Сиди (и смотри, как тебя разворачивают)

— Должен сказать, Стайлз, ты воистину создаешь такую красивую картину сейчас, — с задумчивостью говорит демон, когтями, словно перышком, проходясь по животу Стайлза, — связанный, с моей рукой вокруг твоей шейки.       Его ухмылка изгибается, острая и зловещая, когда Стайлз сильно сглатывает на фоне этих длинных пальцев. Те сжимаются, лишь немного — лишь настолько, чтобы стало гораздо тяжелее дышать. — Бьюсь об заклад, ты будешь выглядеть еще лучше со всеми теми синяками, которые она оставит, м?       Стайлз содрогается, бесполезно выкручивая руки там, где они удержаны запястьями вместе и надежно прилеплены к изголовью кровати. Это не делает ничего, кроме того, что доставляет удовольствие Пустому дальше, глаза жадно вбирают обнаженное тело Стайлза, разложенное по всей постели и на его коленях.       Ожидание уже убивает Стайлза, и он не может даже сделать нечто большее, чем выгнуться к прикосновению Пустого, попытаться вильнуть бедрами, когда пальцы впиваются в мясцо ляжки. Каждое маленькое движение заставляет мышцы напрягаться вокруг пробки, что приютилась глубоко внутри, держа его милым и готовым к принятию; наималейшее смещение посылает жаркую мелкую дрожь по всему его телу. Стайлз, пожалуй, не мог чувствовать себя более беспомощным и выставленным на показ, чем сейчас — спина выгнута в идеальной дуге, зад лежит на облаченных в кожу коленях Пустого, а ноги согнуты вокруг демона, пока он дрожит, его ноющая эрекция сочится предэкулятом по всему прессу.       Оборачиваясь руками вокруг длины веревки, привязанной к изголовью кровати, Стайлз толкается к демону — и к хватке на горле, и к бедрам, на которых Стайлз лежит — и прикусывает хныканье, что поднимается в глотке. Но те маленькие восхищенные искры в глазах Пустого более чем достойны продолжительной в бреду пытки, которую Стайлз наверняка получит. — Пожалуйста...       Как уместно, что его голос такой сиплый и тонкий, что едва ли внятный. — Пожалуйста что? — мурлычет демон, полностью довольный и безжалостный в изгибе своей ухмылки. — Прикоснись ко мне? — тон Стайлза колеблется, чуть-чуть, однако этого достаточно, чтобы приблизить его главную цель к реальности — есть что-то такое в мольбах и хныканьях Стайлза, что трогает Пустого, восхищает демона таким образом, который видимый лишь в таких моментах, как этот. И, быть может, это из-за того, что только в эти моменты Стайлз позволяет себе наслаждаться этим, показывать сторону, которую никогда не показал бы в других случаях, доверяя Пустому свое подчинение — и, наверное, это также из-за того, что Пустой знает Стайлза как никто другой. Видит его насквозь так глубоко и всецело; каждая нужда и каждое желание Стайлза как открытая книга. И демон смакует все, что он может принять от Стайлза, всегда.       Пустой не отвечает, зато его рука двигается, совсем слегка, с горла Стайлза — большой палец надавливает на нижнюю губу. — Может, мне стоило заткнуть тебе рот кляпом тоже, — размышляет он, искорка появляется в темных глазах, даже когда его голос не несет никакого серьезного веса, погружая большой палец в рот Стайлза. — Мне интересно, насколько более отчаянным это сделает тебя. Не иметь возможности умолять так сладко.       Стайлз дрожит, жар разливается по всей обнаженной коже, и какая-то новая теснота наматывается вокруг легких. В этот момент тяжело определить, больше волнует ли или пугает идея, но Стайлз отбрасывает ее на время, поскольку... — Тебе не понравилось бы послевкусие, — говорит он, бросая сие на волю случая и облизывая губы. Как бы демон ни был против, или даже ни наслаждался, беспорядка, что приходит с сексом — будь то сперма или пот, — он ненавидит искусственность. К счастью, Стайлз обнаружил, что вообще-то предпочитает более натуральные смазки — или отсутствие таковой в некоторых случаях. И потом, есть еще тот факт, что... — И тебе нравится слушать меня.       Губы Пустого дергаются в одном уголке, небольшой, развеселенный вздох вырывается на почти смешке. — Трудно отрицать это, но... — Его ухмылка кривится в более зловещую, озорную, пока он вдавливает большой палец глубже в рот Стайлза, прямиком за зубы, — ...кто сказал, что мы приобрели бы пластиковый? Или купили бы вообще, да? Мы могли бы... подойти к вопросу творчески, не правда ли?       И все тело Стайлза разражается маленькими острыми мурашками, когда его сознание наконец-то понимает, что именно тот имеет в виду.       Единственная реакция Пустого — еще более довольный полуприкрытый взгляд. — Нравится такое, да? — смеется он, перетаскивая когти по ляжке Стайлза, впиваясь в мясистую внутреннюю часть, прежде чем полностью опускает руку и берется за утолщение пробки. — Те галстуки, лежащие в твоем шкафу, нижняя одежда, которую я только что стянул с тебя. Та-а-ак много возможностей, так много способов извлечь пользу из них, м?       Стайлз практически давится собственной слюной, когда Пустой тянет за пробку — медленно, очень медленно выводя игрушку, пока лишь кончик не зацепится за его ободок, — затем вдавливает ее обратно под четким правильным углом, дабы заставить звездочки взорваться за веками. Искра удовольствия, что выстреливает в позвоночник Стайлза, ощущается, пожалуй, электрической, а то, как пальцы Пустого сжимаются вокруг его горла, вынуждают ее гореть лишь намного жарче, лишь на грани слишком. — Представь, котенок, полностью подготовленный и готовый для меня, с этой нелепой штучкой в твоей заднице... — Пустой трется основанием ладони о пробку, самое малое ее смещение на фоне плоти Стайлза становится раскаленным углем чистейшего ощущения, — ...что будет занимать твой день, гадая, когда же или где я схвачу тебя, прижму к какой-нибудь двери с милым маленьким кляпом из твоего же собственного нижнего белья, пока трахаю тебя. Со всеми теми людьми по ту сторону. — Захват Пустого становится жестче на горле Стайлза, сжимая именно так, чтобы оборвать его дыхание, пока демон играется с игрушкой, вытягивая ее и толкая обратно вновь в мучительно медленном темпе. — Но тебе все равно придется быть тихим, дорогой, со всеми этими славными звуками, что ты издаешь. Только если... только если ты не захочешь, чтобы они услышали тебя, пришли взглянуть, что все эти стоны означают. Может, тебе понравится это, а? — Его ухмылка изгибается острее, более зловеще, как и его пальцы, и темп, который он задает. Стайлз уже едва не подмахивает бедрами в ответ Пустому, отчаянно нуждаясь наконец-то сорваться с того края, на котором его удерживают. — Чтобы остальные увидели, каким хаосом я могу сделать тебя. Насколько же ты в отчаянии кончить на моем члене, чтобы тебя трахнули так грубо, что ты с трудом потом будешь стоять. Просто посмотри на себя, уже трешься об меня.       И Стайлз трется, отчаянно, потому что он прямо там, балансируя на краю своего оргазма, и он так близок, так близок... В легких едва ли достаточно воздуха для жалкого хныканья, которое проливается с его губ; двигаться напротив хватки Пустого — единственное, что Стайлз может делать.       И пристальный взгляд демона на нем, пожалуй, хищный, губы разлеплены, а уголки — искривлены вверх. — Какое же ты абсолютное восхищение, котенок, — мурлычет он, давя на пробку до тех пор, пока Стайлз не извивается, чуть ли не безмолвно умоляя, о большем или же о пощаде, прежде чем он ослабляет захват у Стайлза на горле лишь настолько, чтобы дать ему немного воздуха. — Хочешь кончить, дорогой? Хочешь это сейчас?       Это такое же испытание, как и предложение, и Стайлз хочет — однако это не единственное, чего он хочет. И так же, как Пустой знает его каждое желание и каждую расщелину его тела, Стайлз тоже довольно знаком с тем, что именно нравится демону.       Так что он облизывает губы и бессильно хнычет, прежде чем слова сбегают на затаенном дыхании. — Я хочу... Я хочу кончить на твоем члене, пожалуйста...       И этот момент, на маленькую долю секунды, когда глаза Пустого почти вспыхивают серебристостью, а зрачки становятся по-лисьи узкими — именно то, на что надеялся Стайлз, жаждал: этот темный, темный взгляд, что обещает поглотить его целиком. Поскольку демон настолько собственник, насколько это возможно — и Стайлз не особо лучше. — Такой хороший мальчик... такая совершенная маленькая штучка, не так ли, котенок... — голос Пустой опускается до такого низкого, что практически скорее ощущался, нежели слышался, плавное урчание, которое распространяет жар по всему Стайлзу; слова такие простые, но все же согревающие его изнутри.       Он прикусывает нижнюю губу, предвкушение уже шипит посреди нервов, когда захват Пустого вокруг его горла сжимается вновь, достаточно сильно, чтобы заставить пульс Стайлза помчаться под холодными пальцами Пустого. Но как только острые когти укалывают кожу, посылая горячую дрожь по позвоночнику, Пустой отстраняется от пробки. Стайлз скулит в знак протеста, потираясь задом о колени демона, ощущение кожаного материала на своей оголенной коже — совершенный грех и фрикция, но уверенная хватка вокруг горла мешает ему проверить зачем... просто зачем Пустому останавливаться сейчас.       Это становится неловко очевидным, когда демон смеется, и мозг Стайлз перепроверяет достаточно, чтобы зафиксировать звук расстегивающейся молнии. И это с таким же успехом могло быть пламенной точкой к беспомощным мольбам Стайлза, безмолвным, но таким же ясным, совсем слабым хныканьям и дрожаниям. — Я действительно люблю то, насколько абсолютно в отчаянии ты для меня, — задумчиво произносит демон, возвращая руку на бедро Стайлза и перетаскивая когти по чувствительной коже. — Такой, тако-ой нетерпеливый, чтобы тебя оттрахали. Хочешь мой член так сильно, не правда ли? — Он снова берется за пробку, дразняще вынимая ее так медленно, так крайне медленно. — Ты готов для меня, Стайлз? Хочешь это?       Захват Пустого ослабляется, только чтобы дать Стайлзу немного воздуха и шанс кивнуть. — Слова, котенок. — Да! Да, пожалуйста, я хочу это, я хочу тебя...       Пальцы прижимаются к яремной вене, и Стайлз содрогается, смаргивая слезы, что уже собираются в уголках глаз. Губы Пустого изогнуты, а сверкающий внимательный взгляд такой же обещающий, какой он угрожающий — и Стайлз едва ли не вьется в предвкушении. — Ну, если ты так сладко просишь... — мурчит демон, обманчиво плавно и сладко, прямо перед тем, как его рука перерезает хныканья Стайлза, удерживая последний вздох в его легких.       Стайлз не может даже проскулить свое возражение, когда Пустой вынимает пробку, оставляя его пустым и задыхающимся — от случая к случаю демон удерживает того там, заставляет Стайлза ждать этого мучительно долго, но это не один из тех дней. В тот же момент, как Пустой избавляется от игрушки, его рука опускается на бедро Стайлза в оставляющей синяки хватке и притягивает того к себе на колени; зад Стайлза скользит по нагретой кожаной ткани. После он начинает толкаться в Стайлза, и это безумно медленно, почти-слишком-сильное ощущение растянутости и открытости выстреливает искрами по всем нервам Стайлза, всегда одно и то же чувство новизны, которое граничит с сверхчувствительностью и почти-болью, что борется с его мозгом, независимо от количества подготовки. Когда Пустой добавляет последний штрих, давление его захвата на горле Стайлза отрезает любой и весь воздух от легких, Стайлз мог бы быть такой же тетивой, сильно натянутой и готовой сорваться.       Это не могло продолжаться долго, может быть, несколько секунд максимум, но в этот самый миг, когда все его чувства в состоянии перегрузки, а точечки пляшут в размытом зрении, это кажется небольшой вечностью. И в этот маленький отрезок бесконечности единственные вещи, которые Стайлз осознает, это то, как быстро у него начинает кружиться голова, как он кайфует от недостатка кислорода, абсолютно сводящей с ума жгучей растянутости от толчков Пустого в него, и как те острые когти впиваются в кожу — когда они наконец-то прорывают плоть, а боль горячо стреляет в тело, Стайлз очень близок к тому, чтобы кончить прямо здесь и тогда. Однако Пустой едва ли на полпути и не допустит этого, режущее тц раздается в воздухе, прежде чем его вторая рука смыкается на плачущем члене Стайлза в похожей на тиски хватке, которая останавливает оргазм того до того, как он сможет взять вверх. Скорее всего, слезы уже бегут по лицу Стайлза, хотя тот с трудом может воспринять это.       Лишь еще немного, он должен подождать лишь немного, немного...       Именно тогда Пустой выдыхает небольшой смех — довольный почти-смешок, который скорее похож на отчасти напряженный вздох. — Хороший мальчик, — хвалит он и отпускает захват: на пульсирующем члене Стайлза и на его измученном горле одновременно.       Воздух обратно врывается в легкие Стайлза, разрезая глотку, будто языки пламени, и Пустой резко шлепает бедрами — врезается в Стайлза, жестко, грубо и до конца, пока развратный звук их соединения отскакивает от стен, — Стайлз захлебывается, выгибается над кроватью и наконец, наконец, срывается с края в обжигающие, пульсирующие волны удовольствия, которые лишают всех чувств. Ахая, стеная и извиваясь в своих путах, Стайлз подмахивает бедрами в ответ Пустому, пока демон трахает его в течение этого практически мучительного экстаза короткими, резкими, глубокими толчками, которые лишь заставляют трепетно-жаркое чувство гореть еще ярче. Кажется, что это все тянется и тянется, и тянется невозможно долго, пока Стайлз не остается яростно дрожащим и всхлипывающим под своим запыхавшимся дыханием, когда он медленно отходит от своего кайфа, хныкая от ощущения того, как член Пустого до сих пор тащится на фоне его теперь слишком суперчувствительной плоти. Но в ту же секунду, когда его оргазм утихает, демон прекращает двигаться, приютившись глубоко внутри с их прижатыми вровень друг к другу бедрами. — Тише, солнышко, тише, все хорошо, ты так хорошо справился, — хвалит он, низко и рокочуще в этом его теплом мурлыкании, когда он перемещает руку от горла Стайлза к его лицу, смахивая слезы в проявлении нежности и заботы, которая до сих пор кажется такой же шокирующей, как и всегда. — Дыши для меня, Стайлз, просто дыши, я рядом...       Стайлз поворачивается к ласке Пустого на чистом инстинкте, прижимаясь к руке демона, пока дыхание успокаивается, все напряжение медленно высачивается от продолжающих поглаживаний по всем подрагивающим ляжкам и украшенным синяками бедрам. Всегда требуется несколько минут, прежде чем Стайлз возвращается к чувствам, как правило все еще содрогающийся и хнычущий немного, однако его сознание почти более ясное, чем обычно, тихое, каким оно редко бывает. И Пустой не сдвинулся ни на дюйм с тех пор, как оргазм Стайлза пронесся через него; горячий, тяжелый и такой же твердый, как и прежде, там, где Стайлз полностью набит его членом. — Снова со мной, лисенок?       Тон Пустого остается низким и теплым, глаза такие же обжигающие и хищные, но под этим находится сталь, которая одновременно заставляет жар начать пылать вновь в нутре Стайлза и обхватывает крепкой хваткой иной эмоции вокруг легких.       Сглатывая болезненной глоткой, Стайлз кивает и тянет свои запястья. Это ничего не сделает, кроме того, чтобы натолкнуть Пустого на мысль, что ему нужно сейчас, однако Пустой, разумеется, сразу же понимает.       Небольшая улыбка кривится в уголках его губ, демон сдвигается напротив Стайлза, движение пробуждает хныканье в легких Стайлза, прежде чем Пустой опирается рукой о кровать и склоняется поймать губы Стайлза в глубокий неторопливый поцелуй. Пальцами по-прежнему обхватывая его челюсть и когтями задевая горло, Пустой направляет Стайлза так, как бы он ни пожелал, облизывая его рот и терзая губы, пока те не становятся чувствительными и болящими, горячая искра страсти пылает вновь под пупком Стайлза. И когда Пустой трется бедрами о зад Стайлза, разжигающееся удовольствие горит лишь на грани болезненности — и такое же идеальное.       Стайлз тянет за свои ограничения еще раз, безмолвно вымаливая разрешение Пустого, когда он соединяет их носы вместе — он не осмеливается сделать больше, но также не то чтобы он возражает в любом случае. Иногда Пустой оставляет его удерживаемым до самого конца, иногда он решает уступить просьбе Стайлза — в этот раз, когда темный взгляд демона на мельчайшую каплю растапливается, кажется, что сейчас это последний вариант. Когда все узлы опадают развязанными, Стайлз цепляется за Пустого, за его талию и плечи, зарываясь в хаос из черных волос; приходит в восторг, когда он мельком замечает отметины на запястьях.       Пустой хихикает, немного хрипло и сипло, прежде чем тянется схватить бедро Стайлза, пальцами впиваясь с оставляющей синяки силой. Он закидывает ногу Стайлза выше в тот момент, когда наклоняется подарить тому очередной поцелуй, куда более грязный и более агрессивный, кусая и слизывая маленькие хныканья Стайлза, пока толкается, грубо, в податливом теле Стайлза. Жаркая искра наслаждения трепетно-сладко пробегает по позвоночнику Стайлза, расшевеливая его член обратно ко вниманию на фоне живота, а все чувства вспыхивают от трения кожи и кожаных штанов у задницы. — Готов к большему, котенок?       Пустой мурлычет вопрос в приоткрытые, чувствительно-красные губы Стайлза, и тот вздрагивает в ответ, хватаясь за плечи Пустого. — Пожалуйста, — единственное, что ему удается выдохнуть.       Когда Пустой ухмыляется — темный пристальный взгляд тяжелый от беспощадного восхищения, — Стайлз может только приготовиться к тому, что грядет. И он принимает все это, с удовольствием.