мы встретились в воскресенье или во вторник

a sketch of us

a penciled face

      — Почему ты меня не предупредила раньше? — меряет шагами комнату Стэн, прижимает телефон плечом к уху — Броуди следит за его нервными движениями, сидя за своим рабочим столом, отвлёкшись от своего конспекта.       — Потому что я решила только вчера? — удивлённо отвечает ему трубка голосом Энн. — И вообще, почему бы тебе не порадоваться, что родную маму наконец увидишь?       — Я рад, — Снайдер выдыхает и зачёсывает волосы назад. — Просто неожиданно.       — Сделаю вид, что поверила тебе, — смеётся женщина. — Ты меня встретишь?       — Напомню, что я студент, и по четвергам, ну, знаешь, у нормальных людей, пары.       — Точно-точно! Во сколько ты заканчиваешь?       — Около шести, — Стэн силится вспомнить расписание на четверг.       — Отлично! Тогда я тебя встречу. Поедем на ужин в ресторан. Позови Луну и Броуди с нами, я буду рада познакомиться с ними лично!       — Хорошо, я передам.       Они ещё какое-то время обсуждают приезд Энн на день Благодарения и детали, и Стэн, наконец, сбрасывает звонок, падает на кровать лицом в подушку. Он не ожидал встречаться с матерью до Рождества. Не то, чтобы он не скучает, но просто пока морально не готов. Энн же заметит его это состояние — постоянная вялость, резкий сброс нескольких килограмм из-за стресса, залёгшие мешки от недосыпа. А волновать женщину не хочется — не для того он так старательно всё это время делал вид, что всё в порядке.       — Ты чего? — напоминает о себе Броуди, Стэн поворачивает на него голову.       — Мама приедет в четверг.       — Классно же!       — Да, но... — вздыхает усталостью парень. — Я не знаю, как объяснить.       — Думаешь, что, увидев тебя, она начнёт переживать?       — Да.       Броуди хмыкает и встаёт со стула. Берёт с полки две чашки, наливает в них что-то и возвращается обратно — одну ставит на стол Стэна, вторую держит в руке.       — Что это? — Снайдер приподнимается на локтях, придирчиво осматривая кружку с чем-то тёмным.       — Чай, — хмыкает друг в ответ и отпивает.       — Ага, а если подожгу?       — Ты чё докопался, я не пойму? — морщится Броуди, на что Стэн усмехается. — Виски это, будто у нас что-то другое есть.       — Твоя правда.       Снайдер делает пару небольших глотков и закашливается — Дадли, как всегда, забывает, что в их компании только он сам пьёт что угодно, не разбавляя.       — Мама просила передать, что приглашает вас с Луной с нами на ужин, — Стэн ставит чашку обратно на стол.       — Оу, это приятно, конечно, но у меня есть дела, — извиняющимся тоном отказывается Броуди и смотрит на Стэна виновато.       — Окей, — пожимает плечами. — Познакомитесь в другой раз.       — Вроде, вы говорили про универ?       — Да, она забыла, что мы учимся по будням, — хмыкает Снайдер, потирая глаз. — Сказала, что подъедет к концу пар сюда.       — Тогда я могу познакомиться с ней, у меня тоже до шести занятия. А потом вы поедете ужинать, а я по делам.       — Хорошо.       Больше парни не разговаривают, каждый занимаясь своими делами — Броуди продолжает писать конспект, а Стэн игнорировать своё эссе по психологии. Лежит, пялясь в потолок, пытается придумать, как создать видимость физического и морального здоровья при матери. Очевидно, никак — у неё в слюне сыворотка правды, она расколет его за секунду. Стэн воет в потолок — Броуди даже не поворачивается на него, — и переворачивается, снова утыкаясь лицом в подушку.       Стэн кидает свою сумку на парту рядом с Уингфилдом и тяжело падает на стул. Ксено бросает на него взгляд, кивает, утыкается в свой телефон. Очевидно, ему тяжело печатать одной рукой, видимо, заложник привычки держать его двумя. Стэн чувствует себя детективом на минималках, подмечая какие-то незначительные детали в действиях друга — не зря посмотрел в своё время детективное аниме на восемьсот с лишним серий.       Последняя пара на сегодня, и, благо, мистер Ишигами не начинает заваливать заданиями перед грядущими экзаменами, так что для Стэна его пары — глоток свежего воздуха в сорокоградусную духоту. Блин, думает, надо было в вора из того аниме на Хэллоуин одеваться — хотя бы ради того, чтобы пол вечера не в дебильной феске ходить, а в цилиндре, под ним можно было бы ещё бутылку виски спрятать. Как жаль, что гениальные мысли приходят спустя долгое время после события.       — Ты чего? — отвлекает Снайдера от планирования предшествующих событий Ксено.       — Ничего, — тот старается скрыть мечтательное выражение лица. — Как рука?       — Скоро снимут гипс, — отмахивается друг и убирает телефон в карман своих серых штанов. — Дурка тоже, кстати, скоро вернётся домой.       — Что?       Стэн подкладывает согнутую в локте руку под голову и укладывается на парту, глядя на Ксено. Тот закатывает глаза.       — Котёнок.       — Прости, как ты её назвал?       — Дурка.       Единственное, кого можно называть дуркой — это сам Уингфилд. Стэн об этом ему и говорит.       — Заглохни, нормальное имя, — щёки Ксено зреют красным, но он старается это скрыть, уткнувшись носом в учебник.       — Ты просто хотел назвать кошку Дураком, но вспомнил, что это девочка, но Дурой назвать не смог, потому что грубо обижать девочек?       — Ха-ха, именно так.       Стэну забавно — и с друга, и с ситуации в целом. Ксено пытается казаться сдержанным и скрытным, и если со вторым пунктом у него неплохо получается справляться, то с первым есть загвоздка — он постоянно теряется и выглядит при этом так, будто на его глазах весь мир порушился, будто образ, который он возводит, не выдерживает, открывая парня под другим углом. И Снайдеру становится интереснее с каждым новым днём, с каждым новым разговором узнать, отчего Ксено такой, что им движет, что у него в голове.       — Нахрена ты вёл себя так, будто я тебе интересен?              — Потому что ты был мне интересен.       Стэн дёргается, застывает, тяжело дыша, пялится неосознанностью в парту.       — И что изменилось?       Перед глазами — тёмная зелень глаз. По ушам — воспоминания белым шумом.       Он уже это проходил, и вот снова здесь всё происходит, как и тогда, только теперь он на чужом месте. Ему интересен Ксено также, как он сам тогда был интересен Эштону. Если они продолжат в том же духе, кто знает, не повторится ли та история, только с новыми персонажами? Точнее, с тем же актёром, который просто займёт другую роль в этой адаптации.       — Эй, ты чего? — на плече что-то тёплое, но Стэн не понимает — он сейчас не на паре мистера Ишигами, он сейчас там, в тишине комнаты шумной вечеринки, в их последнем разговоре. — Стэн, бога ради, ты бледный!       Кажется, на него кричат, или в голове просто шумит, он не особо разбирает, у него другой диалог — ненавижу, лучше бы тебя никогда не было в моей жизни, — дыхание сбивается, пальцы мелко дрожат и холодеют, покалывают страхом. Хочется свернуться калачиком, уткнуться носом в коленки и провести остаток жизни в такой защитной позе, чтобы никто — даже он сам — не смог достучаться и навредить покалеченному рассудку.       Щёку обжигает болью — зелёные глаза темнеют обеспокоенностью. Светлые брови и точёный нос сливаются в образ другого человека. Стэн жмурится до вспышек под веками, пытается придать картинке перед глазами больше чёткости и осознанности. Запястье греет холод чужой ладони — переводит взгляд на него и обратно — за ним следят внимательно, с недоверием.       — Мистер Снайдер, что с Вами? — Стэн вяло смотрит за плечо Ксено, улавливая помехами голос преподавателя.       — Всё в порядке, — хрипит, но никто из присутствующих ему не верит — доказательством служат сильнее сжатые пальцы друга на его запястье.       — Отведи его в медпункт, — шепчет Бьякуя Уингфилду так, чтобы лишние уши аудитории не слышали неформальности в их общении.       Стэна тянут на себя, заставляя подняться — ноги ватные, не слушаются, парень покачивается из стороны в сторону, всё ещё не вернувшись из той комнаты целиком. Ксено подхватывает его здоровой рукой за талию, переносит часть его веса на себя, ведёт медленно под косые взгляды перешёптывающихся одногруппников. Мистер Ишигами прерывает их гул громким прокашливанием, отвлекает на свой предмет.       — Эй-эй, ты как? — Ксено приваливает его к стене за пределами аудитории, удерживает его лицо ладонью. Стэн фокусируется на его открытой шее и холодных пальцах на своих щеках. — Реагируй на мой голос, слышишь? Знаешь, мне Бьякуя рассказывал, как ездил в научную экспедицию на Северный полюс, — Стэн съезжает по стене вниз, Ксено осторожно падает за ним, поглаживает мягко большим пальцем по скуле, убаюкивает, окутывает тишиной голоса. — Довезли на вертолёте, он там с учёным встречается, а тот настолько одичал там один, даже имя свое забыл, представляешь? Говорит ему, мол, "твой вертолёт улетел, ты думаешь, почему он не приземлился даже, так вот, чтобы другие учёные не догнали и не запрыгнули, и теперь та же участь тебя ждёт", прямо так и сказал, — уже не дышится с перебоями, только реальность всё ещё будто из-под воды где-то там, далеко. Ксено что-то говорит, говорит-говорит-говорит, его голос глухой и неразборчивый, но Стэну интересно, что он говорит, потому что ему всегда интересно слушать Ксено, ему надо туда, на поверхность, там его ждут. — А потом дверь открывается и заходит знаешь кто? Хочешь угадать? Не представляешь даже — снеговик и снежинка, охренеть, да? Бьякуя тоже охренел, смотрит на учёного, мол, что это за херня, а он ему знаешь, что отвечает? — Ксено забавно хрюкает и смущается сам себя, опускает руку и берёт Снайдера за пальцы, разминает, играется. — Говорит, "это только в первый год тебе кажется, что тебе кажется, а потом..."       — Ты в кого дурной такой? — хрипит Стэн стекольной крошкой по ушам сквозь усмешку.       — Сам по себе. Так вот, слушай дальше.       — Я больше твоего позорничества не выдержу, уж извини.       — Пришёл в себя? — Ксено отпускает руку Снайдера и отодвигается по пыльному полу чуть назад — будто снова расстояние, будто не сократится, если только Стэн не разобьёт себя осколками.       — Более или менее.       Они так и сидят на полу в коридоре университета, где за стеной, придерживаемой Стэном, мерно утекает их лекция по вышмату. И ему лучше, правда, нежданная паническая атака отступает с поражением, но проигравшим всё равно себя чувствует Снайдер — потому что с ней же ушли и ледяные пальцы, удержавшие его от глубоких вод.       Ксено бросает на него беглые взгляды, контролирует состояние, а Стэну хочется закурить прямо здесь и сейчас.       Потому что Стэн знает, что сделал для него Ксено — хоть он и нёс всякую ерунду, заговаривая и сосредотачивая на своём голосе, главной целью его было отвлечь Стэна, удержать его в реальности, вывести из лабиринта мыслей той нитью Ариадны.       — Я потерял дорогого человека, — тихой болью проговаривает Стэн, не поднимая взгляд. — И сейчас словил приступ ностальгии.       — Больше похоже на паническую атаку.       — Называй как хочешь, — вяло пожимает плечами.       Он мог бы просто сказать спасибо за помощь, но понимает — этого мало. И поэтому выражает свою благодарность душащим признанием.       — Просто я скучаю по нему, и это невыносимо.       — Знаешь, не думаю, что ты "просто скучаешь", — Ксено поджимает под себя ноги, и Снайдер упирается взглядом в обтянутые серым коленки. — Наверное, я тебе глаза на мир открою, но ты получил моральную травму. И это важно, а не "пофиг, будь что будет, продолжу в том же духе". — Стэн пробегает выше, очерчивая загипсованную руку, нервно содрогаясь — он не просил лекции. — Не хочу лезть не в своё дело, но я должен сказать, а ты должен услышать, потому что, наверное, тебе этого не говорили, хотя и надо. Можешь потом обижаться сколько влезет, или вообще перестать со мной общаться, не знаю, как решишь, но до тебя дойдёт только резкими словами, — Снайдер жмурится, теребит пальцами вылезшую ниточку свитера. Ксено вздыхает, придаёт голосу твёрдости. — Ты ведёшь социальную жизнь, потому что думаешь, что ты в порядке. Ты делаешь вид, что живёшь — смеёшься, когда на самом деле даже не понимаешь, над чем, разговариваешь с людьми на пустые темы, просто чтобы говорить хоть что-то и с кем-то, а не вести диалог в своей голове с самим собой. Ты подстраиваешься под общество, потому что помнишь, как себя вести в нём, а не потому, что ты действительно в порядке, — не в бровь, а в глаз, но Стэн этого не собирается признавать. — Перестань систематически это отрицать, у тебя ещё есть возможность вернуться в действительно нормальное состояние — я вижу, оно в твоих глазах мелькает, но ты будто бы сам сдерживаешь свои порывы. Тебе словно нравится быть таким.       — Может, мне и нравится, — выплёвывает фальшивым аккордом Снайдер, пытаясь подняться. Ксено удерживает его за штанину.       — Можешь врать мне, но не себе, — Стэн вырывает ногу из несильной хватки, собирается уйти. — Ты пережил те события — я не знаю какие и как тяжело, но ты здесь. Это уже показатель, — Ксено поворачивается на уходящего друга, но сам с места не двигается, только продолжает говорить. — Ты зациклился на этом событии, будто если продолжишь вспоминать — что-то изменится и тебе станет легче. Не изменится, Стэн. Изменить ты можешь только своё отношение к этому.       Стэн останавливается посреди коридора, сжимает кулаки — потому что невозможно слышать несмолкающую правду. Потому что Ксено прав, говоря, что Стэн должен это услышать.       — Научись жить с ней, — уже едва шепчет Ксено. — Эта ситуация ударила по твоему прошлому, но не дай ей добить твоё будущее. Ты справишься, и я верю в тебя.       Уингфилд с кряхтением поднимается, отряхивает штаны и тихо возвращается в аудиторию. Стэн ударяет по стене ребром кулака, сжимает губу меж зубов до крови, разбивает гулом по коридору позорный всхлип.

он окучивает свои виски хмурой тучей,

готовый омрачить землю бесконечной ночью

      — Господи, Стэн, ты в порядке? — Энн обнимает сына, убирает с его лица прядку волос и осматривает сдержанным беспокойством.       — В полном, — неловко улыбается Стэн матери, будто не его час назад одолевало панической атакой, будто вообще всё плохое происходит с кем угодно, только не с ним. Его корёжит от звучания этого вопроса, ведь это то, что он слышит в свой адрес чаще, чем простое "привет".       — Здравствуйте! — вежливо здоровается Луна, что стоит рядом, кидая взволнованные взгляды на друга. Энн переводит своё внимание на девушку, что на пол головы ниже её самой, улыбается мягкостью и дружелюбием.       — Ты, должно быть, Луна? — обнимает женщина Райт, не забывая чмокнуть в лоб. — Ты очень красивая не только на фотографиях, но и в жизни!       — Спасибо, — смущается подруга под одобрительный хмык от Снайдера. — Вы тоже замечательно выглядите!       — Ну началось, — закатывает глаза Стэн, на что получает ладошками по плечам с разных сторон — и от матери, и от Луны. — Конечно, чуть что — сразу бить. Два сапога пара.       — Как и вы с Броуди, — парирует Райт. — И оба левые.       — Кстати, а где Броуди? — спрашивает Энн, которую Стэн ещё не успел поставить в известность, что в ресторан они пойдут втроём, а на парад с фейерверками вообще вдвоём — Луна должна будет уйти к тёте, но успеет с ними поужинать.       — Должен подойти скоро, — проверяет время на телефоне парень. — Только он чисто поздороваться придёт, у него дела сегодня.       — Как жаль, — расстраивается Энн, но долго не переживает, глядя Стэну за плечо. — Броуди?       — Добрый вечер! — парень подходит ближе, пожимает по пути руку друга и обнимает Луну, склонившись едва ли не вдвое. — Рад с Вами познакомиться, миссис Снайдер, — вежливо улыбается он.       — Зови меня Энн, — машет ладонью женщина и подходит ближе, чтобы обнять Дадли. Стэну смешно с этой картины — его мать и Луна, если поставить их друг на друга, будто бы всё равно не смогут сравняться с ростом Броуди, а то, какими они кажутся маленькими рядом с ним — отдельный вид визуального наслаждения. Стэну и самому иногда кажется, что он выглядит рядом с Броуди так же, как Луна, хотя ростом он достаёт другу по подбородок. — Ты точно с нами не хочешь пойти?       — Я хочу, — Дадли делает грустный взгляд. — Просто не могу сейчас уже отменить дела. Это было бы невежливо.       — Такие важные дела? — шутливо отзывается Энн.       — Очень важные, — Стэну кажется, он замечает смущение в голосе друга, но виду не подаёт — позже спросит, потому что ему интересно становится, что у Броуди за такие "важные дела", о которых говорят с такой нежностью и неловкостью.       — Ладно, тогда в другой раз, — Энн проводит рукой по плечу Дадли, на что тот уверенно кивает. — Пойдём? — обращается уже к сыну и его подруге.       — Поедем, — поправляет Стэн, указывая пальцем на машину, из которой несколько минут назад вылезла женщина. — Родная мать дезинформирует.       — Ты можешь хоть иногда просто тактично промолчать? — пинает его Луна.       Ты разговариваешь с людьми на пустые темы, просто чтобы говорить хоть что-то и с кем-то, а не вести диалог в своей голове с самим собой       — Могу токсично промолчать, — машет головой Стэн, силится не вспоминать недавние слова Ксено.       — Так, не ругайтесь в такой праздник! — журит мягко Энн.       — Мы всегда так общаемся, это нормально, не переживай, — Стэн берёт Луну под руку, и оба улыбаются с кивком. — Поехали?       — Залезайте.       Броуди прощается с ними по очереди, желает Стэну тихим выдохом на ухо удачи с попытками не спалиться, ответом ему служит тяжёлый взгляд — Дадли усмехается и машет им рукой, пока машина не скрывается на повороте.       Стэн разваливается на заднем сидении, давая матери поближе познакомиться с Луной, и пока дамы что-то бурно обсуждают спереди, отключает звук в своей голове, пытается ни о чём не думать, но слова Ксено зудят и чешутся под коркой мозга. И Стэн не может не признать, что друг прав — он просто не хочет этого признавать, потому что тогда рухнет его "я в порядке", рухнет его новый образ, поломается что-то в его голове или в его жизни, и он к этому не готов. Его действительно устраивает то, что с ним сейчас, или он просто убеждает сам себя, что его устраивает. Теперь Стэн уже не уверен, сглатывая вкус разбитых надежд, отворачивается к окну, дёргает ручку — просто проверить, без задних мыслей, — потому что в любой момент можно выбросить себя на обочину на полном ходу.       Потому что он хочет надеяться и хочет эту болезненность, ведь получается, что это всё же что-то значило, будто он... будто он тоже что-то значит. Потому что это немного замечательно, быть значимым, как минимум. Что всё это имело какой-то смысл.       Освещёнными фонарями улицами отдаётся по салону светлыми бликами, от них кружится голова, от них хочется в забытие, но машина останавливается у одной из ярких вывесок дорогих ресторанов.       Стэну даже неловко заходить в своих рваных чёрных джинсах и тёмно-синей толстовке в ресторан, где люди сидят в костюмах и ярких платьях за много денег, но Энн настойчиво проводит ребят внутрь. Луна переглядывается с другом — тоже не готовая к такому пафосу в белом шерстяном свитере с высоким воротом и чёрном платье-комбинезоне, но и она, по мнению Стэна, больше подходит местному контингенту, нежели он сам. Энн тем временем спокойно следует за хостес к их столику, не обращая внимания на других людей.       — Ты бы хоть предупредила, — шикает на мать Стэн, когда они рассаживаются.       — О чём? — улыбается ему Энн, беря в руки меню.       — Что надо поприличнее одеться, — закатывает глаза в негодовании Снайдер младший.       — Зачем?       Вопрос отдаёт по ушам своей простотой и действительным непониманием, из-за чего Стэн глупо уставляется на женщину.       — Потому что мы в дорогом заведении и надо соответствовать статусу? — пытается донести он свою мысль, Луна пинает его ногой под столом.       — Одежда не влияет на мои возможности заплатить за ужин в этом ресторане, — смеётся Энн, мягко маша рукой на сына. — Задолбали со своим дресс-кодом, будто я не поесть прихожу, а на показ мод, — Стэн с Луной обмениваются неясными взглядами. — Хозяин этого ресторана — мой одноклассник, я ему сколько раз говорила, чтобы поменьше выпендривался, побольше людей кормил, а он всё ни в какую, лишь бы денег содрать.       — Я уже боюсь открывать меню, — Райт тычет пальцем в кожаный переплёт и отодвигается на стуле подальше.       — Не переживай, золотце, — улыбается ей Энн, подсаживаясь ближе, делится открытым разворотом своего. — Не смотри на цены вообще, выбирай, что тебе нравится. Может, это? — указывает пальцем на какое-то блюдо, но по возведённым в удивлении бровям подруги, Стэн догадывается, что это что-то на богатом.       — Мам, — привлекает внимание к себе, и Энн переводит на него взгляд. — Мы тебя разорим одним салатом, может, не надо?       — Стэн, — кидает в него салфеткой женщина — Стэн вообще не понимает, как их сюда впустили в таком виде, да ещё и не собираются выгонять за поведение. — Я не заплачу в этом заведении и цента!       — То есть, платить буду я?       — Нет, всё за счёт Калума, — улыбается мать. Стэн впервые слышит это имя, но упорно делает вид, что понимает, о ком речь. — Я по молодости часто здесь была с твоим отцом, — поясняет Энн, собирая на себе внимание двоих подростков. — Тогда это заведение ещё не было таким блатным, тогда здесь собирались послушать живую музыку и почитать стихи собственного сочинения. И Калум никогда не просил с нас денег...       — И сейчас не буду, — раздаётся совсем рядом мягкий бас, Стэн дёргается с неожиданности, оборачиваясь на мужчину в годах, что по-доброму смотрит на его мать. — Здравствуй, Энн, сколько лет!       Энн прикрывает рот ладошкой в удивлении, поднимается со своего места и обнимает мужчину в идеально выглаженном синем костюме — они что-то говорят друг другу, но Стэн только слышит урывки фраз, не особо собираясь вникать в контекст. Луна дёргает его за рукав и указывает взглядом на эту картину, но Стэн лишь пожимает плечами.       — Стэн, Луна, знакомьтесь, это тот самый мой непутёвый одноклассник Калум, владелец этого ресторана, — представляет мужчину Энн с улыбкой. — Это мой сын и его подруга, — обращается уже к Калуму она.       — Добрый вечер, — здороваются в унисон Луна со Стэном, неловко кивая.       — Господи, так это Стэн? — Калум хлопает широкой ладонью парня по плечу. — Ты присылала мне фотографии, когда он был ещё совсем карапузом, а сейчас уже вон какой мужчина вырос! Так на Мартина похож!       Луна уставляется непониманием на Стэна, и парень догадывается, что ему надо немного бы объясниться с подругой по поводу своего семейного положения. Он наклоняется к ней ближе, пока Калум отвлекается на очередной разговор с Энн.       — Мартином звали моего отца, — шепчет подруге на ухо он. — Он погиб, когда мне было года два, точно не помню.       — О господи, прости, я не знала! — хватает его за ладонь Луна. Стэн мотает головой, мол, всё нормально.       — Не переживай, это не больная для меня тема, я его не помню даже.       — А для твоей мамы?       — Тоже нормально. Ну, по крайней мере, она не открещивается от разговоров о нём, да ещё и любит рассказать какие-нибудь истории.       — И Энн за эти годы не нашла себе нового мужчину? — Луна переводит взгляд на счастливо смеющуюся какой-то фразе друга женщину. — Она же такая красивая, да и общительная, у её ног лежал бы весь мир!       — Она слишком любит отца, — пожимает плечами Стэн. — У них там какая-то до безумия красивая история любви была, ну, мама так мне говорила, вот, и даже после его смерти он остаётся для неё единственным мужчиной. Первая и последняя любовь, как-то так.       — Охренеть, — поражается Райт. — Она восхитительная!       — Я знаю, — мягко улыбается Стэн, глядя на маму.       Калум подзывает официанта и наказывает принести их лучшее вино, просит никого не стесняться и заказывать любые блюда, на что Стэна невольно передёргивает — ему всё ещё сложно есть, но, благо, оказывается, что в таких дорогих ресторанах достаточно маленькие порции, которые может осилить даже он. Луна предлагает хотя бы чисто из интереса посчитать, сколько бы они отдали денег, если бы пришлось платить, так что пока Энн разговаривает с Калумом о его жене и детях, Стэн с подругой исследуют меню, вбивают в калькулятор большие цифры, и охреневают, когда находят в интернете принесённую им бутылку вина — оно у них в ресторане, видимо, не для продажи, так как Antinori "Tignanello" ребята не видят в разделе с алкоголем, но гугл вежливо подсказывает им — примерно пятьсот долларов за бутылку. Луна говорит, что на эти деньги можно купить пятьдесят упаковок короны экстра по шесть штук в каждой. Стэн отвечает, что им пора заканчивать конвертировать все числа в количество бутылок пива.       К половине восьмого Луна вежливо прощается со всеми, собираясь уходить, и Стэн поднимается за девушкой, чтобы проводить до такси, а заодно покурить, чтобы Энн не видела. Не то, чтобы она не знает, что её сын курит, просто Стэну самому неприятно делать это при ней. Женщина обнимает Райт, целует в обе щёки и просит приглядывать за Стэном, когда она сама уедет. Стэн галантно предлагает свою согнутую в локте руку подруге, но они смотрятся слишком комично в убранстве заведения в своих простых шмотках и с нелепыми попытками "подходить местному обществу". Они смеются и кривляются, понимая, что им за такое поведение не прилетит выговор, а удивлённые косые взгляды посетителей, что перешёптываются негодованием, заставляют Стэна и Луну ещё сильнее выделяться, потому что им весело.       — Видел рожу того мужика? — хихикает Луна, когда они вываливаются на прохладу вечерней улицы. — Кажется, весь его мир рухнул на глазах, когда он понял, что не все здесь такие зажравшиеся задницы.       — Позор ему! — прикуривает сигарету Снайдер и взмахивает рукой. — Оставайся сильным, прекрасный мечтатель! Тебе нечего терять, кроме своих оков!       — Сильно, — прижимается к нему сбоку девушка, достаёт свой телефон, вызывая такси. — Кстати, тётя сказала, что у неё есть знакомая, которая готова забрать котёнка.       — А, — Стэн выдыхает дым в небо, прослеживая взглядом, как он растворяется над его головой. — Ксено себе решил оставить, я забыл сказать. Но спасибо за помощь, — чмокает подругу в макушку.       — Как у него дела? — осторожно интересуется Луна, сверяя время подачи машины.       — Нормально, вроде, — хмыкает Снайдер, не уверенный, с чего бы его подруге интересоваться Ксено, особенно, когда она невзлюбила его с первых минут.       Луна мнётся несколько секунд, перекачивается с ноги на ногу, прижимается к Стэну сильнее — тот кладёт свою руку поверх её плеч, приостанавливая.       — Передай ему, что я извиняюсь за своё поведение и готова познакомиться с ним по-нормальному, если он хочет, — на одном дыхании проговаривает девушка, на что Стэн закашливается неудачной затяжкой.       — Ого, с чего вдруг?       — Ну, он твой друг, а я не хочу конфликтовать с людьми, с которыми ты в хороших отношениях. И я переосмысливала твои слова о нём, о том, что он тебя не заставлял и, ну... в общем, ты был прав, я предвзято отнеслась к нему только из-за своих проблем в прошлом. И я пытаюсь принять тот факт, что не всех нужно грести под одну гребёнку, так что я доверяю тебе и твоему выбору друзей, а так же верю в твоё благоразумие.       Райт делает несколько шагов в сторону, неловко смотря себе под ноги, а у Стэна в голове мелькают воспоминания о матери Луны, а так же разговор с Ксено, когда выяснилось, что он связан с наркотиками. И теперь Стэн вообще не понимает, как реагировать и стоит ли рассказывать подруге о занятии Уингфилда. Наверное, лучше нет, это не его тайна и не ему решать, кому её доверять.       — О, это за мной, — указывает на подъезжающий автомобиль Луна, и Стэн выбрасывает окурок щелчком пальцев в сторону.       — Спасибо, что пришла, — обнимает девушку Снайдер и целует в щёку.       — Спасибо, что позвали, — машет она и скрывается за дверью такси.       Снайдер стоит ещё несколько минут на улице, проветривает от сигаретного дыма свою толстовку — и мысли, — после чего возвращается в ресторан.       Они прощаются с Калумом спустя ещё где-то час, когда мужчина начинает уговаривать присоединиться к его семье за праздничным столом, но Энн вежливо отказывается, обещая, что встретится с ними в другой раз. Женщина выталкивает Стэна из ресторана, смеётся с поведения своего друга, приговаривая, что тот всегда был таким — палец в рот положи, он по локоть откусит. Стэн кивает китайским болванчиком на каждое сказанное замечание, придерживает мать за руку, чтобы та не подвернула ногу, пытаясь бежать на каблуках. И, хоть Энн не пила, ей ещё за руль, настроение у неё лёгкое и пьяное, летнее, совсем не подходящее концу ноября.       Женщина ведёт сына не к машине, в сторону парка, приговаривая, что им надо больше времени проводить на улице, гулять и наслаждаться свежим воздухом, что они давно не виделись и надо обсудить много всякой ерунды, что надо найти лучшее место на набережной, с которой будет прекрасно видны праздничные фейерверки.       — Так, что с тобой было сегодня? — обнимает женщина сына за предплечье и не отпускает, силится поспевать за размашистым шагом.       — Что со мной было? — прикидывается дурачком Стэн, пряча взгляд по пышным кронам деревьев.       — Будешь в молчанку играть? — фыркает Энн, Стэн воет про себя — вот и началось. — Тебе сколько лет уже, а ты всё ещё увиливаешь, как, когда ребёнком был и мой цветок в вазе разбил.       — А ты мне всегда тот случай припоминать будешь?       — Это была моя любимая ваза, подарок от твоего отца из Югославии!       — Да понял я, понял, виноват, — машет ладонью Стэн и очень хочется сейчас закурить, да только при матери совесть не позволяет.       — Ты похудел, — всё же высказывает очевидное Энн.       — Тебе кажется, просто ты меня давно не видела.       — Ты мне фотки чуть ли не каждый день присылаешь, считай, что видела.       Стэн молчит, считает птичек на ветках по пути. Энн вздыхает, приговаривает печалью.       — Ты не делишься со мной ничем, что в твоей голове происходит, — безнадёжность проливается по венам Стэна, сбивает дыхание, выбивает почву из-под ног. — Я понимаю, тебе тяжело. Ты у меня всегда был замкнутым, — улыбается грустью, поглаживает мягко по тыльной стороне ладони сына, замечая холод пальцев. — Просто раньше тебе это не так вредило, либо я не замечала, что вредило. Но сейчас уже невозможно не заметить изменения.       — Не переживай, мам, со мной всё в порядке! — делает попытку свести беспокойство матери к минимуму Стэн. — Броуди и Луна мне помогают справляться, я не жалуюсь. Ты только не волнуйся, честно, всё хорошо!       — Не думала я, что тебя так сильно подкосит эта история с Эштоном, — Стэн резко останавливается.       — Пожалуйста, давай не будем.       — Прости, — Энн обнимает сына посреди тёмной аллеи, едва освещённой бледными фонарями. — Я не могу не переживать за тебя, ты же, всё-таки, моя кровь, мой сын, — женщина гладит Стэна по волосам, улыбается нежным-убаюкивающим, парень смотрит в её светлые карие глаза, кивает. — Мне тоже было тяжело, — признаётся она. — Когда Мартин погиб. Но уже на тот момент, у меня был ты. И я не могла себе позволить сдаться. Ради тебя, ради себя, ради Мартина. Потому что ты — плод нашей любви. Он не ушёл навсегда, он здесь, — Энн прикладывает ладонь сначала к груди Стэна, затем к своей. — Воспоминания о нём всегда будут прекрасными, сердце всегда будет держаться за них.       — Ну, у меня нет сына от Эша, — усмехается болью Стэн.       — Дурак, — смеётся женщина и ударяет слабо его по плечу. — Я это к тому, что он дал тебе хорошие эмоции, — Стэн с этим не на все сто процентов готов согласиться, но предположим. — И плохие, — тут уже попадание, — возможно, на это у него были свои причины, чего сейчас копаться в этом грязном белье? Сейчас тебе надо думать о живых, о тех, кто рядом, о себе, а мёртвым уже плевать на твои слёзы.       — Умом я это понимаю, — устало признаётся парень. — Но не могу ничего поменять, оно заело старой пластинкой, будто что-то изменится, если я буду вспоминать каждый день и корить себя за то, что ничем не смог помочь, ничего не смог исправить, — плотину пробивает, давно сдерживаемые мысли выливаются потоком бессвязности, но Энн внимательно слушает, не перестаёт гладить по волосам, смотрит упрямо в глаза, не даёт отвести взгляд. — И недавно, мам, знаешь, я понял, что в любом бы случае я не смог бы ничего сделать, просто потому что этого хотел он. Он хотел не быть спасённым, оставить след на моей покалеченной душе. Потому что произошла похожая ситуация, но этот человек хотел, чтобы ему помогли. И я не сдержался, разрыдался из-за этого осознания прямо на людях, и мне не стыдно, и мне должно было стать легче, но ничего не изменилось, ни-че-го. Извини за сопливость и излишнюю драматургию, но это то, как я себя чувствую.       — Всё хорошо, дорогой, — целует его в щёку Энн и обнимает тепло, по-матерински. — Это тяжело, чертовски тяжело. Одним осознанием ничего не изменится, это только первый шаг на тернистом пути к восстановлению. Только ты сможешь сделать и следующие шаги, главное — не сдаваться, не теряться, чтобы у тебя всегда было то, за что на краю пропасти ты сможешь держаться.       Перед глазами кадрами фотоплёнки мелькают лица матери, Луны, Броуди, Ксено — и Эштон, но он воспоминание, которое отрицает угасать.       — Пойдём, — тянет Стэна на себя Энн. Парень мягко улыбается матери благодарностью — всё-таки, проговаривать свои мысли с родным человеком не так уж и плохо. — Мы же не хотим пропустить фейерверки?       — Конечно.       Тёмная аллея скрывает их силуэты под своими раскидистыми ветвями, лёгкий ветерок уносит откровения подальше от чужих ушей — это только их секрет.       На набережной уже толпятся люди, обсуждают гулом по водной глади свои дела, Стэн проталкивается осторожно ближе к смотровой площадке, ведя за собой мать, чтобы её никто не задел, замечает мельком на противоположной стороне улицы Ксено и резко останавливается — Энн с неожиданности врезается ему в спину, на что парню приходится извиниться и снова возобновить шаг, краем глаза продолжая следить за другом.       Кто-то задаёт толпе обратный отсчёт, люди поддерживают весёлой какофонией разных тембров голосов, орут, перекрикиваются, будто сходят с ума в ожидании чуда, Стэн смотрит на мать — та улыбается и делает фотографии праздничной суеты, фотографирует и Стэна под первый залп. Снайдер улыбается Энн, позирует для нового кадра, будто бы его не заботит людское, будто бы у них свой мир на двоих, а глаза всё равно убегают к фигуре на той стороне дороги. Его лицо подсвечивают яркие краски, умывают розовым-голубым-зелёным, счастливая улыбка не покидает лицо, глаза бегают по монохрому неба, цепляют каждую таящую нить.       Только спустя некоторое время Стэн замечает, что друг там стоит не один — его окружает толпа каких-то детей, что с восторгом цепляются за руки и живот Ксено, обнимая.       — Зайчик мой, — тянет его на себя Энн, привлекая внимание. — Смотреть надо туда, — указывает пальчиком ему за спину.       — Да-да, капитан, — бросает последний взгляд на странную картину, что врезается под веки несмываемым пейзажем.       — Или там у тебя что-то более интересное, — оборачивается женщина и ехидно следит за реакцией сына. Стэн героически выдерживает её проверку.       — Просто задумался.       — Ну-ну, — хлопает легонько по спине, и оба переводят взгляд на фейерверки.       Мир тает вокруг, только вой залпов по ушам и погибающие цвета перед глазами, будто ничего больше никогда не будет в порядке, будто это весёлый конец, и когда упадёт последняя искра — падёт империя, падёт Вавилон.       Стэн провожает мать обратно к ресторану, где они оставили машину, обнимает крепко, словно в последний раз, убеждает, что будет в порядке (как всегда), обещает приехать на Рождество. Машет на прощание скрывающемуся красному вольво, выдыхает сумбурно через нос и, наконец, достаёт из кармана забытую пачку винстона. Потому что ему нужно вдохнуть горечь инородного, не своего. Смотрит на своё мутное отражение в панорамном окне ресторана, обменивается с ним удручёнными взглядами, накидывает капюшон пониже на глаза.       Натыкается на телефон, убирая обратно сигареты, достаёт — долго думать не собирается. Первая мысль — лучшая мысль.       "Тебе Сенку мало, ты решил ещё с детьми закорешиться?"       Смотрит несколько секунд на текст сообщения, выдыхает дым в экран, нажимая отправить. Крутит телефон в руке, проверяет, доставлено ли, включает в наушниках музыку, чтобы не слышать свои мысли, чтобы избежать нагнетающего, только бы не думать не думать не думать, блокирует и убирает обратно — он не ждёт секундного ответа, ему просто нужно дать понять Ксено, что он не расстроен и не обижен за произошедшее, что между ними всё как и прежде.       Возвращается в общагу пешком, смотрит исключительно себе под ноги — где-то выше что-то живое, что-то странное-неприемлемое, не касающееся его. Проговаривает в голове каждую строчку заученного плейлиста, ведь остановился не только в том летнем дне, остановился в этих песнях, остановился на этих жатхлых привычках, не вырваться, не бросить, только продолжать бегать по кругу, прогонять в голове одно и то же, танцевать на виниловой пластинке единственной мелодией, затерянной на пыльной полке никому не нужного старого магазина.       Потому что тяжело не столько отпустить, не столько смириться, тяжело продолжать искать что-то новое, пытаться меняться, успевая за миром вокруг, подстраиваться под новые уклады, новые сюжеты, выходить из зоны комфорта — легче же завернуться в коконе из одеял в надежде, что о тебе забудут, тебя не коснутся внешние изменения, что только ты в пузыре прошлого единственный, особенный. Только вот, таких людей миллионы, каждый переживает свою трагедию, не важно, насколько болезненную, в этом нет соревновательного подтекста, просто каждому иногда хочется не случаться с самим собой, хочется просто не быть. Чтобы забыли и забили, забетонировали в тазике, выбросили в ближайшую речку, только так, чтобы временно, чтобы наконец почувствовать то самое дно, о котором так любит рассуждать декаданс.       Броуди ещё не вернулся, Стэну от этого даже легче — ему не хочется сейчас разговаривать, не хочется ничего спрашивать и ни на что отвечать. Раскидывает вещи из карманов по рабочему столу, идёт в душ, смыть этот день, этот вечер, эти слетевшие откровением слова. Очистить голову от забот и тягостей, распарить напряжённое тело, провести под горячими каплями столько времени, пока не поплохеет, пока усталость не окутает тело, забирая в свои объятия.       Валится на кровать, и снова мысли загрязняют мозг, одна за другой, перебивают, вырывают своё право быть на первой волне, не дадут уснуть, заставят пережить заново всё травмирующее. Чтобы помнил, чтобы не забывал.       Телефон мелко вибрирует где-то на фоне, и это единственная зацепка реальности, которая удерживает на плаву. Стэн тянется не глядя, хватается за этот спасительный круг, открывает пришедшее сообщение.       "В смысле?"       Лаконично, и в стиле Ксено — какой вопрос, такой и ответ. Снайдер печатает дрожащими пальцами, просто чтобы перевести внимание на что-то новое — интересное.       "Видел тебя на набережной с детьми пару часов назад"       Снайдеру должно быть плевать, но что-то тянет его к разгадке странностей друга, будто, узнай он его лучше, он сможет понять и себя.       "Устраивал детям из приюта что-то похожее на полноценный семейный праздник"       Стэн перечитывает ответ несколько раз, не до конца осознавая серьёзность через буквы. Будто это что-то будничное, что друг занимается этим на постоянной основе и не догадывается, насколько не вяжутся его слова с его образом. Или же это действительно нормальное дело для Ксено, просто его не спрашивали, а он не поднимал эту тему, может, он настолько живёт в своём мире, где отведены места лишь для пары человек, которые в курсе настоящей личности. Будто Стэн стучится в двери, и ему открывают без лишних вопросов, словно его действительно ждут и он званный гость.       "Прости?"       "Что?"       Действительно, что?       "Просто решил сводить их в кафе и парк аттракционов, а потом на фейерверки. Это не нормально, делать что-то хорошее для тех, кто этого лишён?"       Стэн не отвечает — смотрит на последнее сообщение со смесью стыда и уважения. Он никогда не задумывался о том, как другие люди проводят семейный праздник, особенно те, кто этой семьи по какой-либо причине не имеет. Действительно, что плохого в том, чтобы подарить кому-то радость не за что-то, а просто так? Сам же говорил, что надо быть причиной, по которой люди верят в добро, так почему сейчас так удивляется этой мысли? Потому что другая ситуация? Потому что другой человек?       "Уже поздно, разве ты не должен уже спать?"       Пишет первое, что приходит на ум, чтобы избежать продолжения этого душащего диалога. Здравствуй, новый повод для загонов.       "Я должен много всего, но я живу, чтобы разочаровывать"       Кажется, Стэн только что нашёл новый девиз своей жизни. Блокирует телефон и убирает обратно на стол, накрывается с головой одеялом — почему вокруг так много людей, добрых людей, которые переживают столько дерьма? Почему мир так несправедлив? Как, наконец, полюбить это несовершенство?       Снайдер резко подрывается на кровати и ищет где-то под ней свой ноутбук. Открывает крышку, на него всё так же грустно глядит тема, заданная профессором Робинсоном "мир — как продукт рефлексии", и Стэн только сейчас начинает понимать её суть.       Мы посвящаем себя тому, что не понимаем, называем это разными именами, создаём связь, которая обретает смысл и форму. Но в итоге, мы сами — всего лишь формы.       Броуди возвращается в комнату, когда Стэн уже дописывает вступительную часть своего эссе, только здоровается и валится на кровать, не раздеваясь. Снайдер трёт уставшие от света экрана глаза, бросает взгляд на друга и встаёт, отложив ноутбук, закидывает свисающую ногу друга на матрас, накрывает одеялом.

дай мне руку, мой милый спутник

ну разве может быть мир абсурднее

      Начинается декабрь, начинается время подготовки к сессии, куча заданий, куча новой информации, меньше времени на развлечения и здоровый сон. Последнее для Стэна является наименьшей из поступающих проблем, но это только поначалу. Да, он привык спать по паре часов в сутки и то, дай бог, если получится хотя бы столько, но из-за количества информации, которую ему надо заучивать и понимать, его организм перестаёт держаться — плотина разваливается и последние обломки, что удерживали её от бурной реки, всё же уносит течением.       Поэтому на второй неделе зимы Снайдера вырубает в три часа ночи, а наутро он не просыпается.       Не просыпается и днём, и пришедший со своих пар Броуди пытается разбудить его громкими хлопками и музыкой с телефона на ухо, да только Стэн не открывает глаза. И уже становится не до шуток. Дадли собирается звонить в скорую — он не знает, что происходит с другом, не понимает, чего ожидать, — но Стэн переворачивается на другой бок во сне, и Броуди выдыхает успокоением. Решает, что Стэн переутомился и просто отсыпается, наконец, накрывает сбившимся в ногах одеялом, и идёт заниматься своей подготовкой.       А под ночь Снайдер делает попытку встать с кровати, но, оперевшись голой ступнёй о пол, падает резким шумом, отрывая Броуди от конспектов, пробуждая новую волну паники у измотанного соседа. И тот всё же больше не может не вызвать врача.       Иногда он слышит звуки, но не может их осознать:       — Что с ним? — обеспокоенность прорывает сознание, но не задерживает надолго.       — Я хрен знает, спал себе спокойно, пытался встать и вот...       И дальше Снайдер не слышит, снова ныряя в объятья пустоты.       — Ты, блин, задолбал, Нклоссо хренов, — раздаётся голос где-то недалеко, Стэн жмурится, пытается открыть глаза, но не может, они будто слиплись, не давая возможности увидеть, что происходит вокруг.       — В душе без понятия, кто это, но ты лучше объясни в каком моменте, по твоему мнению, я не прав, а не обзывайся, — другой голос с нотками негодования и оскорблённости отвечает первому.       — Вот погугли, и поймёшь всё, неуч.       Стэн пытается поднять руку, чтобы протереть глаза — безуспешно, — но, видимо, он как-то оповещает присутствующих о приходе в сознание, потому что те замолкают и слышится какая-то возня рядом.       — Стэн?       Снайдер приоткрывает рот, чтобы ответить, но звуков не издаёт — горло пересохло, а губы едва шевелятся, то ли с непривычки, то ли из-за невозможности двигаться в принципе, он пока и сам не понимает.       — Воды ему дай, придурок, — указывает второй голос, первый чертыхается и бубнит, но через несколько секунд Стэн чувствует, как его удерживают под голову, прикладывая к губам что-то холодное. Он пытается сделать глоток, но проливает половину, не сумев сориентироваться в темноте. — Господи, два дурака, понятно, почему сошлись.       — Да захлопни ты варежку! — Снайдера укладывают обратно на подушку, и ему хочется провалиться в неё, слиться с ней, голова всё равно такая же мягкая и ватная, никто не заметит разницы. — Стэн?       — Глаза... — всё же удаётся прошептать перед тем, как захлебнуться разрывающим горло кашлем.       — Тихо, я понял, лежи, — Снайдер теряет последний ориентир, когда человек отходит от него, но тот быстро возвращается и прикладывает что-то влажное к глазам, слегка надавливая, протирая. — Попробуй открыть.       Стэн слушается, приоткрывает глаза осторожно, и едва ли не слепнет, когда мир начинает выстраиваться осознанной картинкой — белый потолок с пятнами грязи, тёплый резкий свет от настольной лампы откуда-то слева и обеспокоенные тёмные глаза. Снайдер осторожно поворачивает голову, определяя в присутствующих в его общажной комнате Ксено и Сенку.       — Как ты себя чувствуешь? — тихо-мягко спрашивает Уингфилд, сидя на стуле рядом с его кроватью.       — А ты по нему не видишь, что херово? — цокает на фоне Ишигами, спрыгивает с кровати Броуди, подходит ближе.       — В каком месте я тебя спрашивал? — рявкает Ксено, оборачиваясь на секунду на пацана, и сразу возвращает внимание к Стэну. Снайдер всё ещё где-то на периферии между реальностью и забытием, пытается взять под контроль своё тело и свои мысли, но не выходит — сознание уплывает быстро и основательно, но надо держаться, надо выбираться отсюда.       — Вколи ему жаропонижающее, — Сенку берёт со стола какие-то ампулы и протягивает Ксено.       Стэн потихоньку выстраивает логическую картину происходящего — насколько это возможно с его состоянием. Кажется, он себя настолько измотал, что в какой-то момент свалился с температурой. Последнее, что помнит, как доделывал задание по вышмату и решил прилечь, а дальше урывками — голос Броуди, зовущий его по имени, какие-то разговоры Луны ещё с кем-то и безуспешные попытки пошевелиться. Руку отдаёт неприятным жжением, но это настолько неважное, проходящее, ему сейчас нужно встать и доделать задание, скоро экзамен. Или ещё не скоро? Какой сейчас день?       Но планам не суждено сбыться — по венам расплывается раскалённая лава, и Стэна вновь засасывает в бессознательность.

      — Ты нас пиздец напугал, — обнимает Стэна Луна, Броуди кивает, но своё недовольство состоянием друга он уже высказать успевает двумя днями ранее, когда Снайдер, наконец, приходит в себя окончательно.       — Прости, — извиняется, и смотрит виновато на подругу. — Я и сам испугался.       — Теперь понимаешь, что надо следить за своим здоровьем?       — Да-да, — вздыхает, садится рядом с Броуди на скамейку кафетерия, ставит перед собой тарелку с едой и с чётким намерением поесть. — Постараюсь относиться более ответственно.       — Хотелось бы верить, — Луна насаживает на вилку Стэна кусочек курицы и протягивает к его рту. Снайдер смотрит на подругу с долей иронии, но послушно подцепляет зубами мясо и долго пережёвывает, силясь прочувствовать вкус.       — Так, что я пропустил? — Стэн забирает свою вилку у подруги, собираясь дальше действовать всё же самостоятельно.       — Интересного — ничего, — хмыкает Броуди, что-то активно печатая в телефоне. — Остальное я тебе рассказал. Повезло, что ты оклемался сейчас, у тебя ещё есть время для сдачи заданий. До конца недели надо всё закончить, а то уже каникулы начинаются.       — А вы сдали?       — Броуди гений, конечно, он уже всё сдал, — Луна тычет пальцем в щёку друга, на что тот смеётся и слабо отмахивается. — А мне ещё надо по искусству драматургии проект доделать.       — Да ладно, у тебя там всё готово почти.       Стэн перестаёт вслушиваться в диалог между друзьями, замечая выходящего из кафетерия Ксено. Кажется, его больное сознание запомнило его присутствие, но Стэн не уверен на сто процентов. Что-то про уколы и Нклоссо, а ещё другой голос, вроде, принадлежащий Сенку... Стэн был слишком слаб и не в себе, чтобы верить своему рассудку.       — Он с тобой с утра до вечера сидел, — Луна провожает взглядом взгляд Стэна и усмехается. Снайдер переводит внимание на подругу и непонимающе выгибает бровь. — Ксено твой.       — А?       — Ага, — Райт отпивает кофе, ставит стаканчик на стол и складывает руки в замок, укладывая на них подбородок. — Ты его поблагодарил хотя бы? Он единственный из нас, кто, оказывается, умеет ставить уколы, а то мы не знали, как тебе температуру сбивать.       — А он откуда узнал вообще?       — Подошёл к нам, когда ты на второй день на пары не пришёл, спросил, какого хрена ты прогуливаешь, — Луна переглядывается с Броуди. — Ну мы и рассказали. А потом всё — как мы не придём, он в вашей комнате сидит с тобой. Иногда с Сенку... вроде, — Стэн кивает. — Не знаю, как его пропускали в общагу, да и с ребёнком, но он так за тебя переживал, я даже уважением к нему прониклась.       Не сказать, что Стэн удивлён или что-то в этом духе, он просто не понимает действий Ксено. Да, они друзья, и это нормально, беспокоиться друг о друге, но не до такой же степени, чтобы пары ради этого прогуливать и сидеть столько времени с человеком в бессознательном состоянии. И правда, надо сказать спасибо, это приятный жест, Стэн его ценит — действительно ценит.       — Я пойду, — Снайдер резко поднимается, хватает свой рюкзак с пола и бежит в сторону, где несколько минут назад проходил друг, игнорируя, как перед глазами слегка начинает плыть.       Уингфилд не заставляет себя долго искать — то ли не успевает далеко уйти, то ли специально задерживается в нескольких метрах от кафетерия. Стэн переходит на шаг, нагружать свой организм пока что не самая лучшая идея, он даже не задумывается о том, чтобы покурить — хоть и очень хочется, кончики пальцев покалывает, но он держится.       — Эй, — зовёт он, Ксено оборачивается и слегка улыбается краешком губ. Стэн останавливается напротив него, не зная, что конкретно хочет сказать.       — Как ты? — Уингфилд опережает вопросом, осматривает с ног до головы, пытается проанализировать его состояние ещё до ответа.       — Жив, твоими стараниями, — Снайдер смотрит в пол, неловко перекачивается с пятки на носок. — Спасибо.       — Да не за что.       — Тебя это не напрягло?       — В смысле?       Стэн поднимает взгляд и упирается в удивлённые глаза Ксено, словно тот на самом деле не понимает, словно не задумывался о том, что его об этом спросят.       — Луна сказала, что ты весь день со мной проводил.       — Ну, не весь, но много времени, да.       — И тебе нормально?       — А почему должно быть не?       Снайдер тупо пялится на друга. Тот будто действительно не видит ничего такого, а Стэн усложняет, пытается найти подвох или скрытый смысл, или ему просто нужны доказательства того, что он обуза, потому что да, его температура прошла, но она не вывела за собой чувство ненужности, чувство, что он обременяет собой. А Ксено такой простой — он не пытается вывести на искренность, докопаться до сути, его вопросы не несут в себе какого-то подтекста, он действительно интересуется, почему Стэн думает, что ему тяжело, когда для него на самом деле это нормально.       — Сенку тоже приходил? — переводит тему, чтобы не отвечать, потому что он только это и умеет — сбегать.       — Ты помнишь?       — Смутно, если честно.       — Да, Бьякуя просил с ним посидеть, когда у него пары допоздна были.       — Кто такой Нклоссо?       — Как твой мозг вообще выбирает информацию к запоминанию? — Ксено смеётся и это не истеричное, не нервное, это что-то мягкое, успокаивающее. Оно обнимает теплом, завораживает, пробирается под кожу щекоткой, от которой не хочется избавляться. — Псевдоастронавт из Замбии.       — Мне явно нужен контекст.       — Ну, знаешь, пока мы все были уверены, что в гонке за космос участвуют только русские и мы, в Замбии, оказывается, у нас появились соперники, — объясняет Ксено с улыбкой — Стэн не понимает ничего, но готов слушать только ради этого трепета, разливающегося по телу, пока Уингфилд рассказывает. — Ну и да, Нклоссо был главой местной национальной академии наук, который тренировал двенадцать подростков к выходу в космос, путём спуска их с горы в железной бочке.       — И как ты это связал с Сенку?       — Этот дурак собрал ракету из говна и палок, в школе начал запускать на дворе с друзьями своими недалёкими, и пришёл ко мне ныть, что ни черта не получилось, — Стэн уже говорил, что удивляется этому девятилетнему пацану? Так вот, он удивляется. А ещё не понимает, почему Ксено считает это адекватными интересами для такого возраста. — Ну я ему и объяснил, где он в расчётах накосячил, а он спорить начал, вот я его и сравнил с Нклоссо.       — Как твой мозг вообще выбирает информацию к запоминанию?       — Моим оружием и против меня, как не стыдно?       — У тебя голова для мусора.       — Моя голова ещё спасёт этот мир.       Ксено толкает Стэна в плечо, не переставая улыбаться, и Снайдеру кажется, что мир, может быть, голова и спасёт, но улыбка погубит. Одного человека точно.