал ее, словно в одеяло. Он целовал ее тело так, будто у них было время всего мира, а большие мазолистые ладони придерживали за спину, не давая попросту свалиться, оглаживая каждый позвонок и тонкий шрам, заставляя податливо выгибаться. В низу живота приятно тянула, а отчетливая эрекция давила между ее бедер, но Райли держал ее крепко, зацеловывая плечи, ключицы и грудь, то и дело задевая всегда нагретый ее кожей кулон в форме монеты и не оставляя без внимания ни один шрам на ее почти белой коже. Амелия отчетливо чувствовала его ухмылку, слышала бормотание, которое в ее ушах, в которых стоял гул, больше походило на сытое урчание, и ничего не могла поделать. Он лишал ее воли и сил. Хотелось, чтобы он поскорее коснулся ее там, где она так нуждалась, но в то же время никогда не прекращал. — Саймон, — всхлипнула она, уронив голову на изгиб его шеи, цепляясь за плечи, чтобы удержаться, хоть он и так не позволил бы ей соскользнуть с его колен. — Да, маленькая? — его горячее влажное дыхание опалило ее ухо, и Прайс вздрогнула всем телом. Сидя на нем, окруженная его мощными руками, ощущая его массивную грудь напротив своей, она и правда чувствовала себя маленькой. И хрупкой. Такой, какой не позволяла себя так давно. — Ты нужен мне, — прошептала она, схватившись за его волосы стараясь вжаться всем телом, ощущая каждый изгиб его груди. — Я держу тебя, — прошептал он в ее шею, потеревшись щекой о плечо. — Саймон, пожалуйста…       Его низкий хрипловатый искренний смех, коснувшийся ее ключиц был одной из самых прекрасных вещей, что она слышала за последние месяцы, если не годы. Она едва заметила, как сильные руки подхватили ее под бедра, а потом опустили на заправленную кровать. Просто секунду назад Саймон прятал лицо в изгибе ее плеча, а уже через мгновение нависал над ней, глядя прямо в лицо своими искрящимися глазами, переливавшимися всеми оттенками от темно-коричневого до золотого. Амелия притянула его к себе, целуя и обхватывая бедрами за талию, заставляя накрыть ее тело с головы до пят. Он был нужен ей, и пришел, как только она позвала.       Отвлекая ее глубокими поцелуями, словно желая вылизать весь ее рот и не оставить ни единой капли, Райли приспустил штаны, а потом осторожно направил себя в нее, едва проникая, тут же ловя стон девушками губами. Большими пальцами рук, он начал выводить успокаивающие круги на ее бедрах, лаская особенно чувствительную кожу вытянутого шрама от ожога. Прикусив его нижнюю губу, Амелия сама резко подалась вперед, заставив Саймона подавиться собственным вздохом и едва не рухнуть на нее сверху, но на ее лице не было капли вины. — Проклятье, маленькая… — Вы слишком нерешительны, лейтенант, — прошептала ему на ухо Прайс, получив в ответ приглушенное рычание.       Он едва сдерживался от того, чтобы взять ее здесь и сейчас, попросту подмять под себя, а она… Разумеется. Он должен был помнить, что она никогда не боялась его. Едва ли после всего, она могла бы подумать, что он мог причинить ей боль в постели. Эта женщина когда-нибудь станет его погибелью. Когда-нибудь, но не сегодня. Выругавшись, Саймон с жадностью припал к ее губам, не давая сделать и вздоха, и начал двигаться, зафиксировав ее бедра. Амелия застонала ему в рот, царапнув затылок, и он не смог сдержать кривой ухмылки. — Будьте осторожнее со своими желаниями, лейтенант, — пробормотал он, прикусив ее ключицу.       Если Прайс и хотела ему что-то ответить, то подавилась словами застонав, прикусив губу, стараясь быть хоть немного тише. Едва ли она помнила, что все сейчас были на ужине, а во всем здании, вероятно, кроме них не было ни души. Она чувствовала его сильные руки на себе, жадно сжимавшие ее плоть до истомы, горячий язык и губы, которые были везде и сразу, сильные неспешные размашистые толчки, проносившиеся по ее телу горячими волнами… Саймон двигался почти мучительно медленно, проникая в нее, а потом выходя до конца, заставляя ее тянуться к нему, чтобы он тут же вновь пошел ей навстречу. Это была самая сладкая пытка из возможных, и мир начинал плавиться по краям от размеренного, как густая карамель удовольствия. Амелия попыталась зажать себе рот ладонью, но ее запястье тут же перехватили сильные мужские пальцы и прижали к подушке, без труда пристроив рядом и вторую ее руку, оставляя совершенно раскрытой и не способной к сопротивлению. — Нет, — он поцеловал ее предплечье, скользя губами по голубоватым венам, — ты — музыка для моих ушей, маленькая. Дай мне услышать тебя. — Черт, Саймон… — Прайс всхлипнула, выгибаясь в его руках, и мужчина не упустил возможности слизнуть этот восхитительный звук из ее рта.       Он был одурманен и опьянен. Ее запах яблок и корицы забивал его ноздри, и Гоуст был готов дышать им до конца своих дней. Горячая и стонущая в его руках, двигающаяся ему навстречу, царапавшая его плечи и спину до будоражащих мурашек — она была произведением искусства. Сняв ее голень со своей талии, он закинул его себе на плечо, а потом, поцеловав колено, медленно двинулся вперед, почти складывая ее пополам и меняя угол проникновения. То, как она вскрикнула, выгнувшись дугой в пояснице, как закатились ее глаза — Саймон мог наблюдать за этим вечность. Райли чувствовал, как в нем бурлит ненасытный голод, но заставлял себя придерживаться выбранного ритма, видя, как он доводил его маленькую тень, которая была так идеальна для него, до исступления. Он хотел, чтобы ей было хорошо, хотел, чтобы она задыхалась от удовольствия, чтобы снова и снова стонала его имя, до красноты закусывая губы, до хруста выгибая позвоночник, ведя бедрами ему навстречу, а их языка сплетались снова и снова.       И Амелия звала его, целовала его как только чувствовала его губы на своих, сходя с ума от размеренности, не находя в себе сил попросить его быть быстрее. Удовольствие накатывало на нее, как волны прилива, тело горело изнутри, а ткань постели липла к спине, но с ее губ не срывалось ничего, кроме одного единственного имени. Саймон. Он был на ней, в ней, в ее мыслях — всюду, и она не хотела, чтобы это прекращалось, пусть разрядка и была так желанна.       Когда мир взорвался фейерверками белых вспышек перед глазами, а тело свело судорогой, девушка едва ли была к этому готова. Вскрикнув, она закатила глаза, вжавшись затылком в подушку, слыша над собой бормочущую ругань. Саймон отпустил колено Амелии и покинул ее, заставив почувствовать почти болезненную пустоту, но уже через несколько секунд он со стоном излился на ее бедро, придавливая своим весом и опаляя лицо горячим дыханием. Прайс чувствовала мелкую дрожь его тела над собой, но уже через мгновенье он откатился в сторону… затягивая ее в свои объятья, оплетая руками и вжимая в свою грудь, чтобы она не чувствовала прохлады воздуха, контрастировавшего с их разгоряченной кожей. — Вы снова пропустили из-за меня ужин, лейтенант, — спустя минуту тишины, нарушаемой лишь их выравнивающимся дыханием, с ноткой веселья в подрагивающем голосе, сказала она. — Плевать, — Саймон зарылся лицом в ее все еще влажные после душа волосы, вдыхая их густой запах.       Его. Она была его. Его маленькой тенью, его сокровищем, его драгоценностью. И ничто не имело значения, кроме нее в его руках.