Пылающая диадема

Туннель пах сыростью и временем. Где-то над головой, сквозь слой земли и камня, спал Рим, но здесь, в этом узком проходе, вырытом неизвестно кем и зачем, время текло иначе. Оно тянулось вязко, тяжело, каждым ударом сердца отмеряя шаги к той черте, за которой либо победа, либо смерть. Эндрю шёл первым, чувствуя за спиной дыхание Сета. Он двигался бесшумно, как кошка, но Эндрю всё равно ощущал его присутствие кожей. Годы выживания приучили его знать, кто рядом, даже когда темнота смыкается вокруг. Они выбрались через старый колодец в полуразрушенном складе за три квартала до порта. Эндрю замер, прислушиваясь. Ночь остывала, ветер тянул с моря, принося запахи соли и гниющей рыбы. Где-то вдали перекликались стражники, но голоса звучали лениво, сонно. Полдень, смена, обед - внимание ослаблено. Натаниэль просчитал всё верно. Слишком верно, чтобы это не тревожило.Эндрю скользнул вдоль стены, сливаясь с тенями, нависающими над узкой улочкой, ведущей к старому пирсу. Сет остался прикрывать тыл. Эндрю чувствовал, как тот растворился в темноте, и от этого на душе стало почти спокойно. Он знал, что Натаниэль сейчас где-то там, с другой стороны, вместе с Джереми. Знал, что они ждут сигнала, что через несколько минут всё или случится, или рухнет в пропасть. Эта мысль была не о смерти, к ней он привык, а о том, что Натаниэль может не дождаться его, если что-то пойдёт не так, вцепилась в рёбра и не отпускала. Старый пирс встретил его гнилым деревом и запахом тины. Эндрю двинулся по нему, крадучись, проверяя каждый шаг, чтобы доски не предали скрипом. Вода внизу тяжело вздыхала, лизала сваи. Слева, метрах в пятнадцати, высилась каменная башня, на которой дежурил стрелок. Эндрю видел его силуэт: человек сидел, облокотившись на парапет, арбалет лежал рядом. Он был беззащитный, расслабленный, живой.Эндрю вытащил нож с отравленным лезвием. Аконит подействует быстро: достаточно будет царапины. Он уже прикидывал траекторию, уже выбирал момент, когда тень скроет его движение, как вдруг за спиной скрипнула доска. Эндрю обернулся молниеносно, нож наготове, но атаковать не успел. Кто-то перехватил его запястье железной хваткой, и в тот же миг другая рука зажала ему рот. Дыхание перехватило, сердце ухнуло в пятки, но он узнал этот захват. Знал он и человека, который его применил. — Тихо, не дёргайся. Голос прозвучал почти беззвучно, но Эндрю узнал бы его из тысячи. Рука упала, и Эндрю развернулся, вжимаясь спиной в стену пирса, чтобы видеть человека. Он стоял в двух шагах, закутанный в тёмный плащ; капюшон скрывал лицо, но Эндрю уже знал, кто это. — Ты мёртв. Выдохнул он, и голос его, который никогда не предавал, вдруг дрогнул. — Как видишь, нет. Приятно видеть тебя живым, Эндрю. Хотя я надеялся, что мы встретимся при других обстоятельствах. Кевин откинул капюшон, и лунный свет упал на его лицо. Он изменился: скулы стали резче, тени под глазами глубже. В этих глазах когда-то отражались уроки по владению мечом. Теперь там плескалось что-то новое. Эндрю сжал челюсти, прогоняя наваждение. Это был не сон. Кевин стоял перед ним, живой и смотрел так, будто видел его насквозь. — Что ты здесь делаешь? — спросил Эндрю, возвращая голосу привычную ровность. — Ты знаешь про операцию? — Я многое знаю, — Кевин шагнул ближе, и Эндрю напрягся, хотя в этом не было необходимости. Кевин никогда не был врагом. Но сейчас Эндрю чувствовал, как всё изменилось. — Я знаю, что принц Веснински готовит рейд на корабль Мориямы. Знаю, что он собирается вытащить девушку. Я знаю, что Рико ждёт вас. — Откуда? — Эндрю не повысил голоса, но в этом шёпоте был холод. — Потому что я работаю на того, кто играет в эту игру дольше вас всех. — Кевин помолчал, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на боль. — Слушай меня внимательно. У тебя мало времени. В башне не один стрелок. Рико поставил второго, в складском помещении под крышей. Он ждёт, когда вы пойдёте к кораблю, чтобы ударить со спины. Эндрю просчитал варианты, пока Кевин говорил. Если он пойдёт к башне, Натаниэль останется без прикрытия. Если нет, то стрелок убьёт его, когда они будут выходить с корабля. — Зачем ты мне это говоришь? — спросил он, вглядываясь в лицо Кевина, пытаясь прочесть правду. — Потому что вы не должны проиграть, — Кевин сунул руку за пазуху и вытащил небольшой свёрток, перетянутый кожаным ремешком. — Это карта торговых путей Мориямы и расписание караванов, которые идут из Фракии. Через три недели Рико повезёт через перевал особый груз. Там оружие, зачарованное, для ритуалов, которые он готовит в храме. Если принц перехватит его, он нанесёт Морияме удар, от которого тот не оправится до конца года. Эндрю взял свёрток, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Ты сказал, что работаешь на кого-то. На кого? — На того, кто хочет, чтобы Натан Веснински и Рико Морияма перестали быть проблемой. — Кевин усмехнулся, но улыбка вышла кривой, невесёлой. — Не спрашивай больше. Запомни: никому не говори, что видел меня. Особенно принцу. — Почему? — Эндрю почувствовал, как в груди разливается холод. — Вы были знакомы? Ты и Натаниэль? Кевин смотрел на него долго, так долго, что Эндрю начал различать в глубине его глаз что-то, чего не понимал. Что-то слишком личное и болезненное. — Мы были... — Кевин запнулся, словно подбирая слово, которое не причинит боли. — Мы были близки давно. До того, как я стал мёртвым для всех, кто меня знал. Эндрю молчал, переваривая. Он знал, что Натаниэль был наследником, проклятым принцем, который никогда не покидал дворца. Знал, что Кевин был лучшим мечником из всех, кого он встречал. Но чтобы между ними была какая-то связь, об этом Эндрю не догадывался. Сейчас, стоя в темноте над гнилым пирсом, он чувствовал, как в голове складывается новая тайна, которую нужно будет разгадать. — Я никому не скажу, — произнёс Эндрю, пряча свёрток за пазуху. — Знаю. — Кевин снова натянул капюшон, становясь тенью среди теней. — Иди. У тебя две минуты, чтобы убрать второго стрелка. Скажи принцу... Что гнев Ареса не проклятие, если научиться им владеть. Эндрю кивнул, не зная, что ещё можно сказать. Когда он поднял глаза, Кевина уже не было. Только ветер шуршал в пустоте, и где-то вдали кричала чайка.Он не позволил себе зацикливаться на этом, сейчас было дело. Эндрю скользнул к пирсу, пересёк его за несколько бесшумных шагов и поднялся по каменной лестнице, прилепленной к внешней стене башни. Руки цеплялись за выступы, ноги находили опору. Он двигался как зверь, как тень, и в этом движении не было ничего человеческого, только расчёт, точность. Первый стрелок сидел на своём месте, спиной к лестнице. Эндрю ударил быстро, его нож вошёл в шею ровно настолько, чтобы яд начал действовать, но не убил. Тело обмякло, не издав ни звука. Эндрю опустил его на камни и двинулся дальше, туда, где, по словам Кевина, прятался второй. Он нашёл его в маленькой комнатушке под самой крышей. Человек сидел на корточках, привалясь к стене, и клевал носом. Арбалет стоял рядом, взведённый. Эндрю убрал его бесшумно, а затем повторил свой приём. Ровно две минуты. Он выглянул в узкое окно и увидел, как внизу, у ворот порта, мелькнули две фигуры. Натаниэль и Джереми. Они двигались быстро, уверенно, и в этот момент где-то в груди Эндрю что-то сжалось от волнения. Он подал сигнал. Два коротких удара ножом о камень. Там, внизу, его услышали.

***

Они прошли ворота, когда стража уже разошлась на обед. Четверо оставшихся, двое у входа, двое у сходней - не представляли серьёзной угрозы, если действовать быстро. Натаниэль чувствовал, как внутри разгорается холодное, ясное пламя, то самое, которое всегда приходило перед боем. Не безумие гнева, не проклятие, а расчёт и желание жить. Джереми шёл рядом, чуть впереди, и его спокойствие передавалось, как тепло от костра. Натаниэль видел, как воин арены сканирует пространство, как его рука лежит на рукояти меча, расслабленная и готовая. Они не говорили, не нужны были слова. Всё случилось быстрее, чем он ожидал. Двое у ворот пали первыми. Джереми убрал одного, Натаниэль второго. Ножи вошли точно в цель, яд сделал своё дело, тела рухнули беззвучно. Натаниэль поймал себя на мысли, что даже не вздрогнул. Что это стало частью его, как дыхание, как биение сердца. У сходней оказалось сложнее. Третий стражник успел вскрикнуть, прежде чем Натаниэль добрался до него, и четвёртый, услышав шум, обернулся, выхватывая меч. Джереми встретил его ударом, сталь зазвенела, и этот звук разлетелся над портом, как крик. Натаниэль метнулся вперёд, нырнул под занесённый клинок, всадил нож в бок противника. Тот захрипел, оседая, и Джереми добил его коротким точным ударом. — На корабль! — выдохнул Натаниэль, и они побежали по сходням, скользким от соли и крови. Трюм встретил их запахом сырости и страха. Натаниэль спустился первым, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Внутри было темно, только узкие полосы света пробивались сквозь палубные щели. Он различал ящики, тюки, клетки. В одной из них, в дальней части трюма, был светлый силуэт. Он рванул туда, не чуя ног. Замок на клетке оказался простым. Натаниэль сбил его ударом рукояти ножа и распахнул дверцу. Элоди лежала на соломе, свернувшись калачиком, и лицо её было белым, как полотно. Он коснулся её щеки: она была холодная, но живая. Дышала, но была без сознания. — Жан будет ждать, — прошептал он, подхватывая её на руки. Элоди была слишком лёгкой, и от этого всё переворачивалось внутри. Он уже повернулся к выходу, когда услышал крик Джереми: — Сзади! Натаниэль обернулся, понимая, что не успеет выхватить клинок. Но Эндрю уже был здесь. Он спрыгнул в трюм, как хищник, метнулся между ними и врагом, и сталь его меча встретила сталь противника с таким звоном, что заложило уши. Он видел, как они сражаются: Эндрю и тот, кого они пропустили. Ещё один стражник, тот самый, который прятался среди ящиков. Эндрю двигался не так, как на арене: там он был жесток, быстр и неумолим. Здесь он защищал Натаниэля. Клинки скрежетали, искры летели в темноте. Натаниэль прижимал к себе бесчувственную Элоди и не мог помочь, не мог встать рядом. От этого бессилия поднималась волна ярости древней, проклятой, готовой вырваться наружу. Эндрю перехватил удар, затем блокировал, ушёл в сторону, и Натаниэль увидел, как лезвие вражеского меча скользнуло по его предплечью. Кровь брызнула, алая, яркая, и Эндрю даже не поморщился. Он сжал зубы, сделал выпад, и его клинок вошёл в горло противника. Тот рухнул, захлёбываясь, а Эндрю замер на секунду, переводя дыхание, и повернулся к Натаниэлю. В его глазах горел тот же холодный огонь, что и в груди Натаниэля. — Идём, — сказал он, и голос его был ровным, только чуть хрипловатым. Натаниэль кивнул, и они вышли на палубу, где Джереми уже добивал последнего из тех, кто успел подняться на корабль. — Уходим, — бросил Джереми, вытирая меч о тунику убитого. — У нас минута, не больше. Они сбежали по сходням, ныряя в тени складов, и Натаниэль чувствовал, как кровь пульсирует в висках, как руки, держащие Элоди, начинают дрожать.Сет встретил их у входа в туннель, молча кивнул, пропуская вперёд, и они пошли, пробираясь сквозь узкий лаз, который казался теперь единственным безопасным местом в мире.Только когда они выбрались в кузницу Гортензия, когда дверь за ними закрылась, Натаниэль позволил себе выдохнуть.

***

Рана на предплечье саднила, кровь сочилась сквозь ткань, но он не обращал на это внимания. Всё его внимание было приковано к Натаниэлю и к тому, как он нёс девушку, как бережно опустил её на лавку в лазарете, как коснулся её лба, проверяя, жива ли. — Жан! — крикнул Натаниэль, и голос его сорвался на что-то, похожее на мольбу. Жан появился из тени, как призрак, как тот, кто не спал всё это время, ожидая. Он подбежал к сестре, упал на колени, и лицо его, всегда такое сдержанное, вдруг стало открытым, уязвимым, человеческим. — Элоди, — прошептал он, касаясь её щеки. — Элоди, пожалуйста, очнись! Эндрю отвернулся, потому что смотреть на это было слишком. Слишком лично и больно. Он отошёл к стене, прислонился к ней спиной, чувствуя, как холод камня пробирается сквозь одежду, и впервые за долгое время позволил себе закрыть глаза. Рядом кто-то остановился. Эндрю не нужно было смотреть, чтобы знать, кто это. — Ты ранен, — голос Натаниэля был тихим, почти неслышным. — Царапина. — Дай посмотрю. Эндрю открыл глаза и встретился с ним взглядом. Натаниэль стоял в двух шагах, и в его глазах было что-то, отчего внутри всё сжималось. Не жалость или благодарность. Он смотрел на Эндрю так бережно и притягательно, что тот попытался отвести взгляд, так как перехватило дыхание. — Я сказал: царапина. — Я видел, как ты прикрыл меня. — Натаниэль сделал шаг, и Эндрю не отступил. — Ты мог погибнуть. — Но не погиб. — Не в этом дело. — А в чём? Натаниэль смотрел на него долго, так долго, что Эндрю начал различать в его глазах отражение собственной боли. Может быть, того, что он принимал за боль. — В том, что ты для меня теперь не просто гладиатор, — сказал наконец Натаниэль. — Я не знаю, что с этим делать. Эндрю молчал. Он знал: нужно ответить резко, язвительно. То, что вернёт их на привычные позиции, где всё понятно, где нет места этой странной пугающей близости. Но слова не шли. — Привыкай, — сказал он вместо этого. Натаниэль усмехнулся коротко, безрадостно, но в этой усмешке была искренность. Эндрю вдруг стало легче. — Иди к Эрику. Пусть перевяжет. А потом... потом будет много дел. Он уже повернулся, чтобы уйти, когда Эндрю остановил его. — Нил. — Что? — Тот, кто предупредил нас о втором стрелке... — Эндрю помедлил, чувствуя, как внутри всё сжимается. Он обещал Кевину молчать. Но он должен был понять, что связывает этих двоих. — Ты знаешь, кто это мог быть? — Нет. — ответил он, и голос его был слишком ровным. — Я понятия не имею. Он ушёл, и Эндрю остался стоять, глядя ему вслед. Впервые за долгое время он пожалел, что не умеет читать чужие мысли. Потому что то, что он прочитал в глазах Натаниэля, когда тот услышал о неизвестном помощнике, было слишком похоже на надежду. А надежда в их мире была опаснее любого яда. Он коснулся свёртка, спрятанного за пазухой. Там была тайна, которую он должен был разгадать. Когда всё уляжется, когда раны затянутся, когда он поймёт, что именно связывало проклятого принца Рима и человека, который когда-то учил его держать меч. Эрик подошёл к нему с бинтами и мазями. Эндрю позволил себе расслабиться настолько, насколько это было возможно в месте, где каждый звук мог оказаться последним. Где-то в лазарете Жан плакал, прижимая к себе очнувшуюся сестру, и этот звук напоминал треск ломающегося весеннего льда. Громко, больно, неизбежно. Эндрю сидел, сжимая в руке окровавленный клинок, и думал о том, что сегодня они перешли ещё одну грань. Было приятно и страшно одновременно. Теперь назад дороги не было. Натаниэль вышел в коридор, чувствуя, как ноги подкашиваются, а перед глазами всё плывёт. Усталость накатила внезапно, смывая остатки адреналина, и он прислонился к стене, закрывая глаза. В голове крутились обрывки сражения: клинки, кровь, лицо Элоди, белое как полотно. Лицо Эндрю, когда он прыгнул под удар, когда закрыл его собой, когда не отступил. «Ты мне нужен живой.» Он сказал это перед боем, не думая, не рассчитывая, просто потому, что не мог не сказать. Теперь эти слова висели между ними как недосказанная клятва, как обещание, которого никто не давал. Но кто-то ещё был там, в порту. Кто-то, кто знал о втором стрелке. Этот человек хотел, чтобы они выжили. Натаниэль открыл глаза и посмотрел в темноту коридора, чувствуя, как в груди разгорается странное, давно забытое чувство, похожее на надежду и страх. Он не знал, кто это был. Не знал, почему этот человек помог им и чего он хотел взамен. Но в глубине души, в том тёмном месте, где прятались все его проклятия и страхи, рождалась мысль, от которой хотелось закричать. А что, если это Кевин? Он отогнал её, как только она появилась. Кевин был мёртв. Он сам убил его. Натан сказал, что это сделал он, Натаниэль, в припадке безумия. И он верил. Не мог не верить, ведь помнил и кровь на своих руках, и гнев, который поднимался изнутри и не знал пощады. Но что, если Натан солгал? Что, если он солгал, как лгал всегда, и Кевин... Натаниэль резко выдохнул, заставляя себя успокоиться. Не сейчас, когда Элоди только что вернули, когда раны ещё не затянулись, когда Рико, узнав о провале, придёт в ярость. Он пойдёт по этому следу позже. Когда сможет думать, не чувствуя, как земля уходит из-под ног. А сейчас он должен был вернуться в лазарет. Увидеть, как Жан обнимает сестру. Увидеть, как Эндрю сжимает в руке свёрток, который, кажется, появился у него после боя. Увидеть и понять, что война, которую он начал, только начинается. Натаниэль оттолкнулся от стены и пошёл обратно туда, где горел свет; где кто-то плакал; где кто-то был жив. Туда, где его ждали и где, возможно, ждал ответ на вопрос, который он боялся задать даже самому себе.

***

Лазарет медленно наполнялся звуками возвращающейся жизни. Где-то за стеной капала вода, размеренно, успокаивающе, и этот звук смешивался с тихим плачем Жана, не желавшего отпускать сестру. Элоди пришла в себя несколько минут назад. Она распахнула глаза, мутные, испуганные, и первое, что увидела, было лицо брата. Она не плакала. Только смотрела, будто проверяла, не сон ли это, и её тонкие пальцы вцепились в его тунику с такой силой, будто он был её единственной связью с этим миром. — Жан. Я знала, что ты придёшь, — прошептала она, и голос её был слабым, почти невесомым, но в нём звучало столько, что у Жана перехватило дыхание. — Я здесь, — ответил он, прижимаясь губами к её лбу. — Ты в безопасности. Никто тебя больше не тронет. Элоди кивнула, и веки её потяжелели. Снадобья, которыми её накачали на корабле, всё ещё держали сознание в плену, но она боролась, не хотела отпускать этот миг, когда брат был рядом, живой, настоящий. — Не уходи. — Никогда, — пообещал Жан, и в этом обещании было всё: и боль прошлых лет, и вина, которую он носил в себе, и надежда, которой он не смел верить до сегодняшнего дня. Эрик бесшумно появился из-за спины, поставил на столик у койки отвар, пахнущий мятой и чем-то горьким, и так же бесшумно исчез, оставляя их наедине. В дверях он столкнулся с Натаниэлем, который вошёл так тихо, что даже воздух не дрогнул. Натаниэль замер на пороге, глядя на них. В свете масляной лампы его лицо казалось вырезанным из старого пергамента, бледное, измождённое, но глаза... В глазах было живое и настоящее. Жан не видел этого уже очень давно. Это был тот самый Нил, которого он оплакивал, пытался вернуть словами и ультиматумами. — Она спит? — спросил Натаниэль тихо, делая шаг в комнату. Жан покачал головой, не отрывая взгляда от сестры. — Почти. Она держится. Натаниэль подошёл ближе, остановился в изножье койки. Элоди, почувствовав чужое присутствие, вздрогнула, и Жан погладил её по плечу, успокаивая. — Это друг, — сказал он мягко. — Это он принёс тебя сюда. Он спас тебя. Элоди медленно повернула голову, и её глаза, такие же как у брата, встретились с глазами Натаниэля. В них не было страха. Только усталое, бесконечное удивление человека, который слишком долго провёл в темноте и теперь не верил, что свет может быть настоящим. — Спасибо, — прошептала она, и эти два слова прозвучали так, будто в них уместилась целая жизнь Натаниэль хотел ответить, но голос не слушался. Он только кивнул, коротко, резко, и отвернулся, чтобы она не увидела, как дрожат его губы. Потому что смотреть на неё, на эту девушку, которую он когда-то спас, чтобы использовать, которой потом пожертвовал, не думая, не видя в ней человека, было невыносимо. Жан был прав. Он был прав во всём. Элоди продержалась ещё несколько минут, но сон, тяжёлый, целебный, взял своё. Её пальцы разжались, дыхание стало ровнее, и Жан, убедившись, что она просто спит, медленно поднялся с колен. Он стоял напротив Натаниэля, и между ними было расстояние в несколько шагов, которое казалось больше, чем пропасть. — Ты сдержал слово, — сказал Жан. Его голос звучал ровно, но в этой ровности слышалась благодарность и боль. — Я обещал, — ответил Натаниэль. — Я не мог не сдержать. — Ты мог сделать так, как хотел Рико. Мог оставить её там, сказав, что не успел, что опоздал. Никто бы не узнал. — Я узнал бы, — выдохнул Натаниэль, и в этом выдохе было столько чувств, что Жан отвёл взгляд. — Я не хочу больше быть тем, кого ты ненавидишь. — Я тебя не ненавижу, — сказал Жан, и в голосе его впервые за долгое время не было защиты. — Я ненавидел то, во что мы превратились. Натаниэль смотрел на него, и в глазах его плескалось что-то похожее на страх. Не тот страх, который он испытывал перед отцом, не животный ужас перед ритуалами в храме, а что-то другое, более страшное. Страх быть отвергнутым. Он боялся, что единственный человек, который держал его на этом свете, сейчас развернётся и уйдёт, и тогда не останется ничего. — Я не знаю, как быть другим, — сказал он, и голос его сел. — Я не знаю, как перестать использовать людей, как перестать видеть в них оружие или заложников. Я пытался... Но каждый раз, когда я думал, что поступаю правильно, оказывалось, что я снова всё испортил. — Я знаю. — Жан сделал ещё шаг, и теперь их разделяла только тонкая полоска воздуха. — Но сегодня ты поступил иначе. Сегодня ты рисковал жизнью не ради выгоды, не ради контроля. Ты рисковал, потому что я попросил. Потому что обещал. — Я боялся, что не успею. Что Рико убьёт её, пока мы доберёмся. Что я опоздаю, как опоздал... тогда, с Кевином. Жан почувствовал, как напряглось тело Натаниэля, как сжались его пальцы на краю стола. Он знал, что Натан внушил сыну, что Кевина убил он сам в припадке гнева. Знал, что эта ложь стала одним из самых глубоких шрамов на душе Натаниэля. — Ты не убивал Кевина. — сказал Жан. — Кевин был... Он был сильным. Он бы не дал себя убить, и ты бы не смог. Не в том состоянии, не тогда. Натаниэль поднял глаза, и в них плескалось столько боли, столько надежды, столько отчаянного желания верить, что у Жана сжалось сердце. — Откуда ты знаешь? — Потому что я знаю тебя, — ответил Жан. — Я знаю твою ярость и что она делает с тобой. Но даже в самой тьме ты не перестаёшь быть собой. Ты борешься и держишься. Если бы ты убил его, ты бы не выжил после этого. Ты бы позволил отцу сломать тебя окончательно. Но ты здесь и пытаешься стать лучше. Натаниэль смотрел на него долгим, тяжёлым взглядом, и вдруг плечи его дрогнули, и он сделал шаг, и ещё один, и оказался так близко, что Жан чувствовал тепло его тела, слышал его дыхание, прерывистое, неровное. — Жан, — выдохнул он, и в этом имени было всё, что он не умел говорить, не смел, не знал как. Жан смотрел на него, и в глазах его, всегда таких сдержанных, всегда таких спокойных, вдруг вспыхнула нежность. Натаниэль почувствовал, как перехватило дыхание. — Глупый мальчишка, — сказал Жан. — Ты всегда был дураком, который не умел просить о помощи. — А ты всегда был тем, кто не умел отказывать, — ответил Натаниэль, и в уголках его губ дрогнула тень улыбки. Первой настоящей улыбки за долгие месяцы. Жан не выдержал первым. Он шагнул вперёд, и его руки обхватили Натаниэля, прижали к себе так крепко, будто он боялся, что тот исчезнет, растворится в воздухе, как призрак. Натаниэль замер на мгновение, не веря, не смея ответить, а потом его руки поднялись, пальцы вцепились в ткань туники на спине Жана, и он уткнулся лицом в его плечо, чувствуя, как что-то внутри, что было сжато в тугой узел долгие годы, начинает разжиматься. — Прости меня, — прошептал он, и голос его сорвался. — За то, что использовал тебя и не смог защитить. — Я уже простил, — ответил Жан, и его рука скользнула по спине Натаниэля, успокаивая, согревая, возвращая к жизни. — Я простил тебя ещё тогда, в храме, когда ты выбрал меня. Когда ты сломал цепи и убил их, чтобы спасти. Я простил, потому что понял: ты не монстр. Ты тот, кто потерял себя, но всё ещё ищет дорогу назад. Натаниэль поднял голову, и их взгляды встретились. В глазах Жана не было ничего, кроме правды. Правды, которую Натаниэль боялся принять, потому что она делала его уязвимым. Потому что она означала, что он не один. — Я боюсь, что однажды проснусь и пойму, что стал им. Что стал таким же, как отец. Тогда я не смогу остановиться. — Не станешь, — ответил Жан. — Потому что я не позволю. Потому что теперь у тебя есть мы. Я, Элоди, Эндрю и Джереми. Ты больше не один, Нил. Натаниэль смотрел на него, и в глазах его что-то менялось. Тьма, которая жила в них так долго, отступала, уступая место отчаянному стремлению держаться ради своих близких людей. — Жан... — прошептал он, и его рука скользнула по щеке Жана, задержалась на скуле и коснулась губ. Жан не отстранился. Он замер, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле и как кровь стучит в висках. Он ждал этого момента слишком долго, чтобы отступить сейчас. — Я думал, что противен тебе... — сказал Натаниэль, и его палец скользнул по губам Жана, едва касаясь. — Нет... — ответил Жан хриплым голосом. — Но я презирал себя за то, что позволил тебе думать так. За то‌, что не сказал раньше. — Что не сказал? Жан смотрел на него, и в его глазах горели преданность, уважение и желание быть рядом. — Что ты для меня не просто хозяин, — сказал Жан, и эти слова, которые он носил в себе годами, упали между ними. — Когда я хотел уйти, я не мог, потому что без тебя... я бы не знал, зачем просыпаться по утрам. Натаниэль замер, не дыша, не веря. В груди что-то оборвалось и снова забилось, как пойманная птица. — Ты моя семья, Натаниэль. Тот, кто останется, даже когда всё рухнет, — добавил Жан тихо, и в его голосе не было горечи, только спокойная, выстраданная правда. Натаниэль смотрел на него, и во взгляде было то, что он похоронил в себе. Он знал, что между ними никогда не будет той любви, о которой пишут в свитках, которую воспевают поэты. Слишком много боли, крови, слишком много того, что они делали друг с другом и друг для друга, чтобы это называлось простым словом. Но то, что было сейчас, стало несокрушимым. Несмотря на то, что было в храме. Оно выдержало годы, когда они оба притворялись, что ничего не чувствуют. — Я не умею быть семьёй, — сказал Натаниэль, и его пальцы скользнули в волосы Жана, замерли там, не сжимая, просто касаясь. — А я умею? — Жан усмехнулся, и в этой усмешке была усталость и что-то очень тёплое. — Моя семья - это Элоди и ты. Потому что ты выбрал меня, когда мог выбрать кого угодно. Ты не бросил меня даже тогда, когда я говорил, что ненавижу тебя. Натаниэль кивнул, и его рука легла на затылок Жана, мягко, без напора. Он смотрел на его губы, на скулы, на глаза, в которых не было ничего, кроме усталого принятия. Он понял, что хочет не страсти. Он хотел закрыть эту пропасть, которая разверзлась между ними, когда Жан сказал, что его прикосновение пахнет кровью. Ему хотелось стереть это. — Можно? — спросил он, и голос его был тихим, почти неслышным. Жан не ответил. Он просто склонил голову настолько, чтобы их губы встретились. Поцелуй был не тем, что случается между любовниками. Не жадным, не требовательным, не тем поцелуем, который сметает всё на своём пути. Он был тёплым, спокойным, знакомым - как дыхание; как тепло рук, которые держат, когда мир рушится. Губы Жана пахли травами, которыми Эрик поил его, и горьким привкусом верности и боли. Натаниэль не углублял поцелуй. Он просто держал его лицо в ладонях, чувствуя, как под пальцами бьётся жилка на шее; как Жан медленно выдыхает, расслабляясь; как напряжение отпускает его. Это было обещание: они не сломаются, что бы ни случилось дальше. Когда они отстранились, Жан не убрал руки. Он смотрел на Натаниэля, и в его глазах не было тумана, там было ясное, спокойное тепло. — Я скучал по этому, — сказал он просто. — Не по тому, что мы делали в постели. По тому, что можно просто... быть рядом и не бояться. Натаниэль прижался лбом к его лбу, чувствуя, как усталость наваливается, смывая остатки адреналина. — Я тоже скучал по тебе. — признался он. Они стояли так в тишине лазарета: где мирно спала Элоди; где пахло травами и кровью; где только что затянулась ещё одна рана; где начиналось доверие. За стеной послышались шаги, но никто не вошёл. Кто-то очень умный решил, что им нужно время. — Что теперь? — спросил Жан, не отпуская Натаниэля. — Теперь... — Натаниэль вздохнул, чувствуя, как возвращается холодная ясность, которая всегда помогала ему выживать. — Теперь мы готовимся к войне. Рико не простит нам сегодняшнего, он будет искать способ ударить. — Мы справимся. — сказал Жан, и в голосе его звучала уверенность. Натаниэль кивнул, и в глазах его снова зажёгся тот самый огонь, который делал его опасным. Но теперь в этом огне было не только желание выжить. В нём было то, ради чего стоило жить. Они отступили на шаг, но руки их ещё касались, пальцы переплетались, как корни двух деревьев, выросших слишком близко, чтобы существовать порознь. — Завтра будет новый день. Мы начнём всё сначала. Но сегодня... сегодня я хочу побыть здесь. Жан кивнул, и они вместе опустились на лавку рядом с койкой Элоди. Натаниэль прислонился к плечу Жана, чувствуя, как усталость наваливается, смывая остатки адреналина. Жан обнял его, прижимая к себе, и в этом жесте было столько спокойной, уверенной силы, что Натаниэль позволил себе закрыть глаза. — Отдыхай, — сказал Жан тихо. — Я посторожу. — Знаю, — ответил Натаниэль, и в голосе его звучало доверие, которого он не давал никому, кроме этого человека. Они сидели в тишине, вдвоём против всего мира, впервые за долгое время Натаниэль чувствовал, что может дышать. Где-то в коридоре затихли шаги, погасли факелы, и лазарет погрузился в полумрак, где тени танцевали на стенах, где пахло надеждой и начинающейся жизнью. А в углу, на лавке, двое мужчин сидели, прижавшись друг к другу, и в этом молчании было больше смысла, чем в любых словах. Они выжили, и это было только начало.