Касание

_________________________

…Палец на тонком лезвии пробует остроту, ведет вдоль изгиба стали почти любовно. Ленивое поигрывание увесистым копьем, привычный на ощупь узор, покрывающий древко. Теплеющий от прикосновения металл, жадный до крови.

_________________________

      Он не знал, почему позволил ей. Не совсем из любопытства и не совсем из снисхождения. И даже не из беспечности. И уж точно не потому, что надеялся получить помощь. Скорее, сработала старая, давно забытая — думал, что забытая — привычка…       Последние двадцать лет сын Грозы не знал иных прикосновений, кроме ударов. Пропущенных — на тренировке, заслуженных — от Старших, неизбежных — в бою и неожиданных, но таких ожидаемых — в спину.       Конечно, иногда еще были прикосновения лекарей, если с травмами не справлялся сам. Но они не слишком отличались от прикосновений манипуляторов в терапевтической капсуле. Циничные и выверенные, когда тебя чинят, как будто ты сломанный механизм.       Из этой системы выбивалась разве что пожилая самка по имени Туча, практикующая в колонии Центрального орбитального комплекса, местное светило медицины. К концу обучения Сумрак оборзел настолько, что по примеру взрослых воинов стал звать ее Тучкой. Тучка всегда была добродушно настроена к пациентам, особенно к молодняку. И при любой удобной возможности была готова ощупать с ног до головы. Ее прикосновения немного пугали своей настойчивостью. При этом грань, отделяющая врачебные манипуляции от прихотей самого врача, который, что уж греха таить, питал к молоденьким самцам выраженную слабость, оставалась настолько тонкой, что юнец даже не пытался ее искать. Эти прикосновения, конечно, в известном смысле были очень далеки от материнских. Но Сумрак рассматривал их как ту же школу жизни, что и удары на тренировке.       А по-настоящему приятных прикосновений он точно не ощущал уже лет двадцать. Даже больше — с тех самых пор, как отец забрал от матери. Разве что Учитель ободряюще сожмет плечо… Но это бывало редко. Хотя вообще-то нормально, что редко. Просто… Вряд ли кто-то вообще мог понять, насколько болезнен этот контраст. Обычно самки не слишком приучали детенышей к рукам, и то, чего Сумрак внезапно лишился в семнадцать, остальные юнцы были лишены всю жизнь.       Отец приказал забыть, оставить все в прошлом, но легко приказать забыть другому, если сам никогда не имел. А проверить… К счастью, выполнение далеко не всех приказов Вожак может проверить. Поэтому Сумрак вопреки отцовской воле помнил. Руки матушки, речи матушки, объятия… Разум послушно силился отринуть, а тело упорно помнило. Покрывалось шрамами и мозолями, отращивало с каждым годом все более жесткую шкуру, но… помнило.       Давно, будучи несмышленым подростком, Сумрак не видел в этом ничего странного. Его постоянно ласкала мать и тискали старшие сестры, а мальки и младшие сестрички то и дело на нем висли. Конечно, со временем он стал замечать, что другие матери так не делают, а другие молодые самцы — его ровесники — старательно избегают общества самок и детенышей, но Сумрак не придавал этому особого значения, главное, что ему самому было хорошо, а как поступали остальные, его не волновало.       Так прошли его детство и отрочество. Пока другие мальчишки грезили о кольцах почета, он позволял сестрам играть со своей гривой и вплетать в нее тесьму. Пока другие хулиганили и дрались, он купался в нежности и внимании. И если руки других юнцов не расставились с учебным оружием, то его руки брали нож лишь для того, чтобы смастерить очередную безделушку для какой-нибудь из самочек.       А потом всему этому пришел конец. И следующие несколько лет пришлось не только отвыкать от ласки, но и привыкать к постоянной боли. Когда содранные в кровь кулаки не заживают неделями и месяцами, потому что будут новый день и новая тренировка, и ты опять сдерешь их в кровь. Когда сломанное ребро — не повод отдыхать, разве что сломают штук пять сразу, тогда уж, так и быть, пару суток отлежись. Лежать тоже больно? Твои проблемы. Ушибам просто теряешь счет. Все тело — один сплошной ушиб — это уже нормальное твое состояние. Когда-то на пальце была всего одна мозоль от ножа. Но постепенно ладони покрываются мозолями целиком. Потому что несколько часов упражняешься с одним оружием, потом переходишь на другое, потом на третье… И владеть нужно одинаково хорошо обеими руками. Изо дня в день, из года в год…       Неудивительно, что занозу сын Грозы заметил далеко не сразу. Он стал обращать на нее внимание, только когда она ушла слишком глубоко. В сущности, заноза была такой мелочью, что он мог бы и дальше с ней ходить — из-за синтетики в крови даже толком бы не воспалилось. Но Сумрак почему-то решил достать. А уманка почему-то решила, что она справится с этим лучше него.       «Ну давай, показывай свои умения». — Это вдруг оказалось так неожиданно и забавно, так похоже на самоуверенность некоторых сестричек из прошлого, что он просто не смог отказать себе в удовольствии понаблюдать. Почему не боялся? А чего ему бояться? Что ему, опытному воину, могла сделать такая слабенькая самочка?       Глядя, с какой сосредоточенностью Сойе прокаливает иглу в пламени, Сумрак с трудом сдержал улыбку. Понятно ведь, что вся возможная грязь в рану уже попала, бактерией больше — бактерией меньше. Но мягкотелой, судя по всему, это было принципиально важно. А то, что уманка стала делать дальше, вообще было что-то с чем-то. Там, где самец, не задумываясь полоснул бы скальпелем, а потом в два счета заварил, она принялась орудовать настолько медленно и аккуратно, словно делала операцию на глазу. И ведь вытащила при этом — вытащила без единой капельки крови!       Потом Сойэ зачем-то снова взяла его руку. Сумрак не понял, что она еще хочет сделать, но позволил. И когда уманка приложила свою ладонь к его ладони, он даже не шелохнулся. Если действия самки безобидны, пусть делает что хочет.       «А ведь я даже не чувствую ее прикосновения», — внезапно пролетело в голове у сына Грозы.       Уманка прижала руку плотнее, заставляя полностью распрямить пальцы, но и тогда самец ощутил лишь слабое давление. Вот только где-то глубоко-глубоко внутри внезапно как будто что-то кольнуло.       Двадцать лет…       Больше двадцати лет его руки не касалась чужая рука. Больше двадцати лет назад он в последний раз подал руки сестренке, которая боялась спуститься с дерева. И в тот последний вечер матушка тоже взяла его за руку. Взяла и повела за собой — знакомиться с отцом. Дальше батя тащил уже за загривок…       Прошло время, и руки юнца стали оружием, а оружие — продолжением рук. Удобная рукоять вселяла уверенность, остроту лезвия Сумрак научился определять по одному лишь звуку от касания пальцем, а привычный на ощупь узор, покрывающий древко любимого копья, нес успокоение в минуты тревог и сомнений. Отныне лишь оружие было для молодого воина основным источником и проводником ощущений, будь то натиск противника или собственный удар, отнимающий чью-то жизнь. Оно стало опорой и главным средством концентрации, якорем в новой реальности. Так, как и должно быть у настоящего охотника, которому совсем не подобает мечтать о тепле чужих ладоней.       Малявка Сойэ, будь ты посмышленее, ты могла бы обо всем догадаться. Но, похоже, твоя наивность ведет к бесстрашию, граничащему с безрассудством. Только это твое безрассудство. Не вмешивай. Пожалуйста, не вме…       Сумрак попытался убрать ладонь, но вдруг с изумлением осознал, что не может самостоятельно прервать этот контакт. Он хотел подумать: «Что за чертовщина?», но не успел. Реальность как будто содрогнулась подобно чудом не лопнувшему мыльному пузырю, и самец на миг ощутил себя выполняющим стойку на одной руке над какой-то бездонной пропастью. А его единственной точкой опоры, позволяющей находиться в этом шатком равновесии, сделалась миниатюрная умановская лапка, неведомой силой прижатая к его ладони. И следующее, что он понял: стоит эту точку упустить, потерять, как сознание кувыркнется в бездну.       Сердце застучало быстрее, и корни гривы приподнялись. Главное, не подавать вид… Не отрывая взгляда от застывшего напротив личика уманки, Сын Грозы медленно прикрыл глаза. Он не мог прочитать ее выражение и не знал, о чем она думает — для этого он еще слишком мало понимал мимику этих существ, — но одно он знал точно: ему тоже нельзя было дать прочесть себя. Ни в коем случае.       Некоторое время они продолжали молча смотреть друг на друга. Затем губы Сойэ пришли в движение. Она что-то хрипло прошептала и умолкла. С последним изданным ею звуком оцепенение слетело, и Сумрак не замедлил этим воспользоваться.       — Хватит, — рыкнул он и резко опустил руку. От волнения получилось громче, чем он хотел. Похоже, это напугало самочку. Она встревоженно залепетала и поспешно ретировалась в свой походный шатер, прежде чем сын Грозы успел ее остановить.       Воин попытался встать следом, но, к своему великому стыду и замешательству, неожиданно ощутил головокружение. Тогда он сел обратно и, нащупав возле себя древко сложенного копья, крепко его сжал. Все хорошо, теперь у него снова был якорь…