Труффальдино из Саратова
22 ноября 2024 г., 22:40
Мицури Канродзи (столп любви) — Любовь
В кафе «Триумф» стоял неизводимый запах рыбы и перегара. Обанай бросил тело на облезлый дермантиновый стул. На блеклом фоне кафе играла песня «Бухгалтер, милый мой бухгалтер». Круглолицая официантка, заметив его, с тряпкой подошла к столу. Она наклонилась, почти касаясь его плеча, и начала протирать стол. Обанай постучал пальцами по липкой поверхности. — А котлеты свежие? — Вчерашние, — без интереса ответила официантка. Игорь окинул её взглядом — не красавица, — сделал вывод он. Волосы молодой девушки были окрашены в странный розовый оттенок, а русые кончики при свете искусственной лампы казались зелёными. — Ей даже идёт, — подумал он, и ладони вспотели так, словно он впервые шёл на дело. — А свежее есть? — Селёдка. С луком. — Селёдка, так селёдка. И принесите, пожалуйста, рюмку… — он осёкся. В этом кафе он ужинал не случайно — собирал информацию для дела. Хозяин заведения не сдал дань, ходили слухи, что хотел перейти под крышу другой ОПГ. Нужно было пришугнуть его по-тихому, и дело с концом. Но так, чтобы не нажить себе врагов и не сильно мутить воду. Дело пустяковое. Обанай просто оценивал габариты помещения, чтобы прикинуть возможные варианты развития событий. — Чай, — сказал он. На работе Обанай не пил — голова всегда должна была оставаться трезвой. — Экстравагантно, — улыбнулась Люба. Ну и артист, — подумала она. Обдумав свой заказ, он немного смутился: селёдка с чаем. И лук.***
Стулья стояли вверх ногами на столиках. Люба погасила свет и вышла в тёмную улицу. Обанай стоял, скрестив ноги, у своей тонированной девятки. Он мысленно окинул себя взглядом: чёрно-белая рубашка версаче, импортные брюки, туфли из кожи «Чебоксарский обувной завод». С барсеткой он не расставался. — Феличита, румяная, — сказал он, пытаясь привлечь Любу отчаянной дерзостью. — Я сегодня лоджию застеклил, приглашаю салатик покушать. Посидим, на ночной Саратов посмотрим. Люба, глянув на него, быстро ускорила шаг. — Прическа отпад. Люба остановилась, неловко заулыбалась и ответила: — Купила в универсаме краску, думала — импортная. Оказалось — паль. Вот какой цвет получился. А на кончики не хватило, волосы же длинные, — оправдываясь, засмущалась она. — А имя назовёшь? — Любовь. — А я Игорь. Не из тех, кто сразу вешается на шею. Прямо видно, что не тронешь сразу — умная. А это хорошо, — думал Обанай. Шаркнул ногой по грязному снегу и, поджав челюсть, клацнул зубами. — Сюрреализм какой-то… — возникло чувство дежавю.***
Пара стояла, глядя с холма на вечерний Саратов: смог, грязный снег, откуда-то пахло супом. Они смотрели в ярко светящиеся огни окон панельных домов. Резкое чувство дома засосало у Обаная под ложечкой. Хотелось укрыться в этом тепле. — В каждом окне чья-то жизнь, — словно озвучила его мысли Люба. Жизнь, закатанная в баночку… светящееся окно выглядит как безопасность, надежность дома. Чужой мир в миниатюре, пики радости: «Мы купили новый холодильник». А глядишь со стороны, и чётко видишь не безопасность, а обречённость и серость. — Она грустно растворила взгляд где-то вдали. Шёл снег. Люба запрокинула голову назад, широко открыла рот и ловила снежинки. Игорь посмотрел на неё как-то по-новому. В голове невольно всплыло его кредо: «Жить надо красиво». —У тебя есть мечта?,—невпопад спросил он. Ему хотелось вырезать ее из этой мятой картинки вокруг. —Угу—сыра поесть. Возникло у него какое-то тягучее чувство глядя на нее, чувство, словно она то звено, от которого сыпется привычный порядок вещей. Он ничего не говорил, стоял и сухими губами ловил холодный воздух. Только привкус селедки с луком не вписывался в эту мизансцену. Люба взяла веточку и написала на снегу свой номер. —Запоминай, Труффальдино.
