ты был идиотом — он был грациозен

      Офис Риндо больше походил на свалку. Не пускает никого, кроме Харучие, запирается с ним, тот пичкает его наркотой, оставляет разлагаться, а потом отдает мне ключ от его кабинета, чтобы я привел его в порядок. И так по кругу.       У нас в Бонтене не принято «спасать». У нас принято «добивать». Бесполезно пытаться спасти того, кто спасаться не хочет. Если Риндо хочет умереть — остается ему только помочь в этом.       У них двоих это не считается чем-то из ряда вон выходящего, не считается проблемой — для них это любовь. Только мой брат в эту любовь никогда не умел, а Санзу был просто психом, неспособный чувствовать. Он был пустым.       Авторитет Риндо переставал иметь значение, переставало иметь значение его положение, статус и что-либо еще, когда я снова проходил по осколкам разбитых бутылок, окуркам, и всему прочему мусору, чтобы привести в порядок своего блядского брата.       Бью его в лицо один раз, другой, пока он не приходит в себя. Швыряю на пол, пинаю тяжелым ботинком в живот до тех пор, как он не начнет кашлять кровью. Пока не складывается пополам от боли, пока не посмотрит наконец на меня трезвыми глазами.       Только потом, когда он, протрезвевший и избитый, выругается под нос и сядет, чтобы стереть кровь с лица рукавом дорогого пиджака, только тогда я оставлю его одного, среди всего этого мусора, сидеть и думать над своим поведением. Метод наказания для младшего брата всегда будет одинаковым.       Бывает и так, что он еще даже не отошедший полезет со мной в драку, когда я наведаюсь его "наказывать". Но его пьяные неловкие движения для меня прочитать будет слишком легко. Настолько, что он сам не заметит, как окажется привязанным к стулу и с заклеенным скотчем ртом.       Вот и после такого исхода я снова пойду к Санзу, доложить, что с Риндо покончено и можно провести с ним исправительную беседу. Чтобы добить его шаткий после похмелья мозг, чтобы окончательно с ума свести. И Харучие будет его гипнотизировать долго. И настолько мне жуткой вещью кажутся мне эти их беседы, что страшно представить, что же он там с моим братом творит. И нет, не жалко.       Сам виноват. Сам виноват в том, что каждый раз, как Санзу приходит к нему со своим вопросом блядским «хочешь поиграться?», он кивает, визжит «да, да, давай!». Потому что любит его слишком сильно. Любит такой искренней любовью, что не обращает внимания даже на то, что от его личность разбивается на мелкие осколки. И эти осколки выражаются в разбитых бутылках на полу. Выпивает — разбивает, разбивается его «я».       Риндо у меня на глазах превращается в ебаного наркомана, не выходит из своего офиса, торчит там с Санзу ночами напролет. Буквально торчит — ни одной ночи без шприца и белого порошка. Мешает это все с алкоголем и я удивляюсь, как он все еще остается жив. Под утро я иду с ним разбираться, а как заканчиваю, Санзу идет строить ему глазки. Чтобы Риндо не думал, что Хару действительно хочет его убить. Внушает, что все его смертельные комбинации виски, кокаина и прочего дерьма — всего лишь игры. Они же просто играют.       Днем мой бедный брат занимается ничем, пытается уснуть и проспать все оставшееся до ночи время — бессонница убивает, давит на его плавающий в похмелье мозг. Секс, наркотики и рок-н-ролл, да? Только никакого рок-н-ролла в жизни Риндо нет, есть только ебаный Харучие Санзу.       А когда наступает ночь, все начинается по кругу. Новая доза, новые удары, новая ненависть к себе. Риндо наверняка себя ненавидит. За то что слабый, за то что зависим, за то что любит того, кого любить не стоит.       Санзу был просто прекрасным мерзавцем, утонченным убийцей. Ненавидел ли я его за то, что он творит с Риндо? Мы были, вроде как, командой, но то, что он делал, разве можно было назвать конфликтом между членами Бонтена? Риндо не против — Санзу злоупотребляет этим.       И вот сейчас дверь офиса моего брата открывается, и передо мной предстает он: растрепанный, пиджак и рубашка расстегнуты, галстук болтается на плече, лицо вымазано в засохшей крови. Никак не умоется после того, как я ему пиздов раздал. Он улыбается мне криво и вяло машет рукой. От него воняет за несколько метров, но это все же мой Риндо. И дайте-ка угадаю, сейчас он спросит…       — Где Санзу? — ожидаемо мямлит он, зачесывая грязные волосы назад. Так и знал: Хару задержался где-то, а его мальчик без него и секунды прожить не может. И непонятно, не может он без самого Хару, или без дозы, которую он ему приносит.       Я киваю ему в сторону туалета. Шагаю следом за ним, вдруг еще навернется где-то. Дверь ему держу, пока он в помещение заходит. А этот Харучие уже без него отдыхать начал, мы оба его застали согнутым над раковиной с белым порошком у носа. Он шмыгнул, недоумевающе на нас посмотрел.       — Че такое? — спрашивает.       — Помой этого пидора в раковине, воняет пиздец, — говорю я и пинком под зад заталкиваю Риндо в туалет. Не то чтобы Санзу был очень заботливым — он скорее брата моего в самом толчке умоет, чем в раковине.       Доверять ему себе же хуже, но я доверился. Лучше уж, чем если бы Риндо пытался сам себя в порядок привести. Он уже неспособен. Он уже все, он зависимый овощ, который в лице Санзу видит любовь всей своей жизни по отношению к тому, какой он человек, и по отношению к тому, какой из него дилер.       Страшно, на самом деле, но мы живем не в том мире, где принято боятся. Здесь не принято переживать за других. Не принято плакать из-за кого-то: плакать можно только Риндо от наркотической ломки. А ведь Майки еще даже не видел его таким. Таким убитым, сломленным и зависимым. Мы все здесь употребляем, но Риндо повелся на этот крючок слишком сильно по воле своей безграничной любви к Санзу. Майки нас убьет, это точно.       Ему вообще нельзя знать, что кто-то крутит у него за спиной романы. Офис Риндо уже походил на бордель-наркопритон, где ежедневно укуривался с Санзу и трахался с ним до утра. Майки такое вряд ли бы понравилось. Мы преступная группировка, как никак, а не шлюхи продажные. Хотя Риндо уже ею был.       И ответственным за них двоих был кто? Конечно же бедный Ран. То есть я. Хоть мне они оба и захером не сдались, больше никто прикрыть их не мог. А мне совесть не позволяет своего брата вот так подставить. Однажды ведь Майки его пристрелит. За Санзу я не особо ручаюсь, но вот Риндо — он мне брат родной, как-никак. Кину его — меня за компанию зарежут, за то что мразь такая.       — Чист и свеж! Благодать, скажи ж, Риндо? — выскакивает из туалета Санзу, держа за шкирку моего брата, с мокрой башкой, разбитым лицом и заляпанным в крови костюме. Ну, молодец, Хару, сто баллов тебе за то, что бонусом еще и рожу ему сломал.       — Ебнутый, — вздыхаю я и следую за ними до кабинета Риндо. Санзу выглядит веселым, а сам Риндо, кажется, в сознании держится едва-едва.       — Стоп! А теперь я останусь с ним наедине. Ты ж не против, да, Ран-чан? — улыбается мне Санзу своим порванным ртом, швыряя полудохлого Риндо в офис, и, не дождавшись моего ответа, скрывается за дверью.       Слышу, как щелкает замок. Закрылись.       Все по кругу.

***

      Санзу

      А у Риндо пиздецки холодно. Окна все нараспашку открыты, мурашки тут же побежали по коже. Руки задрожали, а зубы забавно стали биться друг о друга. Запарился он тут, наверное, бедненький.       Для меня Риндо всегда был красивым мальчиком, который готов отдаться за очередную дозу. Он легко идет на уступки, он ведь меня любит. Я ведь ничего плохого ему не желаю, я просто играюсь. Это просто игра.       Мы просто играемся, когда я сажусь на него сверху, стягиваю его горло его же собственным галстуком и бью его в лицо, сжимая в кулаке кастет. Мы просто играемся, когда его лицо забавно краснеет от недостатка кислорода, а из носа хлыщет кровь. Зато он не сопротивляется. Это ведь часть прелюдии. Он привык иметь шрамы на лице от ударов, разбитые губы, брови и чуть поехавший в сторону сломанный нос.       Ему ото всех достается — от меня, от брата. Только я делаю это с любовью, только я могу, избив Риндо до закатывающихся глаз, распустить галстук на его шее и лечь на него сверху, прижаться тепло-тепло. Вокруг холодно, а он такой горячий. Я чувствую, что от одного избиения он уже завелся. Такой легкий на прочтение мальчик.       Я могу говорить ему все что угодно, даже если буду крыть его матом, ему это понравится. Потому что это мой голос. Потому что он меня любит.       — Все еще любишь меня, Риндо? — мурчу я, поглаживая металлическим кастетом его рассеченную щеку. Он так тяжело дышит, что никакой холод не мешает моим рукам задрожать уже от возбуждения.       — Да, — отвечает мне он. Я давлю большим пальцем ему на нижнюю губу, тоже разбитую и без того покусанную, влажную лишь от крови, чтобы он открыл рот. Себе на язык кладу несколько марок, которые достал у Риндо же из кармана.       Целую его глубоко и мокро, передаю ЛСД изо рта в рот. Он любит такое, я знаю. Я его всего наизусть знаю. Он передо мной разложен и я могу предугадать каждый его шаг, знаю каждую его мысль. Сейчас он точно оправдывает свое окровавленное лицо любовью ко мне. Как мило.       У него в голове сейчас туман, но я и холод не дадим ему потерять сознание. Я играюсь с его языком, который он просто высунул, чтобы я мог мокро соприкоснуться с ним своим собственным, на что его колени задрожали. Я знаю обо всем, что он любит.       Я отстраняюсь с забавным влажным звуком, облизываюсь и замахиваюсь для нового удара. Я бью. Бью, пока Риндо больно сжимает мои бедра. Бью, пока он поджимает колени и дрожит. Чувствую его стояк задницей. Бью, пока он не начинает стонать от удовольствия.       — Пожалуйста!       Его голос хриплый и сдавленный, он едва успевает издавать какие-то звуки после моих ударов. Я бью быстро, четко и наверняка очень больно. Но что с Риндо не так? В том он мне и нравится, что его заводит насилие над ним. Не просто легкие шлепки — он любит, когда его лицо превращают в кровавое месиво, как сейчас. Уже незнаю куда целиться, мои руки дрожат от безумия, от того, что я хочу буквально убить этого парня здесь и сейчас.       Пусть Ран за стеной слушает стоны своего брата, пусть знает, что я творю с ним, пока он не видит. Пусть знает, какой шлюхой является его брат. Он кашляет кровью на итак запачканную ею рубашку и пиджак, я держу его рукой за челюсть, эту кровь размазываю большим пальцем по его лицу, пока второй продолжаю бить. Риндо задыхается от удовольствия.       Ему нравится, он обожает чувствовать боль. Особенно если это делаю я.       Он любит боль — он любит Санзу. Он любит кровь — он любит Санзу. Он любит наркоту — он любит Санзу.       Риндо сжимает мое бедро крепко-крепко, синяки останутся, но я бью. Он еще не говорил мне остановиться. Стонет так громко, что, кажется, слышит все здание. Трусь задницей о его стояк. Сжимаю ладонь на его шее. Плотно. Крепко. И сильно.       Еще немного и он сойдет с ума. Риндо всегда был психом, но это его добьет. Представляю, как будет выглядеть его убитое в мясо лицо на следующий день. Скажите спасибо, что я его убивать не собираюсь. Может быть. А может и собираюсь.       Может я псих, а может психи мы оба. Может мне пора лечиться, а может пора лечиться нам обоим. Я не остановлюсь, ни за что не остановлюсь.       Риндо стонет все громче, я едва прыгаю на нем все быстрее. Бью его в лицо, даже если на нем уже нет живого места. Даже если Риндо уже, кажется, бьется в предсмертных конвульсиях от того, как сильно я его душу.       Но вот он выгибает бедра и хлопает меня по ляшке. Я останавливаюсь и быстро наклоняюсь, чтобы поцеловать его. Вкус крови везде. Его зубы шатаются.       Мы тяжело дышим.       И вот Риндо кончил.       Странный он парень. И клянусь, я убью его.