Пылающая диадема

Через день в «Пурпурном Щите» тренировки начались не с криков, а с гнетущей, липкой тишины. Даже Джек, обычно рвущий глотку с первыми лучами солнца, молча расхаживал по двору, его свирепое лицо было мрачным. Приговорённые к Играм двадцать гладиаторов стояли отдельно, как прокажённые, а остальные обитатели лудуса косились на них исподтишка, со смесью брезгливого облегчения и страха. Смерть уже дышала им в затылок, и это было ощутимо, как смена давления перед грозой. Даже похлёбка, которую раздавали по вечерам, была холодной, с плавающими жирными пятнами и неопознанными кусками, не вызывала привычных споров и толкотни. Ели молча, машинально, глядя в глиняные миски, словно пытаясь разглядеть в мутной жидкости своё завтрашнее отражение на песке Колизея. Эндрю, сидя спиной к стене, методично жевал чёрствый хлеб, гадая, сколько таких же безвкусных кусков ему осталось. Сет рядом не шутил, лишь ворчал: — Хотя бы обожраться перед казнью дают. Цивилизация, блять. Но сейчас оцепенение сменилось нервным, живым страхом. Он витал в воздухе, щекотал ноздри, заставлял сердца биться быстрее. И когда массивные ворота лудуса наконец заскрипели, открываясь не с привычным грохотом, а с неестественно плавным, почти бесшумным движением, страх этот сосредоточился в одном плотном, ледяном комке в желудке у каждого. Вошёл он. Патрик Ди Мачо. Джек сделал шаг вперёд, но Патрик даже не взглянул на него. Лёгкий, едва заметный жест пальцем, и тренер замер, отступив к стене, съежившись. Унижение, исходящее от его фигуры, было почти осязаемым. Патрик медленно прошёлся перед шеренгой. Его шаги были бесшумными по утоптанной земле. Он не торопился, будто смаковал момент, давая своему молчаливому давлению сделать свою работу. Остановившись в центре, он вынул из складок туники небольшой пергамент и развернул его. — Внимание, — произнес он. — Вы парфянское ополчение при Каррах. Он указал тонким, жилистым пальцем на схему арены. — Вы атакуете отсюда. С холма. Ярость, крики, кажущийся беспорядок. Преторианские легионы Красса примут удар. Отступят ровно на десять шагов! Патрик оторвался от пергамента. В его пустых глазах мерцало холодное, профессиональное любопытство. — В этот момент, — он негромко, но отчетливо хлопнул в ладони один раз, — фланги сомкнутся. Ловушка захлопнется. Он сложил пергамент, медленно, давая каждому слову просочиться в сознание, стать неотвратимым приговором. — С этого мгновения, — продолжил Патрик, — ваш личный сценарий завершается. Ваша задача - упасть. Эффективно. В пределах видимости императорской ложи. Любой, кто задержится на ногах дольше, чем отведено ему секунд, испортит зрелище. А я не терплю подобного. Патрик завершил свой обход вдоль шеренги, остановившись прямо перед Джереми. Тишина стала настолько плотной, что в ушах звенело. Его пустой взгляд остановился на ветеране, и в нём мелькнула холодная удовлетворенность. — Некоторые, — произнёс Патрик, обращаясь к пустому месту справа от Джереми, — ошибочно полагают, что опыт или прошлые... заслуги дарят некие привилегии и создают иллюзию неприкосновенности. Он слегка наклонился к Джереми, и Эндрю показалось, что губы Патрика дрогнули в подобии улыбки. — Это заблуждение, — сказал Патрик почти шепотом. — На песке арены перед лицом воли императора все равны. Иногда старый, отточенный клинок должен сломаться о новый, грубый щит. Чтобы все присутствующие и каждый раб раз и навсегда усвоили простую истину. Ничто не вечно. Особенно терпение тех, кто стоит у власти. И иллюзия избранности. Он развернулся и пошел к воротам, не сказав больше ни слова. Его уход был так же бесшумен, как и появление. Ворота закрылись. Наступила тишина. Ее первой нарушил Грейсон. Его нервный, срывающийся смех перешел в визгливый вопль. — СЛЫШАЛИ?! — он трясущимся пальцем тыкался в воздух в сторону Джереми. — Слышали, что он сказал?! Это он про тебя, Джереми! Это приговор! Нас всех! И его! Кто-то из гладиаторов продолжал кричать. — Его специально сломают! На потеху! А нас... нас просто вырежут, как скот! Как скот! Этот крик, полный животной, неконтролируемой паники, оказался последней каплей. Тишина взорвалась. Кто-то забормотал молитву на незнакомом языке. Кто-то просто стоял, тупо уставившись в землю. Зейн, бледный как смерть, начал тихо, бесконтрольно плакать, всхлипывая и вытирая лицо грязным рукавом. Джек, будто очнувшись от паралича, с ревом бросился вперед. Всю накопленную за утро ярость, весь стыд от собственного унижения перед Патриком, он выпустил наружу. — ЗАТКНИСЬ, ТРЯСУЩИЙСЯ КУСОК ДЕРЬМА! — он врезал Грейсону. Тот захрипел, согнулся вдвое, и его рвота добавила в воздух новый, кислый запах страха. — Но!.. Но, тренер! — Вы все слышали Патрика! Это не приговор, это честь! Умереть на арене Великого Колизея! И вы умрете как надо, сукины дети, или я лично буду час добивать того, кто испортит шоу! ВСЕ НА ТРЕНИРОВКУ! БЕГОМ! ИЗОБРАЖАТЬ АТАКУ ДИКОЙ ТОЛПЫ! Я хочу видеть хаос! Хаос, блядь! Двор взорвался движением. Надзиратели, очнувшись, с дубинками наперевес начали сгонять приговорённых в кучу, заставляя их бегать бессмысленными кругами, сталкиваться, падать. Это была не тренировка. Это была пародия на собственную казнь, унизительная и душераздирающая. Эндрю, двигаясь в общем потоке, старался держаться на расстоянии. Его разум, вопреки всему, работал чётко, анализируя происходящее. Патрик не просто так выбрал Джереми. Это было послание. Всем, кто думал, что можно выжить, играя по правилам. Значит, играть по правилам верный путь к смерти. Остается лишь одно играть против правил. Создать свои хотя бы на пять минут. Эта мысль вновь вернула его к странному слуге в саду Нила. Его слова: «Впечатли их». Тогда они казались насмешкой. Теперь звучали единственным возможным советом в этом аду. Кто ты, Нил? Простой сумасшедший слуга или твои намеки имели глубокий смысл? Рядом, запыхавшись, пробежал Сет. — Чёрт бы их всех побрал, — выдохнул он, сплевывая. — Умирать так умирать, а не в этой собачьей пляске. — Они хотят, чтобы мы умерли уже сейчас изнутри. Чтобы завтра на арене из нас вывалилось только пустое мясо, — откликнулся Эндрю, уворачиваясь от безумно размахивающего деревянным мечом Руфа. — Ну у этого мяса ещё есть зубы, — зло проворчал Сет, но в его глазах не было уверенности, только тот же азартный, отчаянный огонь, что и у Эндрю. Они бегали, падали, снова вставали. Лицо Джека покраснело от напряжения, его дыхание стало тяжёлым. Наконец, спустя несколько часов, Джек выдохся и прекратил этот кошмар. — Всё! — прохрипел он, и в его голосе слышалась не ярость, а глубокая, бесповоротная усталость и брезгливость. — Вы мне осточертели. До отвала. Сегодня у вас последний прием пищи и последний сон. Завтра с первыми лучами солнца строимся, проверяем экипировку, грузимся. А пока… марш в купальню. От вас воняет страхом, словно от падали. Хоть отмойтесь, чтобы выйти на арену с каким-нибудь подобием чести. Ни одной царапины, ни синяка к утру! Императору не нужны испорченные товары. Если испортите товар, я вас всех живьем отправлю в яму с известью. Разводите! Надзиратели, заметно довольные происходящим, грубо, но без особого зла сгоняли двадцатку приговорённых в кучку и вели через двор к приземлённому кирпичному зданию, откуда клубы пара поднимались вверх сквозь старую черепичную крышу к баням Лудуса.

***

Эндрю шел среди толпы, ощущая, как напряжение дня постепенно уступило место странной расслабленности. Баня. Последний шанс почувствовать себя человеком перед превращением в дикого зверя на песках арены. Мысли, преодолевая усталость, вернулись на север, к заснеженным перевалам и сосновым лесам Гельвеции. Там были другие бани из грубого камня возле горячих источников, где воины после схваток с римскими легионами смывали не грязью страха, а кровью и усталостью честно заработанного боя. Там говорили на языке, полнозвучном и гортанном, а не на этой чуждой латыни, режущей ухо. И именно там его предали, спокойно напомнил он себе. Здесь, в Риме, предательство простое, как удар ножом. Там оно коварнее, действует незаметно, подобно яду, которого пьешь годами, не замечая вкуса. Но погружаться в воспоминания было опасно. Они могли вызвать не гнев, а боль. Боль здесь равносильна смерти. Толпа осужденных вошла в предбанник, пропахший влажной древесиной, мылом и плесенью. Густой горячий воздух обжигал лёгкие. — Раздевайтесь! Вещи в ниши! Быстрее! — крикнул один из надзирателей, лениво прислонившийся к дверному косяку Эндрю, как и остальные, начал снимать потрёпанную тунику. В этот момент его рука случайно коснулась спины стоящего впереди Джереми. Мужчина повернулся. Взгляды обоих пересеклись на миг. Без единого слова, но в глазах ветерана была не пустота, а скрытый вопрос и молчаливое приглашение обсудить ситуацию позже. Место встречи могло быть только одно - сама купальня, где шум воды и пара скроет разговор. Сет, уже голый, прикрыв глаза от горячего пара, толкнул Эндрю локтем в бок. — Ну что, — тихо сказал он, кивая головой в сторону открытой двери парилки, откуда валил густой белый туман, — помоем наши души перед встречей с Великим Римом? Надо ведь идти в последний путь с чистой задницей. Горячий пар плотной волной окатил лицо, мгновенно затруднив дыхание. Обжигающий жар, запах раскаленного камня, смешавшийся с потом и дешевым маслом, горящим в бронзовых светильниках, заполнили пространство вокруг. Видимость сократилась до расстояния вытянутой руки. Постоянный шум падающих капель горячей воды и приглушённые разговоры других гладиаторов создавали непрерывный гул, в котором тонули отдельные слова. Эндрю остановился на пороге, давая глазам привыкнуть к темноте. Кожа, привыкшая к прохладному климату северных земель и свежему ветру горных троп, отреагировала неприятным зудом на внезапную болезненную жару. Однако дискомфорт тела отступал на второй план перед другим чувством осознанием своей абсолютной наготы. В Гельвеции бани были сугубо быстрыми, без этой римской развращённости. Здесь же пребывание в обнажённом виде воспринималось как еще одной проблемой. Шагнув вперед, он почувствовал, как холодный, мокрый камень пола приятно охлаждает подошвы ног. Тело, крепкое и мускулистое, покрытое рельефом, сформированным многолетними походами и тренировками, покрывали многочисленные следы прошлого. Красные полосы свежих ран на спине ныли от жара, напоминая о недавнем наказании. Старые шрамы тоже проступали отчётливо: четкая линия от короткого удара меча под ребрами, широкая борозда на правом плече от плохо залеченной раны, нанесённой мечом противника. Особое внимание привлекали две узкие полоски на левой руке, ближе к кисти. Эти линии были прямыми и аккуратными, идеально параллельными друг другу. Они остались от отчаянной попытки порезать собственные вены много лет назад, когда одиночество и предательство стали невыносимы. Этот знак он вспоминал редко, он казался не позором, а напоминанием. Тогда Эндрю понял: в тот момент он сделал выбор остаться жить несмотря ни на что. Так почему теперь, оказавшись в другом адском месте, нельзя сделать новый выбор? Возможно, это не станет выбором в пользу жизни, скорее выбором способа достойно встретить конец. Взгляд Эндрю заметил Сета, устроившегося на деревянной лавке рядом со стеной. Голова мужчины была запрокинута под поток теплой воды, струящейся из глиняной маски в виде тритона. По соседству, чуть дальше, практически невидимый в тумане, находился Джереми. Он намыливал кусок грубого мыла, движения его были медленными и методичными, как будто он готовился не к смерти, а к долгому пути. Эндрю сел рядом со Сетом, позволяя воде омыть лицо. Вода была не такой горячей, как пар, и мигом смыла ощущение духоты. — Ну, хоть помылись, — пробормотал Сет, не открывая глаз. — А то воняли, как дохлятина на солнцепёке. Теперь будем вонять чистенькими дохлятинами. Прогресс. Эндрю промолчал. Он смотрел на своё отражение в луже воды на полу. Кто ты теперь, Джозеф? Принц без короны, воин без знамени, человек без имени. Теперь ты Эндрю. И этого имени хватит, чтобы оставить след. Джереми отложил мыло и, не глядя на них, произнёс тихо, но чётко. — Патрик не бросает слов впустую. Он объявил приговор публично. Меня уберут с особым вниманием. Чтобы никто не сомневался, что старые заслуги в счёт не идут. — Значит, он боится того, что ты можешь значить, — отозвался Эндрю, вытирая воду с лица. — Может, и так, — согласился Джереми. — Или просто чистит конюшни перед новым хозяином. Неважно. Это меняет наш… план. Сет открыл один глаз. — Наш? У нас есть план? Кроме как быть живыми мишенями? — Есть, — подтвердил Джереми, поворачиваясь к ним лицом. — Патрик пошлёт за мной не обычного солдата. Примут участие опытные бойцы. Моё роль - привлечь их внимание. Буду стараться удержаться в центре, создавая очаг сопротивления. Иначе они пройдут по нам строем. Им придётся останавливаться и разбираться с моей обороной. — Сначала возьмут тебя первым. И сделают это максимально зрелищно. — Именно так, пока их лучшие бойцы сосредоточатся на мне, ваша задача выживать. Вам нужно протянуть хотя бы на несколько минут дольше, чем предполагает сценарий. Второе - заставить их заметить нечто странное. — То есть, когда мы вместо традиционного приветствия императору закричим «Спартак святой!»? — Нет, странное - это гладиатор, который не мечется в панике, а сохраняет хладнокровие. Парфянская техника длинных беспорядочных ударов уступает коротким, точным ударам. Действуйте уверенно, думайте. Когда зрители ожидают животного страха, холодные расчёты заметнее, чем потоки крови. Это вызывает раздражение и притягивает внимание. А внимание это время. Эндрю слушал, и вдруг в его сознании щелкнуло. Вспомнилось предупреждение Нила: «Впечатли их». Совсем недавно эти слова казались издёвкой, теперь же совпадали с мыслями Джереми. «Значит, это мой путь. Не слепая ярость варвара, а ледяной рассудок, облачённый в римскую дисциплину. Для настоящей ярости найдем другой повод.» — Грейсон не выдержит, — заявил Эндрю после короткой паузы. — Он потеряет самообладание и побежит куда глаза глядят. Ещё до официального сигнала. — Отлично, — ответил Джереми. — Воспользуемся этим моментом. Паника Грейсона станет сигналом для нас. Прервёт их идеальный порядок. Начнём действовать в его панике, собъёмся в группу. Пусть он послужит живым щитом на первых пяти секундах битвы. — А моя роль какая? — поинтересовался Сет. — Чем могу быть полезен, кроме громкого мата в минуту гибели? Джереми развернулся к нему лицом целиком. — Тебе предстоит сыграть особенную роль, Сет. Не стремись проявить доблесть. Ты силён вовсе не физической мощью, а способностью быть незаметным и цепким, как репей. Задача проста: сделай вид, что убит. Прячься под телами, сливайся с грязью и кровью. Никакого шума, никакого дыхания. Стань нашими глазами и ушами после нашего ухода. Сет замолчал, растеряв свою обычную циничную маску. В глазах вспыхнул интерес и азарт. — Наблюдать? — Верно, запоминать, — поправил Джереми. — Каждое движение противника. Куда направляют удары преторианцы, у кого слабое левое плечо, кто склонен к агрессии и неосторожен, кто предпочитает тактику осторожности. Любые сведения станут оружием. Поможет тебе в будущем. А если появится возможность вмешаться, не атака, а лишь отвлечение внимания. Крикни внезапно с противоположной стороны, кинь песок или кровь в глаза ближайшего врага. Одна секунда замешательства позволит нанести решающий удар. Джереми внимательно посмотрел на каждого из них, и в его взгляде сквозила не приказ, а необходимость заключить сделку. Эндрю коротко кивнул. Через мгновенье последовал и Сет. — Тогда идём, — решительно заключил Джереми, поднявшись. — Скоро начнется раздача оружия. Он вышел в раздевалку, растворившись в клубах пара. Сет выдохнул, провел рукой по лицу. — Похоже, мы только что вступили в самый безнадежный заговор в истории. Мне это нравится. Эндрю не ответил. Он сидел еще секунду, глядя на свои руки, на те самые тонкие шрамы на запястьях. Раньше он хотел просто выжить. Потом отомстить. Сейчас возникла новая, странная цель: стать неправильной нотой в идеально сыгранной симфонии смерти. И в этом была своя, извращенная свобода. Он встал и пошел за другими, его мокрое тело покрылось мурашками не от холода, а от предвкушения. После купальни их не повели сразу в казарму. Воздух, сменивший горячую влажность бань на вечернюю прохладу двора, казался особенно резким. Они стояли мокрые, с остывающей кожей, в ожидании последнего ритуала перед казнью. Это был не акт доверия, а оформление товара. Мертвецам выдавали гробы. Им орудия их гибели. — Строиться! По номерам! — рявкнул надзиратель. — Получили и марш к бараку. Не дергаться, не примеряться. Оно вам завтра еще наскучит. Из темного проема оружейного склада выносили стопки оружия. Грубый парфянский акинак с кривым клинком, рассчитанным на эффектные, но неглубокие порезы. Легкие, плетеные щиты, которые должны были разлететься от первого же удара. Оружие для тех, кто уже мертв, но еще не упал. Очередь двигалась медленно. Каждый получал свой комплект и отходил, тупо разглядывая его. Зейн держал клинок, как горячую кость. Грейсон просто уставился в пространство, его пальцы дрожали. Эндрю стоял, наблюдая. Внутри не было страха. Была пустота, холодная и знакомая. Он вспомнил похороны в Гельвеции. Не пышные церемонии двора, а простые обряды в горных поселениях. Тела сжигали на кострах, пепел развеивали по ветру. Люди пили крепкий эль и пели песни, в которых была и скорбь, и странная радость. «А здесь поминки начались раньше. Мы живые покойники. Мы пьем не эль, а свой страх. Разве что Джек тут наш жрец, орущий надгробную речь». Мысль была горькой, но не болезненной. Он чувствовал себя так, словно часть его действительно сгорела на одном из тех костров. После всего. После холодных взглядов в зеркалах дворца, после Тильды, чьи улыбки были острее ножей. После того, как Кевин в очередной раз влезал в его дела с дурацкой ухмылкой, пытаясь разговорить, вытянуть хоть что-то. Назойливая, неотвязная муха, которой почему-то разрешили летать рядом с троном. Доверяй только клинку в своей руке и спине Рене, твердил он себе тогда. И даже это правило однажды дало трещину. Остался только холодный пепел, затвердевший в странную, хрупкую форму. Иногда в этой форме просыпались ощущения, а не образы. Холод каменного пола. Запах лекарственных трав, смешанный с чем-то металлическим. И чувство не боли, а полного, абсолютного оцепенения, которое было единственной защитой от того, что делали с твоим телом и разумом, называя это «закалкой». От того, чье имя он почти стер из памяти, оставив лишь смутный силуэт и титул. То ли человек, то ли инструмент его матери. Неважно. Эндрю избавился от того и от другого. Пламя костра поглотило и пепел, и тени прошлого. Осталась только эта ледяная пустота, в которой не было места ни для чьих слов, ни для чьей боли. — Эй, северянин, твоя очередь! — окрик надзирателя вывел его из оцепенения. Эндрю шагнул к столу. Оружейник, не глядя, потянулся к акинаку, но рука его замерла. Он мельком взглянул на Сета, потом украдкой огляделся в сторону, где у стены, скрестив руки, стоял Джереми. Он не смотрел прямо, но его поза была слишком внимательной для простого наблюдения. Оружейник выдвинул из-под стола другой клинок. Гладиус. Старый, с потертым эфесом и пятнами ржавчины, но это был он. И рядом потрескавшийся, но целый скутум. — Бери и проходи. Не задерживай очередь, — прошептал оружейник, глядя куда-то в сторону. Эндрю взял. Вес был знакомым, правильным. Когда он отходил, его взгляд на секунду встретился со взглядом Джереми. Тот едва заметно кивнул. Всего одно движение подбородка. «Значит, он в курсе». Не успел он отойти к стене, как рядом возник Сет, уже получивший свой кривой акинак. Он вертел его в руках с видом знатока. — Ну и хрень. Этим разве что хлеб резать. Или глотку себе перепилить, чтобы не мучаться завтра. — Его взгляд упал на гладиус в руке Эндрю. Брови поползли вверх. — Ого. Тебе, похоже, выдали не ту роль. Тебя записали в римляне по ошибке. Или в предатели. — Может, в диверсанты, — тихо, но четко отозвался Эндрю. Он не стал прятать меч. Пусть видят. Пусть недоумевают. — Диверсант с одним мечом против целой когорты, — усмехнулся Сет, но в его глазах промелькнул не страх, а азарт. — Ну, хоть умрешь с красивым железом в руках. Мне вот с этим серпом придется изображать пафосного дикаря. Надеюсь, у них там в первых рядах зрители с чувством юмора. В этот момент мимо них, пошатываясь, прошел Грейсон. — Он вообще в себе? — спросил Сет, проводив Грейсона взглядом. — Нет, — коротко ответил Эндрю. — И не будет. Он наша первая волна, помнишь? — Помню, — скривил губы Сет. — Жалко, конечно. Но лучше он, чем я. К ним неспешно подошел Джереми, осматривая свое стандартное оружие. Он поставил щит на землю и, не глядя на них, сказал так тихо, что слова тонули в общем гуле двора: — Получили подарки? Хорошо. Не показывайте виду. Завтра в хаосе первым делом нужно найти друг друга. Не теряйте из вида. У тебя, Эндрю, твое железо дает тебе лишний шанс на один удар. Не трать его на первого попавшегося. Целься в того, кто пойдет на меня. Понял? — А если меня возьмут первым? — съехидничал Сет. — Тогда падай раньше и громче всех, — без тени улыбки ответил Джереми. Свист дубинки разрезал воздух рядом с ними. Джек, нависая над ними, оскалился. — Тихо там, заговорщики! Планируете, как сбежать? Он язвительно оглядел их оружие, задержавшись на гладиусе Эндрю. Его глаза сузились, но он не сказал ничего. Возможно, тоже был в курсе. Или просто решил не связываться с тем, на кого уже положил глаз кто-то сверху. — Всё, цирк окончен! С оружием в казарму! Завтра в четыре утра построение! Кто проспит или потеряет свою игрушку, того разбудят так, что он пожалеет, что не умер сегодня! Марш! Толпа потянулась к темному проему казармы. Эндрю шел последним, сжимая рукоять гладиуса. Сет, шагая рядом, наклонился к его уху: — Слушай, а если завтра твой «римский» меч сработает… и мы вдруг не сдохнем сразу… Что тогда? Эндрю посмотрел на темнеющее небо, где зажигались первые, холодные звезды. — Тогда, — сказал он тихо, и в его голосе не было ни надежды, ни страха, только безжалостная ясность, — тогда игра только начнется по-настоящему. И наш первый ход они уже не забудут. Он шагнул в темноту казармы, неся в руке не просто оружие, а вызов. За его спиной Сет пробормотал что-то неразборчивое, а щель под дверью казармы поймала последнюю полоску заката. Эндрю лег на доски, положив гладиус рядом с собой на солому. Лезвие холодно блеснуло в темноте. Завтра оно заговорит. И у него был лишь один шанс сказать то, что услышат. А где-то в другом конце этой гигантской каменной мышеловки, в позолоченной клетке, тот странный слуга с горящими глазами, наверное, тоже смотрел на звезды и ждал завтрашнего спектакля.