Юбка с разрезом

      Бэй Доу никогда не была прилежной ученицей. Ей всегда было тесно в этих стенах. Постоянные рамки, негласные законы. Правила, правила, и снова правила. Идиотские, на её взгляд. Не двигаться, не шуметь, не смотреть по сторонам — брюнетка всё ждет, когда запретят дышать. И галстук. Чёртов галстук, от которого девушка едва ли не задыхается; который она готова завязать узлом вокруг шей дежурных. «Неглупая, но несносная» — сетует директор из раза в раз, разглядывая идеальные табеля. А затем отправляет девушку то извиняться перед учителем, то в медпункт. Не создана быть усидчивой, не научили молчать.       «Птица в клетке,» — говорят знакомые и всучают в руку очередную пинту.       «Акула в рыбацких сетях,» — думает Бэй Доу, разглядывая волны у берега.       Бэй Доу никогда не была прилежной ученицей. Но отчего-то сегодня молчит и слушает, не смея оторвать глаз от доски.       Нин Гуан проплывает от парты к парте, заполняя кабинет пьянящей мелодией голоса и звона каблуков. Она задаёт вопрос, окидывает класс коротким взглядом, чтобы тут же наткнуться на десятки поднятых рук. На губах играет лёгкая улыбка — довольна собой, ставит пятёрку с плюсом в воображаемом журнале. Поднимает первого попавшегося ученика и отходит к столу, поправляя непослушные локоны.       Красива, с досадой подмечает Бэй Доу, вновь и вновь упираясь взглядом в разрез облегающей юбки. Если бы глазами можно было раздевать, женщина бы уже давно вела урок обнажённая. Если бы глазами можно было жечь, от блондинки бы уже давно остались одни угольки.       Десятки неотрывных взглядов, и среди них один. Горящий, злой. Густой, что можно почувствовать в мурашках по всему телу; узнать во вставших дыбом волосках на затылке. Ученице не интересно занятие, не интересны заученные слова, срывающиеся с губ преподавательницы. Лишь бесит эта чёртова оголённая нога, у которой хочется упасть на колени; из-за которой хочется вскочить, сорваться в крик. И ведь осмелилась прийти в таком. Юбка-карандаш, расстёгнутая на три пуговки рубашка. Не до конца замазанный засос, выглядывающий из-под белоснежной ткани. Так и кричит — смотри на меня, облизывайся. Страдай.       Бросает вызов. Только не школе и устоявшимся в ней законам — одной единственной брюнетке: четвёртый урок понедельника, крайняя парта третьего ряда. Точно по расписанию, минута в минуту. Из недели в неделю всё одно и то же: небрежно собранные в пучок верхние прядки, свисающие с плеч ленты галстука, припущенная рубашка, открывающая вид на лямки топа.       Нин Гуан говорит что-то под запись и впервые за этот час ловит взгляд Бэй Доу. Тут же отворачивается к окну, скрещивает руки на груди. Ни заминки, ни малейшего признака уязвимости. Брюнетка стискивает зубы, скидывает вещи в портфель.       До конца занятия шесть — нет, восемь минут.       Девушка вылетает из кабинета, громко хлопая дверью.

***

      — Войдите, — машинально отвечает Нин Гуан и тяжело вздыхает, мысленно проклиная незваного гостя.       В кабинете уже давным давно царит полная тишина. Из окна бьёт тусклый свет фонаря, сквозь тюль то и дело пробиваются бело-красные фары автомобилей. Нормальные люди уже спешат домой: к семье, к собакам и кошкам. Одна она, как идиотка, сидит до полуночи. Отстояла шесть часов, провела две контрольные. На столе уже лежит пачка листов, которые предстоит донести до дома и проверить. Последнее, чего ей сейчас хочется — очередной ученик с очередными вопросами. И с чего они только решили, будто молодая преподавательница должна решить все их проблемы? Будто ей самой не нужно готовиться к экзаменам, будто она теперь местная достопримечательность — останется на века только чтобы несмышлёные дети приходили к ней после занятий и спрашивали, спрашивали, спрашивали.       Звук размеренных шагов становится всё ближе, но женщина так и не поднимает взгляда. Всё размышляет, насколько хороша идея вскочить и наорать что есть сил. Ей действительно хочется послать кого-нибудь к чёрту. Громко, бойко, с трёхэтажным матом. Как когда-то в далёкие подростковые времена. Всё же, сленг с каждым поколением меняется, но язык ругательств так и остаётся общепринятым, чуть ли не интернациональным. Уж на нём-то точно поймут — блондинка смертельно устала и лучше к ней не подходить.       Жаль только, что все слова так и рассыпаются о молчание, тяжёлое дыхание и мурашки по всему телу.       Осознание затянувшейся паузы приходит вместе с ещё одним. Приятным, щекочущим сознание своими коготками. Принесённым вместе с лёгким шлейфом алкоголя. На лицо ползёт злорадная улыбка. Хоть зашивай, хоть заклеивай — уголки губ всё равно предательски дрожат, выдавая с потрохами.       Побесилась, показала характер, выпятила задетую гордость.       Приползла. Как миленькая приползла.       — Вы пришли поговорить о Вашем сегодняшнем поведении, госпожа Бэй Доу? — нарочито официально обращается к ученице Нин Гуан, медленно, с особым наслаждением поднимая взгляд.       Бэй Доу стоит перед ней морским чудищем: растрёпанная, измученная. Всё ещё злая. Нет, не всё ещё. Снова. Опять. Пошла на поводу у дурацкой — идиотской — мысли, вернулась извиняться. Неслась на всех парах, лишь бы не передумать, прокручивала в голове целый монолог, затем пару фраз, затем одно слово.       «Прости», крутилось в голове пару минут назад.       «Прости», от которого не осталось и пыли, стоило увидеть её вновь.       — Не портьте одежду, Вам в ней ещё полгода ходить.       Нин Гуан кивает на руку, в которой трещит по швам снятый пиджак. В вечерней тишине слышится скрежет зубов. Девушка бросает жакет на стол, упирается ладонями в ледяную деревяшку. Резкий хлопок режет слух — блондинка невольно кривится и отодвигается. Подростковая драма, ползущая в чемоданчике следом за Бэй Доу, не умеет оставаться в рамках приличного. С ней невозможно найти золотую середину, и это раздражает. Слишком много проблем, слишком тяжёлая ноша. Может ли она отказаться от этого? Вероятно, да. Будь у женщины чуть больше самообладания, чуть больше уверенности, между ней и ученицей уже давно бы выстроилась Китайская стена.       Но ей не хватает ни того, ни другого.       Поэтому рубашка свисает с плеч, балансируя между приличным и дозволенным; поэтому из-под ткани выглядывает маленький, едва-едва заметный засос от неудавшегося любовника в клубе. Поэтому юбка, любимая юбка, которую она бы ни за что не позволила себе надеть на работу до этого, сейчас так плотно облегает кожу, открывает красивую ножку, натягивается от каждого движения.       Поэтому Бэй Доу кипит, разрывается на части. Ей плевать на то, с кем Нин Гуан спит или не спит, кто оставляет покраснения на ключицах, кто варит ей кофе по утрам. Но её корёжит от одного взгляда на дурацкий кусок ткани. Не эта юбка, не на этой женщине, не в этом месте.       — Если ты пришла снова разводить драму, то можем на этом закончить, — выдыхает преподавательница, поднимаясь. В уверенном взгляде наконец проявляется липкая усталость, на щеках разглядывается опавшая тушь. Неформальное обращение тут же меняет тон. Ей больше не хочется играть, ей больше не интересен спектакль. Теперь они не учитель и ученица — снова ругающиеся до зари, снова бывшие. Снова не до конца, — Я готова закрыть глаза на твой концерт во время занятия, но это — уже перебор. Я не стану терпеть такое…       — Снимай юбку.       Нин Гуан осекается на полуслове, ошарашенная… просьбой? Приказом? Ей даже нечего ответить на такую дерзость — только и может, что хлопать ресницами и вслушиваться в сердцебиение. Быстрое, почти как раньше. Почти как тогда, когда «они» ещё могли быть; когда сердце рвалось в горло от хриплого, властного голоса, когда хотелось проснуться пораньше и заснуть попозже.       Когда Бэй Доу была ещё не ученицей, а избранницей.       Брюнетка делает шаг вперёд, вынуждая женщину отступить, облокотиться на стол. Выбивает почву из-под ног. Почти как тогда, когда на блондинку это ещё действовало.       — Что ты себе позволяешь?       — Снимай. Блядскую. Юбку.       Девушка цедит слова сквозь зубы, шипит морским змеем. Ядовитый аспид. Озлобленная морская тварь. Она имеет в виду именно то, что говорит. Она готова сама сорвать с женщины одежду, если та откажется. Кто бы мог подумать, что воспоминания могут колоть так сильно. Они ведь такие далёкие, никому больше не нужные. Пылятся где-то в глубоко, в самых дальних уголках сознания. Прячутся — не дай Бог найдут. А теперь сами бегут навстречу, кидаются в ноги, кусают, рвут, режут. Копятся невыплаканными слезами в наполовину заполненном стакане.       Бэй Доу не может не думать о том баре. Ненавязчивая музыка, десятки пьяных тел, шоты, шоты и ещё раз шоты. Мягкие прикосновения на плечах, покачивания бёдер, неразборчивый шёпот прямо у уха. Темнота. Затем яркий свет. Ладонь скользит вверх по ноге, забирается под юбку, притягивает ближе. Щекотливые поцелуи в шею, сплетённая картина из белых и тёмных локонов на подушке, тихая просьба встретиться ещё раз.       Бэй Доу не может не вспоминать три месяца, что она провела в раю, когда перед ней снова стоит Богиня. Девушке всегда казалось, что там, на Небесах, тихо и пусто. Что вокруг одни лишь облака и бескрайние просторы. Никого и ничего, только ты наедине с убаюкивающим сознание умиротворением. А когда всё разрушилось; когда настало время первой встречи в ролях учительницы и ученицы, поняла — там громкие крики и стоны, там твоё тело покрывается воздушной пеленой от чужих прикосновений, там вечно играет симфония звуков. Там вечера пахнут домашней едой, а ночи — ненавязчивым ароматом духов и кожи.       Иногда ей кажется, что познать ад было бы куда проще. Из него хотя бы не страшно уйти.       — Снимай, — вновь повторяет девушка, делая ещё один короткий шаг вперёд. Они так близко — лицо к лицу, грудь к груди. Так близко, что тяжёлое дыхание преподавательницы остаётся сладким привкусом на губах.       — И что это должно значить?       — А что ещё это может значить?       — Ты это серьёзно? — Нин Гуан чуть смелеет, отпихивает ученицу двумя пальцами. Надеется выйти из ситуации сухой. Надеется скрыть от разъярённой девушки оглушительный пульс, — Как у тебя наглости хватает только? Врываешься ко мне в не учебное время с такими… просьбами.       Женщина кривится, словно слово вызывает у неё настоящее отвращение. Отходит, складывает вещи в сумку, поправляет волосы. В кабинете, кажется, падает температура. Появляется желание поскорее укутаться в пальто, закрутить шарф вокруг шеи и вернуться домой. Там она хотя бы может представить, что у их расставания есть ещё парочка весомых причин помимо социального статуса и разницы в возрасте. Там она хотя бы может заставить себя поверить, что из них ничего бы и не получилось.       — Я бы поговорила о Вашем поведении сегодня, но у меня совершенно нет сил, госпожа Бэй Доу.       Нин Гуан небрежно смотрит через плечо, словно за её спиной не более, чем надоедливый кавалер. Бэй Доу инстинктивно скалится в ответ, сжимает кулаки. Ненавидит этот её взгляд. Всей душой ненавидит. Смотрит свысока, как на дикарку. Вечно так делает, стоит делу дойти до тупика. И вместо тысячи слов — один взгляд; вместо сотен ругательств — лёгкий прищур.       — Назначим встречу в другой день, если Вам так она необходима. А сейчас, прошу, освободите помещение. Мне нужно домой.       Вместо десятка ударов — один. Но точный, резкий — прямо в грудь. Летальный — прямо в сердце.       — Прекращай. Заканчивай уже!       Брюнетка с силой бьёт по столу, злобно щурится. Преподавательница и бровью не дёргает. Обида ползёт вверх, забирается по ногам, стягивает грудную клетку. Девушка срывается с места, подлетает в один рывок. Уже готовое обнять хозяйку пальто оказывается жестоко брошено на пол. По кабинету разносится громкий шлепок, затем шипение. Щека Бэй Доу наливается краской от пощёчины; запястье Нин Гуан горит от крепкой хватки.       — Отпусти меня, — убийственно тихо произносит женщина. Из глаз вот-вот сорвутся слёзы боли.       — Думаешь, это весело? Поигралась с маленькой девочкой, бросила. Я уже смирилась с этим, чёрт тебя дери! Но тебе мало, да? Решила добавить вишенку на торте, поиздеваться захотелось.       — Мы уже не раз это обсуждали, Бэй Доу, — Нин Гуан пытается высвободить запястье, но хватка становится лишь сильнее, — Отпусти.       — Ну что, нравится? Довольна собой?       — Ты делаешь мне больно!       — Ты первая это начала!       Толчок. От резкого удара из лёгких Нин Гуан вырывается весь воздух. Она прижимается спиной к стене, кривится от удара по затылку. А Бэй Доу всё мало — льнёт ближе, упирается руками с двух сторон. Смотрит прямо в глаза, позволяя скупой слезе обжечь щеку. Заковывает в нерушимый замок.       «Акула в рыбацких сетях», — колет разбитое сердце.       «Птица в клетке», — разносится эхом в голове.       — Снимай чёртову юбку.       — Думаешь, мне больше нечем заняться? — хрипит преподавательница, зарываясь рукой в волосы. Пульс стучит уже где-то внизу. Там, откуда слышится дьявольский шёпот, — Хожу и сутками напролёт думаю, как бы задеть твоё эго, да? Ты слишком большого мнения о себе, милая.       Последнее слово звучит до того тихо, до того нежно, что брюнетку с непривычки обдаёт холодом. Она уже отвыкла от этого мягкого голоса, от приторных кличек, над которыми сначала смеёшься с собутыльниками, а потом прижимаешь к груди, лелеешь ночами напролёт, улыбаясь в пустоту. Месяц криков и ссор, ещё два — молчания и колких взглядов вслед. И где-то за ними таится запретное, такое желанное, недоступное. Родное и чуждое одновременно.       — Не строй из себя великомученицу, прошу. Ты отнюдь не святая.       — В чём моя вина?       — Вина уже в том, что ты этого не понимаешь.       Нин Гуан сдаётся. Рушит все маски и стены, садится на колени рядом с пылью и разрухой. Позволяет себе сорваться. Впервые за последние два месяца.       Она долго продержалась.       На дольше не способна.       Объятия оказываются удушающими. То ли от внезапно накатившего тепла, то ли от чёткого ритма, врезающегося в кожу сквозь слои ткани. Блондинка примеряется пару секунд, словно пытаясь вспомнить какого это — не бояться, не думать, не запрещать. Просто делать и чувствовать. Затем обнимает крепче, кладёт голову на плечо. Прячет дыхание в изгибе шеи, заставляя девушку вздрогнуть от неожиданности.       — Ты такая идиотка, Бэй Доу, — из последних сил выдыхает преподавательница, — Хоть бы слово о своём возрасте сказала. Хоть бы намекнула, чёрт бы тебя подрал.       Бэй Доу медлит пару секунд, неловко обвивает талию и жмётся ближе. На лицо рвётся истеричная улыбка от этого «чёрт бы тебя подрал». Нахватались друг у друга словечек, теперь находи себя в ней; выискивай подтверждения дней, ночей, битой посуды и ласковых рук.       — Зачем? — спрашивает с обидой, как-то совсем по-детски, — Ты бы тут же бросила меня.       — С чего ты взяла?       — С того, что ты так и поступила.       — Ты чертовски несправедлива, — Нин Гуан кладёт ладони на горячие щёки. Смотрит слегка обиженно, но с теплом, с таящейся в глубине души тоской. На палец скатывается ещё одна слеза, и женщина смахивает её, вычерчивая извинения на покрасневшей коже, — Дело не в том, что ты меня младше, а в сложившейся ситуации. Ты — моя ученица, в конце концов. Это не этично.       — К чёрту этику.       Преподавательница тихо хихикает и откидывает голову. Тут же жмурится, выплёвывая проклятие. Затылок ещё неприятно ноет, напоминает — зверь ластится, но жалит больно. В голове всплывают извечные причитания директора: «Неглупая, но несносная».       Сносная. Глупая.       Бэй Доу берёт ледяные пальцы в руки, виновато целует тыльные стороны ладони. Взгляд опускается с лица, вновь подмечает и выглядывающий засос, и расстёгнутую на три пуговки рубашку, и юбку с разрезом.       — Зачем ты так разоделась?       — Самой бы знать, — всё ещё жмурясь выдыхает Нин Гуан, — Может, мне и вправду хотелось позлить за обман. Я всё ещё не простила тебя за это, чтобы ты знала, — взгляд из-под полуприкрытых век; замирающее сердце напротив, — Но нет никакой определённой причины. В конце концов, мне не нужен повод надеть свою любимую юбку.       Бэй Доу отмалчивается, принимая объяснения. Разглядывает блондинку ещё пару секунд. Секунд, минут. Пару-тройку вечностей. Кажется, ей и вправду не хватало этого. Не хватало её. Такой серьёзной, самолюбивой, вечно правой. Такой взрослой, но в то же время свободной, капризной, немного — самую малость — безбашенной. Иначе зачем бы ей влюблять в себя такую, как Бэй Доу?       Она скучала, понимает брюнетка. По всем совместным моментам, по танцам в полумраке, по хриплому голосу ранним утром. По ней такой — настоящей, открытой. Личной. Ни с кем не делимой.       Внимание таки заостряется на красном пятнышке. Девушка тяжело сглатывает, притрагиваясь к нему пальцами. Она чувствует, как женщина напрягается от столь интимного прикосновения, но не может разорвать этот контакт. Все её мысли сосредоточены там, на маленьком участке кожи, к которому прикасался кто-то ещё.       Ей плевать на то, с кем Нин Гуан спит или не спит, кто оставляет покраснения на ключицах, кто помогает ей выбрать наряд по утрам. Но сердце сжимается от мимолётной мысли, что кто-то сейчас ждёт её дома, ставит чайник, разогревает остатки пиццы со вчерашнего кино-вечера.       Войдя сюда пару минут назад, Бэй Доу боялась потерять последнее, что связывало её с преподавательницей. Сейчас она боится просто потерять. Опять. Окончательно.       — Если тебе интересно, у меня никого нет, — ухмыляется Нин Гуан, словно читая мысли девчонки.       И что-то окончательно ломается. Остаётся пеплом в ногах, теряется в вечерней тишине, освещённой уличным фонарём и фарами проезжающих мимо автомобилей. Стрелки часов стремительно бегут по кругу, заканчивают очередной круг. Нормальные люди уже спешат домой: к семье, к собакам и кошкам.       Видимо, нормальные люди — это не Бэй Доу и Нин Гуан.       Блондинка ведёт чужую руку ниже, помогает расстегнуть пуговицы: одну, вторую, третью. Чуть склоняет голову, заглядывая в красные глаза. То ли спрашивает разрешения, то ли просит. Мягкие губы напротив разливаются в улыбке, и женщина тянется к ним своими, забирая их тепло себе. Поцелуй окончательно стирает оставшиеся острые углы, готовые свалиться паре на голову. Такой обычный, такой медленный и тягучий.       Один из тысяч таких же.       Неповторимый ни до, ни после.       Тёплые ладони проводят линию вдоль живота, притягивают за талию. Девушки путаются в ногах, переплетают пальцы, волосы. Губы. Снова, снова, а затем ещё раз, и ещё… По кабинету проносится смех, когда брюнетка с причитаниями откидывает локоны, пытаясь поцеловать в шею. Нервничает, торопится. Боится — пара секунд, и сон закончится. Пара мгновений, и взгляд напротив снова станет ледяным, недовольным, злым. Нин Гуан молча наблюдает за скорыми движениями, заглядывает в страх ученицы с полной уверенностью, с таким обволакивающим пониманием. И хочется подхватить её на руки, закружить, стать решающим толчком, чтобы та наконец расправила крылья и полетела.       Бэй Доу смотрит на неё томным взглядом, облизывает пересохшие губы. Ещё немного, и свернётся клубочком, растает в чужих руках. Она готова поставить весь мир на колени перед той, что поставила на колени её.       Пальцы опускаются ниже, забираются под юбку. Почти также, как в первую их встречу. Только теперь ей знакома каждая родинка, каждый рубец. Она изучила вдоль и поперёк каждый сантиметр; может составить целый путеводитель, может с закрытыми глазами перерисовать татуировку на ляжке. Даже сейчас, проводя пальцами по чувствительной коже, интуитивно повторяет чёткие линии, расплёскивает яркие чернила под тканью. И Нин Гуан по привычке царапает шею, перебирает волоски на затылке.       — Подождёшь до дома? — обжигает слух шёпот, вызывая толпу мурашек на спине.       Девушка прислушивается к ощущениям пару секунд, даёт себе время поразмыслить. Смотрит на оголённый живот, на вздёрнутую юбку; на покрасневшие щёки преподавательницы, на виднеющееся в полумраке желание. Живот стягивает тугим узлом от каждого тяжёлого вздоха, от каждого скрытого в них слова.       Отказывается; качает головой.       Усаживает на стол.       Нин Гуан рвёт чужие губы зубами, окрашивает всё в тёмно-красный. Поцелуи становятся требовательней, прикосновения — жёстче. Рубашки слетают с плеч, обнажённые спины обдаёт лёгким холодом. Истосковавшаяся по любимой девочке женщина обвивает узкую талию ногами, притягивает совсем близко. Так, что рёбра больно давят на лёгкие, а кожа загорается от тесного контакта. И уже не разобрать, где заканчивается одна и начинается вторая. Сливаются в целое, в неделимое, что ближе уже не получится.       И всё равно хочет больше, сильнее. Словно месяцы разлуки создали тёмное пятно, которое Нин Гуан пытается закрасить за один вечер. Тянет за волосы, прижимает к груди, кладёт руки на ягодицы. Просит, требует, ждёт-ждёт-ждёт. И сердце бьётся где-то в ногах, и кожа скрипит от резких движений.       У Бэй Доу едва не кружится голова от нехватки воздуха. Внутри всё кипит от эмоций. Она снова и снова припадает губами к податливому телу, наслаждается каждым вздохом, каждым взглядом. И женщина снова вся её: от и до; безоговорочно; бесспорно. Девушка приподнимается на локтях, забирается под нижнее белье. Ласкает, гладит, томит. Внимает каждому движению навстречу, каждому умоляющему стону. Видит покрасневшие щёки, блеск в глазах; разглядывает самую красивую женщину в своей жизни. Слышит — пульс на шее, дрожь в пальцах, щекочущее слух имя.       Бэй Доу. Бэй Доу. Бэй Доу.       — Я скучала, — шепчет прямо на ухо, целует в губы, в щёку, в подбородок.       — Я тоже по тебе скучала, глупенькая, — отвечает Нин Гуан, мажа губами по горячей коже.       И всё встаёт на свои места.       И стон теряется в фарах проезжающей мимо машины.

***

      Нин Гуан наспех закрывает дверь в кабинет, едва поспевая за ученицей. Голова до сих пор кружится не то от удара, не то от поднявшейся температуры. А на лице так и держится глупая ухмылка от одной только мысли, что всё вновь становится правильным. Будто наконец ей будет снова хотеться вернуться домой. Будто наконец у неё снова появился этот самый дом.       — Ну что ты копошишься? Ещё пара минут и уйду без тебя!       Бэй Доу пробегает коридор в одну сторону, а затем, вопреки собственным словам, несётся обратно к преподавательнице, держа в руках два больших пакета с контрольными. Женщина наблюдает за рвущейся из девушки энергией с лёгкой завистью, а затем хватает за пиджак и притягивает к себе, не позволяя убежать вновь. Ловкие пальцы привычно поправляют одежду под недовольное ворчание. Ученица крутится, пытается вырваться, а Нин Гуан упрямо поправляет воротник рубашки, затягивает потуже галстук. Наматывает его на руку; дёргает на себя.       — Носи галстук правильно, пожалуйста, — выдыхает прямо в губы.       — Ты же знаешь, что я его ненавижу, — язвительно отвечает Бэй Доу, вздёрнув подбородок.       — Зато мне нравится, когда ты его носишь.       — Хочешь водить по школе, как собачку?       — У тебя появился новый фетиш? Что же, я подумаю над этим.       Девушки расплываются в улыбках, едва удерживая желание вновь броситься в объятия друг друга, когда из-за угла слышатся приближающиеся шаги. Преподавательница отстраняется, поправляет юбку. Берёт руку Бэй Доу в свою и заводит за спину. Не то собственнический жест, не то испуганный, но брюнетка послушно умолкает и склоняет голову, внимая мягким движениям коготков по ладони.       И разговор с директором теряется в пустоте, и страх быть пойманными не успевает добраться до головы. Внутри остаётся лишь тёплое чувство от прикосновений, от голоса, от осознания:       Женщина снова её. Целиком и полностью, от и до. И белёсые локоны, и нежные глаза; и утреннее кофе, и вечернее кино;       И рубашка до трёх пуговок, и юбка с разрезом.