Нарисуй меня, как ту француженку

Юра красивый — это неоспоримый факт. Любой. При свете луны у озера, в желтом искусственном освещении в мастерской, в тусклых лучах экрана старого Филипса. Со всеми этими его баночками, скляночками, тоннами бумаг и пятнами краски на щеках. Витя старается не слишком откровенно залипать, когда Юра мажет рукой по лицу, и яркая полоска синего цвета тянется от пары родинок над верхней губой, к другой у самого глаза. Пальцы дрожат от желания стереть ее, ища лишний повод прикоснуться. Но Витя знает, что нельзя — не по-дружески это. Даже хуже. По-пидорски. Остается только плотнее обхватить пальцами бутылку пива и отвлекать себя всеми возможными способами. Но в голове крутится одно и то же, одно и то же раз за разом. Хочется уже треснуть себя по лбу, лишь бы образы перестали мелькать перед глазами. Хочется встряхнуть сидящего на полу Юру, совершенно не замечающего внутренних терзаний друга. Хочется опуститься рядом прямо на краски, столкнуться с растерянным взглядом голубых глаз и утянуть парня на свеженарисованный плакат. Он готов извиняться за испорченную работу, готов отмываться от пятен краски, лишь бы Юра ему позволил… ну хоть что-то. «Размечтался», — мысленно фыркает Витя, прикусывая губу, и зло отпивает пива. Это помогает остыть и привести мозги в порядок. Но только до тех пор, пока Юра не стягивает верх комбинезона и не обвязывает его вокруг крепкой талии, сверкая белоснежно-чистой майкой и обнажая линию плеч. Витя выдыхает сквозь зубы и отворачивается. Чертово пиво больше не помогает. Нервная дрожь проходится одной торопливой волной по всему телу, заставляя поежиться. Но реакция организма не самое худшее в этом. Хуже то, что он понимает — отпечатается навсегда. И размах плеч, и широкая спина, и крепкие мышцы — он не знает откуда у Юры такая форма, но, судя по всему, он не зря таскает на себе тяжеленые холсты и мольберты. Но что самое важное: Витя абсолютно точно запомнит черные точечки, рассыпанные по плечам и спине. Если закрыть глаза, то карта родинок ярко вспыхнет под смежными веками. Ярче самих звезд. Хотя звездами Витя никогда не интересовался. А вот Юрой очень даже. Только такое не оценят в милиции. Да и пацаны на районе не оценят. Что самое обидное, Витя уверен, не оценит и сам Юрец. Он ведь романтик, художник, творец. Ему не нужна земная любовь, только высокое, красивое, то, что соткано на небесах. А Витя так не умеет — он простой, как пробка, проще всех заводских работников вместе взятых. Короче говоря, Юре нужна муза, а не мужик из ментовки. К сожалению, Витя на музу не тянет от слова совсем. Он как раз таки этот самый «мужик из ментовки». Тот, кто всегда поддержит, всегда задвинет за собственную спину, всегда сбережет, укроет, защитит. А Юре, кажется, такое и не нужно — он артачится, бычит, едва уловимо становясь похожим на своего старшего брата-бандоса. Смотрит своим пронзительным взглядом, вытянувшись всем телом, лишь бы уменьшить разницу в росте. После такого моментально кончаются все оставшиеся крохи аргументов — и их количество уменьшается раз за разом. Поэтому Витя выдает сдавленное: «Ладно, хорошо». Каждый. Гребаный. Раз. Поэтому он даже не пытается сопротивляться, когда Юра просит взять в прокате кассету с Титаником. Как и не спрашивает, почему именно этот фильм. Когда неприятный лысеющий мужчина за стойкой видеопроката хмыкает и выдает: «Для девчонки берете? Они все рыдают от него», — Витя старательно держит «морду кирпичом» (как говорит Юрец), оставляя чужой комментарий без ответа. Но кулаки так и чешутся, стоит ему взглянуть на подозрительно довольное лицо мужика. Видимо поэтому продавец таки выдавливает тихое: «Да я просто так это…». Уже потом он понимает, о чем ему говорили — неприятный дребезжащий комок образуется в горле, не давая нормально ни вдохнуть, ни выдохнуть. Только он плачет не из-за замерзшего Джека и оставшейся в одиночестве Розы, а из-за себя. Чувство горькой несправедливости накатывает медленно, подбирается со спины, как гопник в темном проулке, и к титрам накрывает Витю с головой. У него же никогда не было даже шанса. Он не герой кинофильма, получающий хоть небольшой, но кусочек счастья. Всамделишного, настоящего, светлого и ясного, как выходное июльское утро. Вите остается довольствоваться крошками, вместо того, чтобы сказать твердое: «Я хочу, чтобы ты нарисовал меня как одну из этих французских девушек». Ох, как бы он хотел, чтобы Юра его нарисовал. Он бы все отдал за эту возможность. Но какие ему высокопарные слова? Он едва связывает «бе» и «ме». Хотел бы он уметь вот так вот говорить, может тогда смог бы… как-то донести все до друга. Объяснить ему без страха, что его не поймут или не услышат. Но Витя правда не в ладах с болтовней. Вот вообще. Все эти разговоры о высоком, бесчисленные споры — по-ле-ми-ка ебанная, — заставляют виски гудеть и в конце концов послушно кивать головой. Благо интерес изображать никогда не приходится. Витя с невиданной жадностью ловит каждое слово Юры. Но ему все равно стыдно за это: нескладный язык, дурацкие формулировки, идиотские фразы. Лучше б Юра насмехался над ним по-злому, а не смотрел мягким взглядом с широкой искренней улыбкой. Так бы было проще его… не любить. Вот именно. Не любить. Если бы Витя мог, он бы выбил это проклятое чувство из себя. Вот только не выходит. Как бы ни старался, его тянет магнитом к порогу Юркиной каморки в ДК. Так же как и тянет во время вечерней прогулки накинуть куртку на дрожащие плечи, сделав вид, словно ничего не происходит. Как просыпается желание защитить, стоит им нырнуть не в ту подворотню и столкнуться с безмозглой шпаной — они не опасные, но Витя все равно выступает вперед, закрывая собой Юру. Как хочется притащить какой-нибудь жирный крем, стоит услышать тихое: «Опять все пальцы разъело». — Блин, — ругается Юра, вырывая друга из потока вязких мыслей. Витя моментально вскидывается, оставляя бутылку набившей оскомину балтики тройки на стол, и делает шаг к парню. Прямо таки настоящий сторожевой пес. — Что такое? — Витя подходит ближе, осторожно обходя раскинутые на полу наброски (хождение по мастерской друга всегда сравнимо с прогулкой по минному полю). — Да так… царапина, — отмахивается Юра в привычной манере. Сколько раз Витя это слышал? Да таких чисел просто не существует. В ответ Вите хочется только закатить глаза да потрепать патлатую макушку. Но вместо этого он перехватывает чужую ладонь (старательно игнорируя пробежавшие по коже мурашки) и поворачивает к свету, замечая блеснувшую капельку крови на указательном пальце. Из груди все-таки вырывается тяжелый вздох — Юра тут же пытается высвободиться. Витя усиливает хватку, позволяя себе ненавязчиво провести большим пальцем по коже. — Аптечка-то у тебя здесь есть? — Угу, — мычит Юра и тащит палец в рот, игнорируя пятна краски на коже, — В шифоньере посмотри. Витя послушно поднимается, идет в соседнюю комнату и принимается шариться по полкам. Проще сказать, чем сделать — у Юры тут такой бардак, просто черт ногу сломит. Приходится хлопать скрипучими дверцами, параллельно придерживая широкой ладонью непонятные свертки. Витя привстает на цыпочки и тянется к верхней полке, задевая свернутые в рулон ватманы. Исписанные бумаги как назло падают на линолеум с рисунком «елочки», и от страха что-нибудь испортить у Вити вспыхивают щеки. Он тут же опускается вниз, собирая дрожащими руками рассыпавшиеся листы. Пока наконец не обращает внимание на содержание. Сердце пропускает удар и отдается в уши громким стуком, да так, что Витя не слышит шагов за своей спиной. — Она тут. Внизу, — Юра буднично дергает за ручку нижней дверцы и тут же отворачивается. Витя почти не слышит его. Самыми кончиками пальцев ведет по угольным штрихам и тут же отдергивает руку, вспоминая, что может смазать рисунок. Так странно видеть себя… на бумаге. Это совсем не похоже на фотографии — даже не близко. У Вити от фотографий не замирает сердце и не спирает дыхание. Он откладывает лист в сторону, обнаруживая за ним следующий. И снова он — Витя. Сотканный из ярких пятен, брызг краски и резких линий. Такой разный и везде узнаваемый. Ноги начинают ныть от долгого сидения на корточках, но страшно лишний раз двинуться. — Ты не подумай там чего… — бубнит Юра, сосредоточено отковыривая пальцем лак с шифоньера, — Просто я… — Много таких? — Витя осмеливается повернуться в сторону друга и взглянуть ему прямо в глаза. — Да нет, ну то есть, — тот издает непонятный звук, дергает плечами, — Есть еще, да. Ты просто… фактурный. Фактурный. Витя чувствует, как на губах разгорается улыбка. Настоящая. Влюбленная, блин. Он аккуратно подбирает развернувшиеся листы, поднимается и делает шаг навстречу Юре. Парень же выглядит так, словно ожидает, что его вот-вот придушат — Витя старается не принимать это на свой счет. Он уверен, что друг прекрасно знает, что ему ни в коем случае не причинят вреда. — А еще можешь? — получается слишком тихо, но голос уже не слушается Витю, как и все тело. Каждая его клеточка сосредоточена на Юре и рисунках, лежащих в дрожащих руках. Так и хочется у самого себя спросить: «А где твоя ментовская выдержка, Виктор?». Но когда он сталкивается с такими глазами Юры, то забывает, как его самого зовут. Что уж говорить о каком-то контроле? — Да, — шелестит Юра, и его шепот превращает ситуацию в совсем уж интимную. Витя не знает, зачем он опускает взгляд к аккуратным губам, привычно цепляясь за брызги родинок на нежной коже. В груди неистово стучит и долбит, буквально заставляя сделать шаг навстречу. Но он оступается, а Юра отступает, отворачиваясь. И получается только мазнуть недо-поцелуем по чужой щеке. И даже так Витя понимает — кожа действительно нежная. Это открытие так приятно удивляет, что он не успевает испугаться. Нужно бы отступить, свести все в нелепую шутку и списать все на выпитое пиво. Но он ловит пронзительный взгляд напротив и сдается по щелчку — поворачивается и прихватывает чужие губы своими. Витя замирает, вслушиваясь в обрушившуюся на них тишину. Кажется, даже по коридору перестали мельтешить шаркающие ногами люди. Все, что остается, — их общее с Юрой дыхание и бешеный стук сердца. Витя первым делает пробное движение губами и теряется в новых чувствах окончательно, стоит парню дрожаще выдохнуть и потянуться навстречу. Юра хватается тонкими пальцами за кожу куртки и сам отвечает с неожиданным напором. Честно? Вите кажется, что все это сон или одна большая шутка. И стоит ему только подумать об этом, как парень отстраняется, но не убегает и не отпускает его. Просто смотрит своими невероятными глазами прямо на него. — Извини, — бормочет Юра, полыхая щеками. Витя понятия не имеет на кой черт он извиняется. Но почему-то молчит, разглядывая карие крапинки вокруг зрачка. Он всегда думал, что у Юры голубые глаза. — Я нарисую. Обязательно. — Тогда нарисуй меня, как ту француженку, — выпаливает Витя горячим шепотом быстрее, чем успевает подумать, в попытке разрядить ситуацию. Юра смотрит удивленно, заторможенно моргает, а потом фыркает. Этот звук быстро превращается в тихий смех, от которого плечи парня начинают ходить ходуном. Он качает головой, но даже так Витя успевает заметить лучики морщинок, разлетевшихся от уголков глаз. Юрин смех — чистый, искренний, — добивает возникшую неловкость. — Там не так было, — хмыкает он, переступая с ноги на ногу, и с неохотой ослабляет хватку на чужой куртке. — Ну суть-то я передал, — сконфуженно пожимает плечами Витя, хотя кривую улыбку все равно сдержать не получается. — Это точно, — выдыхает Юра и прислоняется спиной к стене, медленно выдыхая. Витя прослеживает за движением грудной клетки и против воли сглатывает. Поднимается взглядом выше и внезапно для себя замечает, что Юра пристально изучает его. — А, да, — Витя протягивает ему стопку рисунков, — Извини еще раз. — Оставь себе, — пожимает плечами Юра. А потом изламывает губы в очередной улыбке. Только уже не такой яркой и искренней, а совсем другой. Витя такую еще ни разу не видел. Пытаясь подобрать хоть какое-то описание, он вспоминает только одно слово: Многообещающая.