world.execute(me);

Руки у Виктора прохладные, шершавые на ощупь; лиловый проблеск в глубине переплетения мышц пульсирует, кажется, чуть гудит. Джейс слышит лëгкий треск, когда касается губами острого плеча. Пахнет как металл и воздух перед грозой, но ни следа — от живого, от человеческого, и всё же Джейс не чувствует отвращения или страха, только внутри всё стягивает узлом. От любопытства? От предвкушения? Фиолетовые всполохи следуют за его губами ниже и ниже: по предплечью, к запястью, мерцают даже немного после, будто хранят в себе след чужого прикосновения. И всё гудит. Гудит-гудит-гудит. — Ты же понимаешь, что я ничего не чувствую? — спрашивает Виктор, когда Джейс целует его в тыльную сторону ладони. На слове «чувствую» его голос звенит, рассыпается, будто звучит через плохой динамик. От этих звуков по загривку бегут мурашки. — Совсем ничего? — Джейс склоняет голову чуть вбок, когда прижимает ко рту кончики пальцев; узоры на подушечках послушно вспыхивают. Чужая рука кажется безжизненной, но губы чувствуют вибрацию. Слабую, едва заметную. — Это… Рудимент, — взгляда с Джейса не сводит, не моргает даже; от бензиновых переливов в радужках кружится голова. — Осязания в обычном понимании больше нет. — А здесь? — ведёт носом по шее, касается кончиком языка золотой вязи; треск усиливается. — Джейс. — А тут? Виктор рвано выдыхает ему в губы; кажется, скорее по старой привычке, чем от необходимости, потому что его дыхание не обжигает, будто нужды в воздухе и нет вовсе. — Эта часть тебя была снаружи. Так что? Виктор чуть вздрагивает, когда Джейс оглаживает большим пальцем контур скулы, и отводит взгляд. Движения едва заметные, но такие человеческие, что сразу становится понятно — да, здесь всё ещё чувствует. Чувствует сильно. — Я так и думал. В отличие от рук с металлической вязью, от угловатых плеч, рот Виктора — мягкий, тёплый, живой, Джейс вжимается в него отчаянно, в этом движении — часы, проведённые у койки, то, как трость выпадала из рук, когда Джейс засыпал, сидя на стуле, дни-дни-дни, наполненные только ожиданием и надеждой. Виктор оступается, с грохотом врезается поясницей в ребро стола, но не отталкивает, и Джейс смелеет, проскальзывает языком по чужому нёбу, зарывается пальцами в чуть влажные волосы, целует бесконечно трепетно, нежно до боли. Когда он отстраняется на миг, утирая рот ладонью, то натыкается на взгляд. Безразличный и холодный. Переливающиеся радужки глядят на Джейса с пустотой. Он слышит, как гудит и потрескивает тело напротив, но… Грудь не вздымается. Ни намёка на румянец. — Наигрался? — Виктор… Тот ведёт плечами. Переводит взгляд на свои руки; между пальцами искрят и заворачиваются спиралями лиловые молнии. — Нахожу занимательным, что ты захотел меня только после того, как я умер. — Ты не!— — Раньше я бы наверное отдал всё, чтобы получить хотя бы десятую долю от этого. Перехватывает дыхание. Джейс шумно сглатывает, прежде чем спросить: — Ты… Любишь меня? — Любил. Его голос снова троит, скрежещет металлическим лязгом. — И получить от меня того, что желаешь, не получится, — он коротко кивает, указывая подбородком вниз. — Ты видел, там ничего нет. Он заметил, что Джейс смотрел. От смущения краснота кипятком заливает уши. Виктор видит его насквозь — как и в прошлом, как и всегда, он единственный, кто его понимает… Понимал. Джейс не знает, что им движет, когда выпаливает: — Умоляю, не уходи. Он знает, что звучит отчаянно, выглядит жалко. А ещё теперь он знает, каково это: когда самый дорогой тебе человек умирает на твоих руках. Он знает, что если понадобится, сделает всё то же снова, нарушит законы, ослушается Хеймердингера, прибегнет к Мерцанию, будет ползать в ногах у химбаронов — что угодно, как угодно. — Пожалуйста, останься. Виктор моргает. Не так, как будто ему нужно это делать, скорее как очередной рудимент. — Зачем? — Твоё новое тело ещё совсем не изучено, вдруг что-то случится? Давай хотя бы разберëмся с твоими проблемами с… Чувствительностью. Это важно! Джейс собирает ерунду на ходу — и они оба это знают. — Ты сказал, что лю… Любил меня. Хотя бы поэтому. Прошу. Я знаю, я дурак и понял всё слишком поздно, но я могу всё исправить! Дай мне шанс хоть что-нибудь исправить. Виктор смотрит на него долго. Откуда-то из глубин его грудины исходит тихий равномерный гул, как от мотора дирижабля. В новом Викторе так много механического, и всё же Джейс не находит в себе страха, только желание коснуться. Он жив. Он жив, и остальное не имеет значения. — Ненадолго. Я останусь ненадолго.

•

Бëдра у Виктора жëсткие, твëрдые, и всё же Джейс толкается меж них до исступления, цепляясь за узкую талию. Виктор в этот момент не шевелится, даже не дышит, ни одна мышца не подрагивает на его теле. Он только смотрит. Пристально, не отрывая взгляда, он смотрит — и Джейс чувствует себя ничтожным, жалким, использованным, но остановиться не может. Когда он тянется за поцелуем, рука сжимает его горло, пуская по коже лëгкое покалывание. — Я не разрешал. Того единственного, что осталось в нëм почти прежним — он не позволяет касаться, и это практически пытка. Виктор никогда не трогает его в ответ — и это пытка тоже. Может, это его попытка наказать Джейса за то, что тот упросил остаться. Может, это месть за то, что не сдержал обещание и не уничтожил хекс-ядро. Но Джейс говорит себе, что придумывает; как будто такое понятие, как месть, Виктору не подходит. Разве можно мстить с настолько безразличным видом? Иногда Джейсу кажется, что радужные глаза смотрят не на него даже, а куда-то сквозь, словно он пустое место. Виктор сводит бëдра сильнее неожиданно, и Джейс давится стоном. В такие моменты нечто у Виктора за рëбрами гудит громче. Джейсу хочется думать: это означает, что тому нравится. Он целует металлические изгибы ключиц, прекрасно зная, что их владелец не ощущает тепла, которое ему пытаются подарить, и всё равно продолжает. Быть может, в какой-то момент его отчаянное усердие сотворит чудо, и Виктор почувствует хотя бы один из сотни поцелуев, которыми укрыты его ладони. Но какой же он красивый, прекрасный до рези в глазах. Ему даже делать ничего не надо, он сводит с ума одним своим присутствием. Джейс кончает с позорным всхлипом, стукаясь лбом о железное плечо. Сперма стекает по чужой ноге, и в глубине пурпурных мышц что-то угрожающе трещит. — Прости, прости, я… Прости, я не хотел, сейчас вытру. Виктор с отсутствующим лицом глядит на бедро, проводит кончиками пальцев по белëсому пятну и — суëт их себе в рот. От этого зрелища в голове всё идёт кувырком, ревёт и взрывается. Не хватало ещё возбудиться снова, он и так достаточно жалок. — Ви… Виктор?! — Чувство вкуса не атрофировалось. Учитывая, что пищеварительная система фактически отсутствует… Очередной рудимент. Однако стоит проверить ещё на чём-то другом, не изменились ли вкусовые рецепторы. На чём-то, что я пробовал раньше. Более знакомом. Джейс не сдерживает нервного смешка. Так витиевато завернуть ядовитую подколку — очень похоже на старого Виктора и одновременно нет. — Ты издеваешься надо мной, да? — спрашивает Джейс, выламывая губы в горькой улыбке. — Что заставило тебя так думать? — Этот вечный… Укор. То вслух, то жестами, то иносказательно. Ты мстишь мне за то, что я слишком поздно всё осознал? — Всё ты знал. — Виктор качает головой. — Я всегда был здесь. И всё ты видел. Просто нашёл времяпрепровождение поинтереснее. Впрочем, не могу тебя за это винить, высшие круги Пилтовера наверняка были занимательнее у̃мир͊ающе̌го͑ к̍а́ле̚ки́. В конце его голос особенно сбоит, словно даже новая ипостась не смогла до конца выскрести эту застарелую боль из груди. Пульсация света под переплетениями металла учащается. — Я понятия не имел… Прости. Я… Мне так жаль. — Ты извиняешься перед человеком, которого больше нет, — Виктор оглядывает ладонь ещё раз и неспешно облизывает её. Вид мучительный, как ноксианские пытки. — У меня уже ничего не болит. От мысли — он опоздал, он так сильно опоздал, и ничего уже нельзя исправить — болит в груди, словно туда сунули нож и провернули. Даже рана от бензопилы сейчас кажется не настолько болезненной. — Могу я поцеловать тебя? Пожалуйста. Джейс тянется к Виктору, не дожидаясь ответа, но на полпути захлëбывается выдохом, когда прохладная ладонь сжимает его член. — У тебя чрезвычайно высокое либидо. Мэл Медарда счастливица. Блять, у него всё-таки встал. От одного только вида языка, облизывающего ладонь. — Это… — пальцы скользят издевательски медленно, и это мешает связно соображать. — Только с тобой так… Виктор смотрит на Джейса так пристально, что у того почти подкашиваются колени. Взгляд, пронзающий насквозь, он словно выворачивает грудную клетку наизнанку, от него горит каждый сантиметр кожи. Это впервые, когда он касается его. В радужной плëнке глаз хочется потонуть. — Ты никогда не трогал меня до этого. Почему сейчас? Но Виктор не удостаивает его ответом. Его рука продолжает двигаться вверх-вниз; ощущение шероховатой текстуры, не похожей ни на что, сносит крышу. И Виктор наблюдает. За тем, как у Джейса ускоряется дыхание, как он впивается в его плечи, чтобы устоять на ногах, как изламывает брови, кусает щëку изнутри, но не может сдержать звуки, которые рвутся из него. Они так близко, и всё-таки Джейс не может дотянуться до лица Виктора. В ушах шумит от собственного сердцебиения и гула ядра где-то глубоко у Виктора в груди. Его пальцы чуть вибрируют. По руке пробегает фиолетовая искра. Когда Виктор пропускает по своим пальцам лëгкую волну, чем-то похожую на слабый разряд тока, Джейс давится тонким жалобным звуком, настолько неприличным, что первое, что он пытается сделать — спрятать лицо в изгибе чужого плеча. Но Виктор хватает его свободной рукой за подбородок, держит крепко, поднимая голову. — Смотри на меня. И Джейс не может не подчиниться, хотя стыд судорогой сводит всё его существо. Так хорошо, что даже плохо; от возбуждения под веками пляшут звëзды. Ток, вибрация, холод металла и острый взгляд, ловящий каждый его вздох — всего этого слишком много за раз, от гиперстимуляции всё плывет, мысли плавятся, как сливочное масло на сковородке. Джейс не сразу понимает, что перед глазами всё размыто от того, что он плачет. Человек прогресса, звезда совета, знаменитость академии Джейс Талис плачет от перевозбуждения, пока ему дрочит лучший друг, которого он спас от смерти, но в процессе превратил в нечто далёкое от человека. К таким сплетням Пилтовер не готов. — Виктор, не так… Сильно… Я сейчас… Кончив во второй раз, Джейс со стоном обессиленно валится на пол. От разрядки на миг темнеет в глазах, и Джейс хватается за первое, что попадается под руку — и этим первым оказываются ноги Виктора. Тяжело дыша, он утыкается щекой в холодные металлические колени, и только тогда вспоминает, что нарушил «смотри на меня» правило, и поднимает голову. Виктор взирает на него сверху вниз со взглядом нечитаемым, но Джейс и так представляет, что тот видит. — Нравится вид? — с кривой усмешкой интересуется он. Когда Виктор открывает рот, вместо слов из его горла вырывается несколько скрипучих звуков, будто граммофон зажевал пластинку. Он хмурится, касается пальцами шеи и коротко откашливается — совершенно инородное для него теперь действие. Ему удаётся совладать с голосом, но тот всё равно дребезжит, когда Виктор говорит: — Да. Нравится.

•

— Что ты делаешь? Виктор наблюдает за тем, как Джейс поправляет проволоку, что тянется от каждого пальца к голубому кристаллу хекстека на столе. Чуть наклоняется, приглядывается к чертежам. — Не похоже на оружие. — Это и не оружие, — Джейс с трудом сдерживает желание оглянуться, чтобы посмотреть на Виктора; судя по гудению, он стоит совсем рядом. — Это… Как бы назвать. Пока не придумал. Устройство передаёт слабые энергетические импульсы от хекстека через специальные выводы на пальцах. Можно настроить интенсивность, но ничего разрушительного, максимум покалывание. — Интересно, — Виктор склоняется ещё ниже, чтобы получше рассмотреть механизм, и Джейс задерживает дыхание; голое плечо с золотыми вензелями прямо рядом с его виском. — Какая область применения? — Я… Просто подумал о тебе. Пришёл к мысли, что теперь твоё тело имеет с хекстеками много общего, а значит, есть вероятность, что от этого устройства ты, ну… Почувствуешь что-нибудь. — Ты так помешан на этой идее вернуть мне осязание в любой форме. Зачем? — Зачем? — Джейс искренне удивляется. — Это такое же важное чувство, как зрение или слух, почему нет? — Но то, что ты пытаешься сделать, приведёт не к тому результату, который ты озвучиваешь. Это будет не осязание в целом, а очень конкретное чувство. Ты пытаешься возбудить меня, Джейс. Поэтому я и спрашиваю — зачем? Что конкретно сейчас тебя не устраивает? — Ты… Правда не понимаешь? — Ты мастурбируешь об меня каждый день, и моё отсутствие осязания тебе никак не помешало, так что да, я правда не понимаю. Джейс в отчаянии роняет лицо в ладони. Хочется завыть. — Так не должно быть! Это должно было быть чем-то… Взаимным, интимным, а по итогу использованным выгляжу только я! Словно я, не знаю, спектакль какой. Я просто надеялся, может быть… Ты почувствуешь что-нибудь, но… — Джейс с дрожью выдыхает, зарываясь пальцами в волосы. — Я просто хотел сделать тебе хорошо. Чтобы нам было хорошо. А ты просто смотришь и… Я не понимаю, чего ты хочешь? Я тебе кто? Просто зрелище? Потому что для меня ты- — Ладно. Виктор прерывает его так расторопно и резко, что Джейс даже забывает, что именно хотел сказать. — Ладно, — впервые он не смотрит пристально, насквозь, а отводит взгляд, отстраненно поглаживая кончиками пальцев чертежи на столе. — Давай попробуем.

•

Джейс сжимает и разжимает кулак. Провода на руках не стесняют движения, не мешаются — закреплено на совесть, случайно не оторвать. Вдох-выдох. Виктор сидит на столе голый. Неподвижный, прекрасный, как статуя в музее, когда он ловит на себе мимолётный взгляд Джейса — склоняет голову вбок и раздвигает ноги. Дышать тут же становится нечем. — Если что-то будет не так — говори сразу, ладно? — этот эксперимент — самый страшный в его жизни. Тот, который никогда не попадёт в документацию Академии, тот, чьи результаты навечно останутся в стенах этой комнаты. — Я начну с самого низкого уровня заряда. — Я знаю, как проводятся практические исследования, Джейс. — Я знаю, что ты знаешь, но… Переживаю. На это в ответ он слышит только вибрирующий гул из глубины, чем-то напоминающий тихий смех. Но, может, ему это только кажется. Виктор протягивает Джейсу ладонь. Он аккуратно кладёт свою поверх, едва касаясь. — Уф, ладно. На счёт три. Раз, два- Проскальзывает змейкой крохотная голубая искра. Виктор не вздрагивает, но с видимым изумлением на лице хлопает ресницами. — Ну? — Я…Чувствую. Нельзя сказать, что полностью аналогично осязанию по своей сути, но похоже. Своего рода импульс, который, попадая внутрь, растворяется. На данном этапе больше всего напоминает… Лёгкую щекотку, пожалуй. Джейс едва сдерживает желание закричать от радости, но улыбка всё равно расплывается на лице. — Работает! Так, тогда… — Увеличивай сразу на пятьдесят процентов. — Что? А не слишком ли… — Я едва ощутил этот заряд. Поднимай. — Как всегда без берегов. Я словно опять в той ночи, где ты предложил залезть в кабинет Хеймердингера. — И оказался во всём прав, — может, Джейсу кажется, но он слышит, как голос Виктора теплеет. — Риск неизбежен. Джейс со вздохом прокручивает регулятор на запястье. Пятьдесят по итогу не ставит — делает тридцать пять. Вдох-выдох. Кривая улыбка, когда он говорит: — Немного увеличим ставки? И проводит пальцами по внутренней стороне ладони и выше, по запястью, останавливается на ямке локтя, лёгкие голубые разряды следуют за ними с тихим треском. Виктор резко выдыхает. — Да, вот теперь… Уже лучше. Поднимай ещё. Я знаю, что это было не пятьдесят. — Но… Виктор перехватывает его пальцы и выкручивает вентиль, кажется, процентов до шестидесяти пяти. Джейс едва успевает отдёрнуть руку. — Эй, полегче! — Давай. Кажется, будто радужки у Виктора сменяют цвет чаще обычного. Что-то дикое мелькает в его взгляде — и Джейс соврёт, если скажет, что не заинтригован. Он предвкушает. Он оглаживает плечо, чуть надавливает большим пальцем на ямку ключицы, и, совсем осмелев, чуть сжимает второй рукой узкую талию. В ответ на импульсы на теле Виктора вспыхивают фиолетовые огни, но сам он молчит, неотрывно следуя взглядом за руками Джейса. Гудение в его груди прерывистое, с лëгким звоном. — Всё в порядке? А то ты так молчишь… Вместо ответа Виктор выкручивает регулятор на максимум до упора. — Эй! Подожди, нельзя же вот так сразу- — Эксперимент закончен. — Виктор?.. Он сжимает запястье Джейса, ту руку, что на талии, и тянет ниже, к тазобедренным костям; фиолетовые искры чуть покалывают кожу. — Просто трахни меня уже, Джейс Талис, чего ты ждёшь. Как чуждо звучит это грязное слово из его рта. Как неожиданно сладко звучит это слово из его рта. Джейс не сдерживает смешка, который от потрясения вырывается сам собой. — Крутишь мной, как хочешь, — Джейс подходит ближе, упирается в стол прямо между разведённых гудящих ног. — А я совсем рехнулся, раз на это ведусь. Трещат хекстековые заряды, когда Джейс сжимает бедро, и Виктор непроизвольно откидывает голову назад; из его горла вырывается низкий гортанный звук, похожий скорее на рык заводящегося механизма, чем на стон, но даже так в паху мгновенно тяжелеет. Наконец-то реакция. Дальше происходит что-то совершенно безумное. В глазах рябит от хекстековых вспышек; Джейс трогает Виктора везде, где может дотянуться, гладит шею, грудь, плоский живот, сжимает бёдра, закидывает ноги к себе на плечи, чтобы было удобнее касаться изгиба под коленями. Он целует внутреннюю сторону бедра, зная, что это не почувствуют, но пускает в этом же месте более длительный заряд. Виктор мечется под Джейсом, что прижимается к нему близко-близко, грудь к груди. Его пальцы искрят, свет в груди пульсирует, когда он стонет, его голос дребезжит, расслаивается, неизбежно трансформируется в механический скрежет. Фиолетовые молнии переплетаются с голубыми. — Что ты чувствуешь? — спрашивает Джейс, наклоняясь так близко, что его дыхание обжигает чужие губы. Виктор едва успевает отвернуться, когда отвечает: — Перегрузку. И даже так не даёт себя поцеловать. От этого горький осадок остаётся на языке, но Джейс не в том положении, чтобы жаловаться — он может только дать всё, что может, и взять то, что позволено. Ему достаточно и того, что он может любоваться тем, как подрагивают у Виктора ресницы, как изгибаются брови, как он прикусывает нижнюю губу — всё это такое живое, человеческое, совершенно не подходящее тому, что происходит ниже шеи. — Можно я потрогаю там? — кивает подбородком, указывая вниз. — Прекрати задавать вопросы, просто делай. Трансформация в хекстековом ядре оставила Виктора гладким, как кукла. Между ног у него нет совершенно ничего, но, кажется, тело помнит: когда Джейс кладёт туда руку, Виктора выгибает дугой, его голос окончательно превращается в непрерывный металлический звон. — Прости, кажется, слишком сильно? Я уменьшу уровень заряда… Но Виктор хватает его запястье. Его взгляд кажется совершенно бешеным, когда тот хрипит: — Не смей. И безумие продолжается. Джейс, не сдержавшись, расстëгивает штаны, проскальзывает членом по вибрирующему бедру. Виктор, не зная, куда деть руки, цепляется ими сначала за плечи Джейса, и потом — за шею. Словно они настоящие любовники, словно между ними правда что-то есть. Они трутся друг о друга неистово, от энергетических импульсов у Джейса электризуются волосы, бегут мурашки по коже. Кажется, стоило заранее продумать технику безопасности, но уже поздно. Звуки, которые издаëт Виктор, хочется записать на пластинку, потому что это, наверное, первый и последний раз, когда он позволяет творить с собой подобное. — Тебе хорошо? — спрашивает Джейс, тяжело дыша. Виктор несколько мгновений сражается со скрежетом, который сыпется с его языка вместо слов, прежде чем выдавливает: — Да, хорошо. Очень хорошо. Джейс не может сдержать улыбки, когда нежно поглаживает Виктора по щеке. Тот не уворачивается от руки, но и не ластится. — Я так рад, что ты жив, — шепчет Джейс, утыкаясь носом Виктору в висок. Тот чуть влажный от пота — ещё одна крохотная человеческая деталь. — Спасибо, что ты жив. Я бы не выдержал, если бы потерял тебя. — Неуместное время для признаний. — Мгм, как скажешь, — Джейс смеётся. От эйфории он кажется сам себе лёгким, словно пёрышко. Или, быть может, у него уже коротят мозги от такого количества хекстековых молний вокруг? — Ты такой красивый. После этих слов из груди Виктора доносится странный воющий звук; по всему телу пробегает волна свечения. Виктор цепляется за руки Джейса до боли, его глаза вспыхивают фонарями. А после энергетическая волна сшибает со стола всё, что плохо лежит: чертежи, мелкие детальки, шестерёнки и болты, сметает чертёжные принадлежности. С грохотом разлетается на осколки упавшая на пол кружка. Джейса обдаёт горячим воздухом, волосы на руках встают дыбом. Виктор слезает со стола, чуть отталкивая Джейса; всё его тело подрагивает, чуть искрит. Джейс, сморгнув первичный шок, нервно усмехается. — Это типа… Оргазм был? — Пожалуйста, помолчи, — Виктор отмахивается, потирая переносицу. На миг даже кажется, будто он никогда не менялся, словно он всё тот же, как до взрыва. Его хочется сгрести в охапку и целовать до беспамятства. — Не делай такое глупое лицо. Ты мог пострадать. — Но я же в порядке. — Это был первый и последний раз. Мы не будем это повторять. Виктор говорит так — но они повторяют. На следующий день, и на следующий после следующего, и снова и снова и снова, по кабинету летают циркули и калька, вздрагивают стëкла в окнах. Это безумие вызывает привыкание даже более сильное, чем Мерцание у наркоманов в самых глубоких ямах Зауна. Виктор дрожит у Джейса в руках, выгибается дугой, Виктор дрочит ему, сжимает его волосы в кулаке, звеняще стонет, обхватывает ногами талию — и всё равно не позволяет себя целовать. Уворачивается, затыкает ладонью рот. Это сводит с ума. Джейс терпит. Терпит-терпит-терпит, говорит себе, что это неважно, что у Виктора свои причины, что это ничего не значит, но. В какой-то момент струна со звоном лопается. — Я сейчас поцелую тебя, и мне всё равно, что ты об этом думаешь, — сообщает Джейс внезапно, и тонущий в неге хекстековых молний Виктор не успевает среагировать. Джейс вжимается в чужой рот резко и пылко, сразу с языком. От удовольствия хочется завыть; он так давно хотел этого, до боли, до паники. Сжать лицо Виктора в своих ладонях, почувствовать его изнутри. Джейс целует, но невольно у него всё скручивается в узел, он ждëт, что сейчас его оттолкнут, накажут за вопиющую наглость и вот тогда всё действительно закончится но- Виктор вдруг отвечает ему. Чуть склоняет голову вбок, чтобы было удобнее, проводит кончиками пальцев по щеке. Движение очень осторожное, почти невесомое, но простреливает Джейсу позвоночник. Поцелуй мокрый и неряшливый, по подбородку течëт слюна. Весь мир сужается до одной маленькой точки, до этого момента, где губы у Виктора мягкие, где его ресницы дрожат и щекочут щëку. За рëбрами ноет от нежности. Когда они всё-таки отрываются друг от друга, в голове и груди у Джейса рождаются и рушатся цивилизации, падают звëзды, он чувствует так много, что это причиняет физическую боль, и он едва контролирует себя, когда говорит: — Я люблю тебя. Глаза напротив расширяются, в них на секунду будто мелькает старый цвет — почти золотой, такой забытый и такой родной. Виктор не успевает ответить — Джейс целует его снова, потому что больше не может иначе, потому что его разрывает изнутри. — Я люблю тебя, — шепчет между поцелуями, — Я так сильно люблю тебя, — укрывает поцелуями всё лицо, лоб, нос, скулы, подбородок. — Я люблю тебя, Ви. — Дж̚ей̑с… Голос Виктора дробится так сильно, что звучит почти как хор. Его ладонь на груди Джейса почему-то кажется такой горячей, что немного обжигает. Но того это не беспокоит, он склоняется к Виктору опять и опять, слова о любви сыпятся из его рта неудержимо, будто плотину прорвало. я люблю тебя я люблю тебя я люблю тебя я люблю тебя я люблю тебя я люблю тебя Пожалуйста, оставайся со мной. Я не смогу без тебя. Виктор сотрясается от энергетического выброса даже без хекстековой стимуляции извне, от этой силы стёкла звенят ещё несколько долгих мгновений. — Прости, я, наверное, ошарашил тебя, — Джейс с улыбкой гладит лицо Виктора, аккуратно заправляет волосы за ухо. — Твоя грудь… — М? Джейс опускает взгляд. Там, где была рука Виктора, горит отпечаток ладони, похожий узорами на хекс-ядро, чуть переливается на свету, как металл. Джейс проводит пальцами по следу — и не чувствует ничего. Будто мёртвая кожа. — Больно? — Нет, совсем нет, — Джейс ведёт плечами. — Мне даже нравится. Круче, чем засос. Это навсегда? Было бы красиво, если навсегда. — Я… Я не хотел. Я потерял контроль. — Ерунда, — Джейс с лёгкостью отмахивается. — Я же в порядке. Окрылённый собственным признанием, Джейс даже не замечает, как Виктор смотрит на свои руки, на танцующие между пальцами вспышки, не видит ужаса в его глазах. Он глядит на отпечаток ладони с радостью, любуется им в зеркале — для него это как знак принадлежности, молчаливое ты мой. Приятно. Даже если Виктор не ответил на его признание — ему не всё равно, и это главное. На следующее утро Джейс просыпается в кабинете в полном одиночестве.