Пылающая диадема

В это же время по запутанной, заросшей тропинке, ведомый лишь ему известным маршрутом, шёл Натаниэль. Путь пролегал через сердце Сада Мэри некогда ухоженного, а ныне одичавшего уголка памяти, где его мать, императрица Мэри, находила покой от придворного блеска. Теперь это было царство тишины, плюща и забытых фонтанов. Он был облачён в простой, почти грубый льняной халат, стянутый кожаным шнурком у пояса. Тонкая ткань местами просвечивала, и в порывах ветра была видна бледная кожа, покрытая множеством шрамов, следами «лечений» и собственных отчаянных попыток справиться с ними. Он шёл босиком, ощущая прохладную землю под ногами. Рыжие волосы, обычно собранные, сейчас развевались по воле ветра, лицо выражало глубокую усталость. Его мысли, тяжёлые и вязкие, кружили вокруг предстоящего вечернего ритуала в храме Марса. Очередной попытки жрецов укротить то, что сидело внутри него, именуемое Гневом Ареса. Очередное испытание, унижение, боль, страх вновь кого-нибудь... убить. Он прогнал эту мысль прочь. Заброшенный сад стал теперь его единственным убежищем. Красота здесь угасла вместе с матерью, превратившись в живописные руины, ставшие идеальной декорацией для его внутреннего упадка. Но в этой заброшенности была своя свобода. Здесь он мог быть просто самим собой, не принцем, не оружием, не чьим-то проклятием. Натаниэль остановился на небольшой площадке возле полуразрушенного фонтана, который мать нежно называла «Плачущей нимфой». Закрыв глаза, он подставил лицо редким солнечным лучам, проникающим сквозь густые кроны старых кипарисов. Вдохнув аромат сырости и гнилой листвы, он пытался заглушить ими металлический вкус страха. Ещё мгновение покоя. Всего одно мгновение, чтобы просто существовать. Он стоял с закрытыми глазами, погружённый в тихую иллюзию свободы, Натаниэль не заметил, как позади, у фонтана, появилась тень. Эндрю, отпив воды, резко развернулся, чтобы оценить, нельзя ли с этой цепью дотягиваться хотя бы до ближайших деревьев. Он не видел ничего, кроме красной пелены ярости перед глазами. Его спина, локоть и всё, что находилось сзади, внезапно сильно ударилось обо что-то мягкое и хрупкое. Послышался слабый вздох, почти стон, и рядом послышалось глухое падение. Эндрю оглянулся, готовясь обрушить на первого попавшегося прохожего весь накопленный за день гнев. И увидел… совсем не того, кого ожидал увидеть. На земле сидел подтянутый парень, едва заметный среди сада, одетый в какие-то лохмотья, лицо белое, словно человек недавно выбрался из подвала. Вид типичного раба, однако тело держалось свободно, непривычно расслабленно. Он сидел, осторожно массируя ушибленное плечо, и смотрел снизу вверх своими огромными, неестественно яркими голубыми глазами. В них читалась не тревога, а скорее раздраженное недоумение. — Ты вообще смотришь, куда прёшь, или у тебя глаза созданы чисто для красоты? — рявкнул Эндрю, лязгнув цепью. — Место свободное, блядь, ищи другое. Натаниэль медленно поднялся, отряхивая халат. Удар был несильным, но неприятным. А тон этого оборванца... Так с ним никто не разговаривал. В горле запершило то ли от пыли, то ли от неожиданности. Но вместо того чтобы закашляться или закричать, он выдавил из себя тихий, ледяной ответ: — Смотрю. Но, видимо, недостаточно высоко, чтобы разглядеть очередного быдла на цепи. Извиняться будешь или продолжишь лаять? — Извиняться? Перед тобой? Да ты сам похож на тряпку, которую после уборки выбросили. Вали отсюда, пока не прибило. Мне сегодня уже накостыляли, лишний ошмёток не жалко. Натаниэль почувствовал, как по спине пробежали мурашки скорее не от страха, а от дикого, щекочущего нервы возбуждения. Его назвали тряпкой. Наследника Рима. — Ошмёток, — повторил он, и его губы растянулись в улыбку. — Остро. Для дремучего северного пса. Меня зовут Нил. Запомни. А то вдруг выживешь после завтрашней порки. Они стояли друг напротив друга, в их взгляде пылало любопытство. — Ты думаешь, это худшее, что они могут придумать? Настоящий ад начинается потом. — Эндрю хрипло рассмеялся, но это был смех без веселья. Натаниэль смотрел на него, на сбитую гордость в осанке, на умные, слишком живые глаза в избитом лице. В этом дикаре было что-то неуловимо знакомое. Что-то от самого себя, от того, кем он мог бы стать, если бы вырос не в мраморе, а в грязи. — А что потом? — спросил он, и в его голосе неожиданно прозвучал неподдельный интерес. — А потом игры в Колизее, — выдохнул Эндрю, пожимая плечами и тут же морщась от боли. — Рано или поздно всех новичков туда отправят. Мысль Натаниэля на миг унеслась к привычному кровавому будущему любого гладиатора. Он будет там. И, скорее всего, умрёт. Жаль. Из всех невыносимых людей в этой резиденции этот хотя бы был... Честно, невыносимым. Не лицемерил. Не ползал. — Значит, у тебя есть время, чтобы научиться убегать. — Я не убегаю, — отрезал Эндрю, и его голос стал тверже. — Я отступаю. Чтобы развернуться и ударить. А бегают здесь только крысы и трусы. Ты к какому виду относишься, Нил? Вопрос был дерзким, но уже без прежней злобы. Словно он действительно пытался понять эту странную помесь слуги и призрака. Натаниэль встретил его взгляд. — К вымирающему, — ответил он после паузы. — Который предпочитает наблюдать со стороны. Это безопаснее. — Скучно. Со стороны только кажется, что видишь всю картину. Пока сам не окажешься в центре, не поймёшь, где тут правда, а где ложь. Это было сказано с такой неожиданной проницательностью, что Натаниэль на мгновение замер. Возможно, этот гладиатор видел больше, чем следовало. — Возможно, — согласился он, и его голос смягчился, стал почти задумчивым. — Но иногда ложь оказывается прочнее, чем кажется. И больно кусается, если подойти слишком близко. Из-за деревьев у арки появилась знакомая массивная фигура. Мэтт. Он стоял неподвижно, не делая ни шага вперёд, однако его напряжённая поза явно говорила о молчаливом беспокойстве. Уединение подошло к концу. Натаниэль тяжело вздохнул, и легкая усмешка вновь вернулась на его лицо. — А вот и мой надзиратель, — произнёс он небрежно. — Видишь? Даже у тряпки бывает свой пастух. Сделав было шаг прочь, Натаниэль остановился, услышав голос Эндрю. — Пастух... — задумчиво потянул тот, медленно переводя взгляд с Мэтта на Натаниэля. — Или страж? Натаниэль застыл. — Проницательно для человека в цепях. — заметил он сухо. — И всё же, — не отступал Эндрю, цепляясь за эту нить, единственную, что связывала его сейчас с чем-то, напоминающим разум. — Ты здесь. Нарушаешь правила своей же клетки. — Я всего лишь ищу глоток воздуха, пока не задохнусь. Не придавай этому значения, варвар. Натаниэль скрылся за поворотом тропинки, слившись с тенью своего молчаливого великана. Эндрю проводил его взглядом, цепь безвольно болталась у его ног. Слишком умные глаза для простого слуги. И тот второй, что ждал... выглядел не как стражник, а как телохранитель. Мелкий гавнюк. И почему-то эта мысль добавляла в его липкое, безнадежное настоящее каплю чего-то отдаленно похожего на интерес. Он наклонился, подобрал с земли ржавое кольцо с обломком камня. Вещь бесполезная, но улика. Его взгляд упал на заросли плюща у стены. — Следы вандализма в императорском саду, — пробормотал он себе под нос, но достаточно громко. — Уверен, твой «пастух» это оценит. Может, доложит хозяевам. Или просто отлупит меня за порчу имущества. Из-за деревьев, уже почти невидимый, донёсся тихий, отчетливый ответ, будто Натаниэль всё ещё слышал его: — Доложить он может только мне. А я в роли доносчика не играю. Это скучно. Если хочешь дожить до вечера без новых украшений на спине, спрячь это кольцо поглубже. И скажи, если спросят, что оно само сгнило. В камне, как и в людях, бывают скрытые изъяны. — Просто сгнило, — повторил он, и в его тоне прозвучало недоверие. — А если не поверят? Если решат, что у варвара просто слишком крепкие запястья? — Тогда они признают в тебе силу. Что в этих стенах опаснее любой лжи. Поверь мне. Спрячь. И, прежде чем Эндрю успел что-то возразить, голос добавил: — И насчет Джека... Не пытайся ему подчиниться. Он презирает покорность. И не пытайся его переиграть в открытую, он сильнее и имеет власть. Заставь его... сомневаться. Покажи, что ты не просто кусок мяса, который можно сломать. Что в тебе есть что-то, чего он не понимает и потому опасается. Страх незнания - это единственное, что уважают такие, как он. Используй это. Эндрю стоял неподвижно, впитывая слова. Это была не доброта. — Почему? — бросил он в уходящую тишину. — Потому что сломать интересную игрушку в первый же день верх расточительства. И потому что... Я давно не видел, чтобы кто-то смотрел на эти стены не с благоговением или ужасом, а с желанием их развалить. Пусть даже одним кольцом за раз. Это забавно. Так что не разочаруй меня, Эндрю. Выживи. Больше ни звука. Они ушли. Эндрю остался один, но уже не с чувством полной безысходности. Появилась загадка по имени Нил. Появился совет, который пах не рабской покорностью, а тонкой, опасной игрой. И появилась новая цель не просто выжить, а заставить Джека, этого свирепого быка, начать по настоящему сомневаться в том, кем он считал всего лишь «мясо». Он потянулся к цепи, всё ещё прикованной к его запястью, и с новой, холодной сосредоточенностью начал изучать сварку и каждое звено.

***

Мэтт ждал его в тени кипарисовой аллеи, ведущей обратно ко дворцу. Его лицо, обычно являвшееся образцом сдержанности, теперь выражало легкую, но отчетливую тревогу. — Ваша светлость, — он сделал шаг навстречу, опустив голову в почтительном, но быстром поклоне. — Император требует вашего присутствия в своих покоях. Немедленно. Ему нужно... объявить вам нечто важное. — Важное, — повторил Натаниэль, продолжая идти вперед. Его босые ноги мягко ступали по теплому каменному покрытию дорожки. — У отца это всегда либо приговор, либо предчувствие приговора. Мэтт, шагавший следом, лишь молча кивнул головой, что служило своего рода согласием. Несколько шагов были пройдены в молчании, пока Мэтт наконец не решился заговорить снова: — С кем вы говорили у фонтана? Этот раб... Он выглядел опасным. — Опасным? — хмыкнул Натаниэль, на его губах появилась легкая ухмылка. — Скорее, раздраженным. Как лис, которого слегка потревожили. Ничего особенного. Всего лишь очередная игрушка, которую Джек ещё не успел окончательно испортить. Довольно дерзкий экземпляр, кстати говоря. Зовут Эндрю. Постарайся запомнить, Мэтт. Возможно, нам придется проследить, чтобы его не сломали чересчур быстро. Мне еще... Интересно на него посмотреть. — Интересно? — в голосе Мэтта звучала искренняя озабоченность. — Но господин, он же гладиатор. Из лудуса. Это риск... — Риск мое средство от скуки. А скука здесь убивает медленнее, но вернее любой арены. Оставь это. Они миновали потайную дверь и вышли в прохладные, устланные коврами коридоры Первого Дома Радости. Приближаясь к массивным бронзовым дверям, ведущим в «Чёрный Триумф» личные покои императора, Натаниэль сбросил с себя расслабленность. Его плечи распрямились, а лицо стало тем самым, привычно отстранённым, за которым ничего нельзя было разглядеть. — Кто ещё будет присутствовать при этом... радостном объявлении? — спросил он, не глядя на Мэтта. — Отец любит аудиторию для своих спектаклей. Мэтт на секунду замедлил шаг. — Если вы намекаете на Рико Морияму... он ещё не прибыл в Рим. Но, как я слышал, его ожидают на днях. Слово «ожидают» повисло в воздухе. Натаниэль лишь кивнул, будто услышал прогноз погоды. Внутри же что-то холодное и острое сжалось. Рико. Ещё один тюремщик, которого ему готовил отец. Но сегодня вечером, пока что, придётся изображать благодарного сына. Он остановился перед дверями. Чёрное дерево с бронзой в виде лавровых венков и скрещённых мечей поглощало свет. Сам «Чёрный Триумф». Цитадель его отца. — Ну что ж, — прошептал он так тихо, что услышал только Мэтт. — Пойдём выслушаем благую весть. Постарайся не выглядеть слишком несчастным, Мэтт. Не порти отцу праздник. Он сделал глубокий вдох, откинул прядь волос со лба и дал знак привратнику. Двери медленно распахнулись, пропуская его в цитадель чудовища.

***

Двери распахнулись, впустив его в царство золота, дыма и разврата. Пространство комнаты растворялось в густом сумраке, слабо прорезаемом светом немногих тусклых масляных ламп, отбрасывавших пляшущие тени на фрески с изображением императорских триумфов. Воздух в покоях Натана смешивался из тонких ароматов редких восточных пряностей, терпких винных испарений и какой-то тягучей сладости, словно исходит от медленно угасающих цветков. Натан полулежал на огромном ложе, обложенном шелковыми подушками. Рядом находились две женщины. Одна из них Лола, чьё лицо, обычно столь миловидное, сейчас казалось бледным и искажённым тихой внутренней яростью. Её поза выражала напряжённость: девушка сидела, выпрямившись, ладони нервно теребили ткань платья, прикрывающего едва заметный живот. Вторая женщина молодая служанка, совершенно обнажённая, с длинными спутанными волосами, беспомощно прижавшись к императору, позволяя его руке свободно скользить по своей коже. Натаниэль вошел и замер у порога, опустив голову в почтительном, но холодном поклоне. Взгляд его оставался неподвижным, устремленным на отца. — А, сын мой, — раздался голос Натана, густой, довольный, чуть хрипловатый от вина. Он не убрал руку. — Подойди. Не стой на пороге, как призрак. Мы здесь собрались по радостному поводу. Натаниэль прошел несколько шагов вперед и остановился на почтительном расстоянии. — Отец. Вы послали за мной. — Послал, — подтвердил Натан, лениво поглаживая грудь служанки, ничуть не смущаясь присутствием сына. — У меня хорошие известия. После всех твоих… неудач, наконец-то в нашей семье будет пополнение. Лола ждёт ребёнка. Он произнёс это так, будто сообщал о покупке новой породистой лошади. Лола попыталась изобразить робкую улыбку, но губы дрогнули. Натаниэль почувствовал, как внутри всё сжимается. Ребёнок. Новое орудие. Новая пешка. Возможно, новый наследник, который будет лишен его проклятия. — Это великая новость, — произнес он холодно, — Поздравляю вас обоих. Империя обретет нового наследника. — Именно, — Натан усмехнулся, и его пальцы сжали плечо служанки так, что та едва заметно вздрогнула. — Нового наследника. Здорового и сильного. Не обременённого… слабостями. Ты должен радоваться, сын. Ведь это означает, что бремя династии теперь можно будет разделить. Или даже… переложить. Он смотрел прямо на Натаниэля, и в его взгляде не было ни отцовской нежности, ни сожаления. Было холодное, расчётливое напоминание: твоя позиция пошатнулась. Ты стал ещё более расходным материалом. — Я всегда рад служить империи и семье, как только смогу. И, конечно, буду молиться за здоровье Лолы и ребёнка. Беременность такое хрупкое состояние. Особенно в наших стенах. Последнюю фразу он сказал чуть тише, но достаточно отчётливо. Это была и формальная любезность, и едва уловимая угроза, брошенная императору. Лола побледнела ещё больше. Натан же лишь громко рассмеялся, будто услышав тонкую шутку. — О, не волнуйся, сын. Я обеспечу им самую лучшую защиту. Лучшую, чем та, что была у твоей матери. Уроки, знаешь ли, учат. — Он отпил вина из кубка, его взгляд стал тяжёлым и пронзительным. — Кстати, о празднествах. Чтобы достойно отметить это событие, через несколько дней в Колизее пройдут Большие Игры. Мы воссоздадим «Битву при Каррах». Натан выдержал паузу, наблюдая за лицом сына. — Из твоего «Пурпурного Щита» мы возьмём двадцать гладиаторов. Они сыграют роль разбитых парфян. А шесть когорт преторианцевпокажут триумф легионов. Патрик всё организует. Зрелище будет… поучительным. Слово повисло в воздухе, обжигая, как пощёчина. Это отеческое «твоё» не имело ничего общего с властью. Оно было клеймом, как будто Натаниэль был смотрителем этого ада, его сообщником. Лудус, втиснутый в стену его тюрьмы, теперь называли его именем. — Поучительным для кого, отец? Для плебса, который верит в сказки? Или для тех, кого вы выпустите на арену? Чтобы они поняли безнадёжность своего положения ещё до первого удара? Уголок рта Натана дрогнул в подобии улыбки. — Для всех, кто нуждается в напоминании. В том числе и для тебя. Ты будешь присутствовать в ложе. И я ожидаю от тебя достойного поведения. Без твоих выходок. Ты лицо нашей династии. Хотя бы внешне. Натаниэль почувствовал, как по спине пробежал холодок. «Битва при Каррах». Это не просто бойня. Это ритуальное унижение и казнь. Гладиаторов поставят в заведомо проигрышную позицию... Среди этих двадцати будет… Эндрю. Мысль пронзила его, острая и нежеланная. — Порядок, который держится на заранее подписанном приговоре? Как трогательно. Я, конечно, буду там. Не пропущу такое... зрелище. — Отлично, — Натан кивнул, и в этом кивке было что-то от палача, проверяющего петлю. — И приготовься. После Игр, вечером, тебя ждёт ритуал в храме Марса. Жрецы настаивают. Попытаемся ещё раз укрепить твой дух перед грядущими переменами. А, и ещё кое-что. Скоро в Рим вернётся Рико Морияма. Сын Кенго. Помнишь его? Так что не волнуйся, скучно тебе не будет. Упоминание Рико заставило Натаниэля внутренне содрогнуться. Он помнил. Надменный, язвительный, с глазами, в которых читалась опасная тяга к разрушению. Возвращение этого человека ничего хорошего не сулило. А его интерес к играм... — Рико, — повторил Натаниэль. — Как же иначе. Где же ему быть, как не в первом ряду на бойне? Он ведь ценитель. Натан усмехнулся, и в его глазах вспыхнул холодный, ядовитый огонь. Он откинулся на подушки, выискивая самое уязвимое место. — Он, в отличие от некоторых твоих прошлых... привязанностей, обладает должным происхождением и перспективами. И что немаловажно, он по крайней мере жив. В отличие от тех, кто предпочитал играть в предатели и в итоге нашел лишь могилу в чужой земле. Надеюсь, ты оценишь разницу. Слова вонзились, как нож прямо в незажившую рану. Привязанности. Предатели. Могила в чужой земле. К тому, кто, как Натаниэль верил, обманул его, использовал и погиб где-то на границе империи, наказанный за свою измену. Боль, острая и свежая, будто это случилось вчера, пронзила грудь. Отец всегда умел ковыряться в этом шраме, самом глубоком. Натаниэль почувствовал, как подкатывает тошнота, а в ушах начинается тот самый звон. Он сжал кулаки за спиной, впиваясь ногтями в ладони. — Я всегда ценил... ясность и верность, отец, — выдавил он, и голос его звучал чуть более хрипло, чем хотелось бы. — Вне всяких сомнений. Урок был усвоен. Натан наблюдал за его реакцией сына, за бледностью, за болью в его глазах. Он попал в цель. — Рад это слышать, — кивнул он, наконец отпустив служанку небрежным движением руки. — А теперь можешь идти. Натаниэль поклонился еще раз, глубоко и медленно, скрывая дрожь рук и бешенство, бушевавшее внутри. Он развернулся и вышел, оставляя позади смрад отцовского покоя и призрачное эхо имени, которое запретил себе вспоминать даже в мыслях. Дверь захлопнулась. В коридоре, в прохладной полутьме, он на мгновение прислонился к стене, подавляя приступ кашля, сопровождающийся коротким, сдавленным стоном. Он вытер губы, на белоснежном льняном платке осталось алое пятно. Арена. Ритуал. Рико. И вечно живое, жгучее воспоминание о предательстве. И где-то там, на арене, среди песка и солнца, дерзкий гладиатор по имени Эндрю - единственный человек за долгие годы, взглянувший на него без страха или лести. Ирония была столь горькой, что её почти хотелось попробовать на вкус. Он распрямился, скомкав окровавленный платок в кулаке, и зашагал вперед, навстречу череде испытаний, приготовленных отцом. Первым испытанием стало сохранение лица, когда убивали того, кто, возможно, был последней искрой истинного чувства в его позолоченной тюрьме. Натаниэль ворвался в свои покои, и дверь с силой захлопнулась за его спиной, оглушительно грохнув о мраморную раму. Воздух здесь, пропитанный ладаном и запахом дерева, казался таким же спертым, как и везде. Его пальцы, дрожавшие от напряжения, потянулись к застежкам и символу римского достоинства тяжелому пурпурному полотнищу, которое душило его, как саван. Он сбросил его с плеч, и ткань бесшумно сползла на пол, похожая на сброшенную кожу. Под ней был простой, но тонкий льняной хитон. Он рванул ворот, услышав сухой треск ткани, обнажая бледную кожу груди и старые рубцы. Дышать стало чуть легче, но не настолько. Он стоял посреди комнаты, неподвижно, почти не дыша. В ушах гудело. Перед глазами всё ещё стояла картина: лицо отца, его улыбка, его губы, произносящие это... имя. Вернее, не имя. Намёк. Убийственный намёк. — Ваша светлость... — тихий, тревожный голос Мэтта вывел его из ступора. Верный слуга стоял в нескольких шагах, его лицо было напряжённым. Натаниэль повернулся к нему. Голос, когда он заговорил, был низким, рваным, наполненным горечью и яростью, отчего Мэтт невольно отступил на шаг. — Он... он снова... — Натаниэль замолк, судорожно глотая ком в горле. — Он упомянул его, Мэтт. Словно тыкал пальцем в гниющую рану. Чтобы проверить, насколько она ещё болит. Мэтт понимал. Лицо его стало каменным от напряжения. — Он сделал это, чтобы ранить вас, господин. Ничего больше. Он всегда так поступает, — тихо проговорил Мэтт, осторожно приблизившись, как подходят к раненому зверю. — Ранить? — Натаниэль горько рассмеялся. — Он преуспел. Я до сих пор... я до сих пор не понимаю. Как можно было... — он прервал сам себя, сжав виски пальцами. Горечь и ненависть смешались в нём в один болезненный клубок. Он скорбел по тому, кого любил. Ненавидел того, кто обманул его, использовал его доверие для своих грязных целей и в итоге... исчез. Умер? Бежал? Истины Натаниэль так и не узнал. Отец представил ему лишь доказательства предательства и известие о гибели. Этого хватило, чтобы убить в нём любую мягкость и доверчивость. Но недостаточно, чтобы затушить боль. — Натаниэль, вам нельзя так, — настойчивее произнес Мэтт. — Вечером ритуал... если вы будете в таком состоянии... — Состоянии? — Натаниэль резко выпрямился. Его глаза, полные минутой ранее пустой боли, теперь были тёмными и решительными. Боль стала топливом. Всегда становилась. — Я в превосходном состоянии. Ярость Ареса благоволит гневу. Сделав глубокий, нервный вдох, он обратился взглядом к Мэтту, в его взоре мелькнул знакомый обоим тяжелый оттенок. — Приведи Жана. Немедленно. Мэтт замер на миг. Жан. Не просто слуга. Тот, кто порой мог преодолеть бурю. Приказ был однозначен, но в нём присутствовала привычная двусмысленность: это была одновременно просьба о помощи и способ справиться с невыносимым чувством одиночества, которого Натаниэль стыдился, но не мог избежать. — Сейчас же, ваша светлость, — шепотом ответил Мэтт, склоняя голову. Он быстро ушёл, оставив Натаниэля наедине с воспоминаниями прошлого и зловещей тишиной просторных, пустынных покоев. Натаниэль подошел к окну, задумчиво глядя туда, где находился лудус. «Эндрю», подумал он остро и больно. У тебя наверняка тоже есть призраки, которые тебя предали. Посмотрим, что победит: их тени или твоя ярость. Посмотрим, выживешь ли ты на арене, чтобы я смог взглянуть на тебя ещё раз.

***

Солнце медленно клонилось к закату, отбрасывая длинные, искажённые тени от кипарисов, превращая Сад Мэри в лабиринт из зелени и мрака. Эндрю все еще стоял у фонтана, но уже не прикован. Цепь болтала с его запястья мёртвым, ржавым хвостом, её разорванное звено он крепко сжимал в кулаке. Эта маленькая, тайная победа пылала в его груди жарче любого солнца. Он не просто вырвался. Он вырвал себе глоток свободы. Пусть на миг. Пусть ценой вывихнутого плеча и окровавленных костяшек пальцев. Он быстро, с хищной точностью спрятал рваное звено и само кольцо с обломком камня в густой заросли колючего кустарника у самой стены. Присыпал землей, прикрыл прошлогодними листьями и сломанной веткой. След исчез. «Само сгнило», — усмехнулся он про себя, вспомнив слова Нила. Странный тип. Но его совет оказался полезным: Джек действительно не пришёл. Никто не пришёл. Никто не искал беглеца. Значит, либо Нил значил больше, чем казалось, либо Эндрю удалось скрыться без следа. Или оба варианта одновременно. Ему нужно было вернуться. Решение пришло быстро. Он подобрал камень покрупнее, с острым краем, и изо всех сил ударил им по каменному краю фонтана. Глухой стук, звон металла. Повторил снова, имитируя бешеные, отчаянные попытки освободиться. Потом смазал оставшуюся ржавчину с цепи свежими царапинами на запястьях, добавив немного свежей крови, содрав старые корки. Теперь это выглядело так, словно он боролся, как дикий зверь, пока ржавчина не предала сама себя. Обратную дорогу он нашел легко, ориентируясь на звуки грубых голосов и лязгающего железа. Войдя шатающейся походкой в ворота тренировочного двора, он ощутил внезапную тишину. Двадцать пар глаз смотрели на него. Его рваные одежды, окровавленная рука, пустая цепь, волочившаяся по пыльному полу. Но больше всего внимания привлекало его лицо. Оно не выражало покорности или страха. Лишь ледяная усталость и остатки невыраженной ярости, замершие в уголках губ. Первым отреагировал Джек. Тренер медленно, тяжело ступая, оторвался от стены, где наблюдал за упражнениями. Лицо его было сурово и неподвижно, словно вырезано из гранита. — Эй, поглядите, — пробормотал он хриплым голосом. — Мясо вернулось. Без спроса гулял, да? — Цепь порвалась, — коротко ответил Эндрю, протягивая руку, чтобы показать кровавый беспорядок на запястье. — Пробовал чинить. Не получилось. Он не уточнил, где и как «чинил». Пусть думают, что метался здесь, рядом, внутри двора. Джеку важен не сам факт побега, а дерзость вызова. Именно этот вызов Эндрю бросал прямо сейчас, уверенно смотря ему в глаза. — Порвалась, говоришь? — повторил он равнодушно. Он видел обман. Чувствовал его запах. Но увидел также и другое, отсутствие сломлености. — Повезло тебе, ублюдок, — процедил сквозь зубы Джек. — Железо здесь дерьмовое. На арену выйдешь раньше, чем думаешь. Сначала помойся. Потом к кузнецу. Сделают новую цепь. Надежнее. Это не была похвала. Это было признание того, что Эндрю выдержал наказание и вернулся в строй. Победа скромная, почти незаметная. Однако взгляды говорили многое. Из дальнего угла наблюдал Сет. Во взгляде его появилось что-то близкое к уважению. Чуть дальше, прижавшись спиной к столбу, стоял Джереми. Взгляд его, обычно рассеянный, вдруг сосредоточенно впился в Эндрю. Он заметил подвох с цепью? Остается гадать. Но легкий кивок говорил красноречивее всяких слов: справился. Спокойствие продлилось недолго. Спустя час, когда Эндрю вышел из кузницы с новым тяжёлым браслетом, массивным и холодным, двор внезапно наполнился торжествующими голосами. На территорию вошёл Патрик Ди Мачо.Воздух словно замерз. Даже Джек вытянулся, пряча свирепость под маской осторожной вежливости. Патрик был невысок ростом, но его присутствие ощущалось остро, заполняя пространство. Серые, совершенно пустые глаза скользили по рядам рабов, словно проверяли оружие. Простая, но идеально сидящая туника подчёркивала власть, через плечо была пурпурная повязка, знак личной власти императора. Он не носил оружие, на виду. В нем не было нужды. Первым двинулся Джек. Тренер медленно, тяжеловато, отошел от стены, где наблюдал за тренировкой. Его лицо застыло в привычном суровом выражении. — Внимание, — тихо приказал он. Все замерли, выровняв спины. — По велению императора, — объявил Патрик спокойно, — в честь приближающегося рождения наследника, через три дня в Колизее пройдут Большие Игры. Будут воссоздана «Битва при Каррах». Среди рядов бойцов прокатилось тревожное волнение. Каждый знал, что означают подобные игры: не поединок, а массовая расправа. — Этот лудус отправит на арену двадцать гладиаторов, — продолжал Патрик. Его взгляд перебегал с одного лица на другое. — Вас выберут для роли разгромленной парфянской армии. Ваша миссия умереть достойно и в строгом соответствии со сценарием. Преторианцы сыграют роль легионов. Они продемонстрируют славу империи. Он остановился, позволяя словам проникнуть глубоко внутрь сознания собравшихся. — Вот имена тех, кого выбрали, — сказал он жестко. И начал читать вслух. Большинство оказались опытными бойцами среднего ранга, надежными и предсказуемыми. Затем прозвучало имя: «Грейсон». Боец с поврежденным бедром резко побледнел, лицо сделалось белым. За ним последовало: «Сет». Парень скривил губы, словно ожидал такой участи давно. Наконец, громогласно прозвучало: «Эндрю». Эндрю сохранил спокойствие. Так и должно было случиться. После истории с фонтаном его имя должно было всплыть. Это был приговор. Но неожиданностью стало следующее имя. — Джереми, — четко произнёс Патрик. Наступила полная тишина. Даже опытный Джек заметно вздрогнул. Выбор Джереми удивлял многих: ветеран, бывший чемпион десятков боев, которого обычно берегли для зрелищных дуэлей, а не для массовой бойни новичков? Это был плохой знак. Очень плохой. Значит, кто-то сверху решил, что Джереми тоже стал расходным материалом. Или хочет посмотреть, как он умрёт. Патрик свернул свиток. — Завтра утром начнется подготовка. Получите указания и план. Не пытайтесь проявлять инициативу. Любая попытка нарушить сценарий приведет к последствиям, которые покажутся вам проявлением милосердия по сравнению с тем, что мы с вами сделаем. Всего доброго. Патрик ушел так же молчаливо, как пришел, оставив воинов дрожащими от ужаса. Первым взорвался Грейсон. — Джереми?! — его голос сорвался на визгливый шёпот. — Это что, шутка? Они что, и тебя, и… этого мусора (он кивнул на Эндрю) в одну мясорубку? Мы все трупы! Трупы! — Заткнись, Грейсон, — устало сказал Сет, отходя к стене. — Ты и так был ходячим трупом. Теперь просто дата смерти известна. — А тебя не бесит?! — зашипел Грейсон. — Бесит. Но нытьём делу не поможешь. Три дня. Можно успеть напиться вслепую или придумать, как забрать с собой на тот свет пару позолоченных ублюдков. Я склоняюсь ко второму. Эндрю игнорировал их. Его взгляд был прикован к Джереми. Тот стоял неподвижно, глядя в пустоту. На его лице не было ни страха, ни гнева. Только глубокая, бездонная усталость и… принятие. Эндрю подошёл к нему. Слова застревали в горле. Что можно сказать человеку, которого только что приговорили к позорной смерти? Джереми сам нарушил молчание, не глядя на него. — У тебя есть план? — спросил он тихо. — Выжить, — так же тихо ответил Эндрю. — Неправильная цель на таких играх. Нужно заставить их запомнить тебя. Даже если ты умрёшь. Чтобы следующий, кто выйдет на эту арену, боялся не только меча преторианца, но и твоей тени. Это единственная победа, которую у нас не могут отнять. Он помолчал, а затем добавил почти неразборчиво: — Ты вырвал кольцо. Сломал цепь. Покажи им, что и сценарий можно порвать. В этот момент к ним подкатился Сет с ехидной усмешкой. — Трогательно. Ветеран и язва объединяются против шести когорт преторианцев. У вас есть боевой клич? Хотя бы план, как сдохнуть вместе, спиной к спине? — У нас есть три дня, — парировал Эндрю, не отводя взгляда от Джереми. — И мы знаем, что нас ждёт. А они нет. Они хотят видеть робких овец, идущих на бойню. Мы же станем волчьей стаей, готовой разорвать цепи. Сет фыркнул, но в его взгляде появился живой интерес. — Стая против легиона. Херово звучит. Ладно, я в деле. А что с Грейсоном? Он сломается в первую же минуту и побежит, выдаст нас всех. — Тогда мы используем его первым, — холодно сказал Джереми. Все трое посмотрели на Грейсона, который, бледный и потный, что-то бормотал себе под нос в углу. — Как шумную приманку, — сухо уточнил Джереми. Жестоко. Практично. По-варварски. Джек, наблюдавший за этой сценой из своего логова, крикнул через весь двор: — Концерт окончен! На сегодня всё! В казармы! Завтра начинаем репетицию вашей смерти! Постарайтесь не разочаровать императора, он любит, когда трупы падают красиво! Толпа рабов стала расходиться. Эндрю, Сет и Джереми остались стоять в центре пустеющего двора. Серый туман медленно полз по земле, словно стремясь скрыть последние отблески надежды. Эндрю сжал кулак, ощущая холодный металл нового браслета на запястье. Нил там, наверху, будет наблюдать. Император тоже. Весь Рим будет следить. Посмотрим, чей спектакль окажется убедительнее. Император привык наслаждаться драмами, где финал заранее известен. Они заставят его увидеть реальную борьбу, где победителем становится не сильнейший, а тот, кто смелее рискует своей жизнью.