Пылающая диадема

Лазарет пах так, как, наверное, пахнут сны, если их можно было разлить по склянкам и расставить на деревянных полках. Мята, полынь, какие-то смолы, от которых сладко щипало в носу, и еще что-то терпкое, почти неуловимое, отчего хотелось дышать глубже. Никки лежал на узкой койке, застеленной чистым льном, и таращился в потолок, пытаясь понять, жив он вообще или это такое изощренное посмертие. Нога горела огнем, но огонь был какой-то правильный, лечебный. Не тот дикий пожар, который рвал его плоть, когда болт вошел в бедро. Кто-то очень умелый поработал над раной, пока Никки плавал в беспамятстве. — Очнулся? — голос раздался слева, и Никки дернулся, чуть не свалившись с койки. У стола, заваленного травами и инструментами, стоял человек. Высокий, темноволосый, с лицом, которое, наверное, никогда не улыбалось. Ну или улыбалось так давно, что успело забыть, как это делается. Он что-то растирал в ступке размеренно, сосредоточенно, даже не глядя на пациента. — Я... жив? — Никки сглотнул, голос оказался хриплым. — Вопрос спорный, — не поднимая глаз, ответил лекарь. — Судя по тому, как ты орал, когда я вытаскивал болт, живучести в тебе больше, чем мозгов. Но для здешних мест это, наверное, нормально. Никки моргнул, он привык, что в последнее время с ним разговаривают с ненавистью или со страхом. — Ты лекарь? — спросил Никки, пытаясь приподняться на локтях. Нога тут же отозвалась вспышкой боли, и он зашипел, падая обратно. — Я Эрик, и если ты сейчас же не перестанешь дергаться, я тебя усыплю насовсем. Никки замер, не от страха, а от чего-то другого. Глаза у этого Эрика были очень красивые. Они смотрели на Никки так, будто видели его насквозь. — Ты всегда такой грубый с пациентами? — выпалил Никки, прежде чем успел подумать. — Или мне просто повезло? Эрик вернулся к растиранию трав. — Обычно пациенты либо молчат, либо кричат. Ты первый, кто решил, что лазарет подходящее место для светской беседы. — А что, есть правила? — Никки улыбнулся, улыбка вышла кривоватой, потому что губы пересохли и трескались, но он старался. — «В лазарете не разговаривать, только страдать молча»? Эрик замер на секунду, затем продолжил растирать. Никки готов был поклясться, что уголок губ лекаря дрогнул. — Ты всегда такой... — Эрик запнулся, подбирая слово. — Обаятельный? Красивый? — подсказал Никки. — Беспокойный, — закончил Эрик. — Только когда рядом красивые люди, — ляпнул Никки и тут же почувствовал, как уши начинают гореть. Да что ж такое! Он вообще это контролировать не мог. Стоило сказать что-то чуть более откровенное, чем следовало, и уши выдавали его с головой. Эрик снова поднял глаза, на этот раз в них мелькнуло легкое недоумение, смешанное с чем-то, отдаленно напоминающим любопытство. — У тебя температура, — сказал он ровно. — Поэтому ты несёшь бред. — Это не бред, это честность. Я вообще честный. Брат говорил, это до добра не доведет... — пробормотал Никки, чувствуя, как веки тяжелеют. Травы, которыми пахло в лазарете, явно были не только для аромата. Что-то тягучее, успокаивающее растекалось по телу, заставляя мышцы расслабляться, а мысли путаться. — Твой брат был прав, — тихо сказал Эрик. Никки уже проваливался в сон, но успел улыбнуться. — А ты красивый, когда не злишься... Хотя когда злишься, наверное, тоже... Просто я пока не видел... Он отключился, а Эрик стоял над ним несколько долгих секунд, глядя на это бледное, измученное лицо с дурацкой улыбкой, застывшей на губах. Потом покачал головой и накрыл его одеялом. — Идиот, — сказал он вслух. Но одеяло поправил и обеспокоенно посмотрел на него. Через несколько часов Никки проснулся во второй раз от того, что кто-то очень аккуратно, почти невесомо касался его ноги. Он приоткрыл глаз. Эрик сидел рядом на табурете и менял повязку. Пальцы двигались быстро, уверенно, без лишних движений. Было видно, что человек знает свое дело. — Ты опять здесь, — прошептал Никки. — Я здесь работаю, — не отрываясь от дела, ответил Эрик. — В отличие от некоторых, кто валяется и пристает к персоналу. — Я не пристаю. — Никки попытался изобразить обиду, но вышло плохо. — Я просто... проявляю дружелюбие. Ты вообще умеешь дружить? — Нет. — А с кем-то... ну, не дружить, а просто... — Никки замялся, подбирая слово. — Разговаривать? Ты с кем-то разговариваешь? — С травами, — Эрик бросил быстрый взгляд на полки. — Они не спорят и не задают дурацких вопросов. — А если я буду задавать умные? — Сомневаюсь. Никки фыркнул и тут же поморщился от боли в ноге. — Больно! — Я предупреждал, не смейся. — Не могу. — Никки уставился на него. Эрик сменил повязку и теперь смазывал края раны какой-то мазью, от которой щипало, но потом становилось легче. — Ты вообще когда-нибудь смеешься? — Когда есть повод. — А если я расскажу анекдот? — Ты знаешь анекдоты? — Конечно! — Никки приподнялся, забыв о боли. — Вот, слушай. Встречаются два гладиатора в лудусе. Один говорит: «Меня вчера выпустили на арену против льва». Второй спрашивает: «И как?» Первый отвечает: «Лев теперь заикается». — Никки замолчал, ожидая реакции. Эрик замер и приподнял бровь, затем молча посмотрел на него. — Это ужасно, — сказал он наконец. — Правда? — Никки расстроился. — А мне нравится... — Я не про анекдот. Я про то, что ты его рассказал. — Почему? — Потому что ты вчера чуть не умер. У тебя нога прострелена насквозь. Ты в подземелье, кишащем врагами. А ты рассказываешь анекдоты. Ты вообще понимаешь, где находишься? Никки помолчал и грустно улыбнулся. Потом пожал плечами настолько, насколько это было возможно лёжа. — Понимаю, — голос его стал тише, но не потерял той странной теплоты, которая, казалось, была в нём всегда. — Я в римском аду, с гладиаторами, интригами и людьми, которые хотят меня убить. Мой брат раб, а лучшая подруга в бегах. Моя мачеха... ну, про неё вообще молчу. Но если я перестану шутить, я сломаюсь. Понимаешь? Смех - это единственное, что у меня осталось. Ну, кроме дурацкой привычки лезть туда, куда не просят. Эрик смотрел на него долго. Так долго, что Никки занервничал. — Ты действительно идиот, — сказал наконец Эрик. — Знаю. — Опасный идиот. — Спасибо, что утешил. — Но... — Эрик запнулся и отвёл взгляд. Потом снова посмотрел на Никки. — Твой смех... Он заразительный. Это опасно и одновременно очень красиво. Никки моргнул и затем улыбнулся широко, искренне. — Это комплимент, да? — спросил он с надеждой. — Нет, — сухо ответил Эрик, но, когда он встал, чтобы отойти к столу, Никки готов был поклясться, что тот улыбнулся. — Эрик, — позвал он, когда лекарь уже взялся за новую склянку. — Что? — Спасибо, что не дал умереть. Эрик не обернулся. — Я лекарь, это моя работа. — Нет, — тихо сказал Никки. — Ты мог дать мне умереть. Сказать, что не успел, что рана слишком тяжёлая. Никто бы не проверил, но ты не дал. Спасибо. В лазарете повисла тишина. Только травы шуршали на полках, только где-то далеко капала вода. Эрик стоял спиной, и Никки не видел его лица. — Отдыхай, — сказал наконец Эрик. — Завтра будет больно. — Завтра всегда больно, — заметил Никки. — Но сегодня ты был рядом, и это уже хорошо. Эрик ничего не ответил. Однако через час, когда он подошёл проверить повязку, пальцы его были чуть мягче, чем раньше.

***

Эндрю вошёл в лазарет без стука. Он вообще никогда не стучался, считая это излишним. Если дверь закрыта, значит, либо там кто-то умирает, либо кто-то прячется. И то, и другое не требует вежливости. Никки сидел на койке, опираясь спиной о стену, и жевал кусок хлеба, который, судя по запаху, украл у кого-то из охраны. Увидев брата, он засветился так, будто Эндрю был не мрачным типом в окровавленной тунике, а самим императором, явившимся вручать награду. — Эндрю! — воскликнул Никки, поперхнувшись хлебом. — Ты жив! Я думал, тебя убили! Или заперли! Или... — Заткнись, как нога? — Беззлобно произнес Эндрю, присаживаясь на табурет, на котором ещё недавно сидел Эрик. Табурет хранил тепло, и Эндрю это заметил, но комментировать не стал. — Болит, — честно признался Никки. — Но лекарь сказал, что жить буду. Он вообще классный, этот Эрик. Ты его знаешь? Он всегда такой молчаливый или это я его так раздражаю? — Ты всех раздражаешь, — Эндрю скрестил руки на груди. — Это твой талант. — А вот и нет! — Обидчиво выпятив губу, возмутился Никки. — Бетси говорила, что я очаровательный. — Бетси слишком добрая. — А ты слишком злой. — А ты слишком живучий. — Помолчав, добавил Эндрю. — Рассказывай. Никки тяжело вздохнул, улыбка сползла с его лица, уступив место выражению, которое появляется у людей, вспоминающих нечто тяжёлое. Он положил хлеб, вытер руки краешком одеяла. — С чего начать? — С самого начала. Как ты вообще здесь оказался, идиот? — Ну... — Почесывая затылок, задумался Никки. — После того, как ты... ну, после того, как все решили, что ты умер, я сперва не поверил. Никто не поверил, Бетси плакала три дня, Аарон закрылся в своей комнате и не выходил, даже когда мать... когда Тильда велела ему выйти. — Я знаю, продолжай, — спокойно произнёс Эндрю. — Рене первая заметила следы. Она вообще всё замечает. Говорила, что увидела какой-то странный корабль в порту за день до твоего... исчезновения. Там были люди в чёрном, с теми же символами, какие позже появились у тех, кто искал улики в твоей комнате. Она стала искать информацию, а Тильда... поняла. Послала людей за ней. Бетси успела её предупредить. Сейчас Рене скрывается. Никто не знает, где именно, но я чувствую, что она жива. Эндрю молчал, его лицо было непроницаемым, но внутри, где-то глубоко, что-то сжалось в тугой узел. Его Рене, которая дралась за хлеб в переулке, когда он нашёл её. Которая стала ему ближе, чем родная мать. Которая сейчас где-то там, одна, без защиты. — Что с Аароном? — спросил он. Голос звучал ровно, но Никки знал брата слишком хорошо, чтобы не услышать в этом ровном тоне боль. — Аарон... — Никки покачал головой. — Он изменился, Эндрю. После того, как ты исчез, он перестал разговаривать с матерью. Она приходит к нему, что-то говорит, приказывает, угрожает, а он молчит. Просто смотрит сквозь неё, как будто её нет. Бетси говорит, что он винит себя за то, что не пошёл с тобой и остался. — Он марионетка матери, — жёстко сказал Эндрю. — Что бы он сделал? — Не знаю. — Никки пожал плечами. — Но он себя не простил, иногда мне кажется, что он ненавидит Тильду сильнее, чем мы с тобой. Потому что она сделала его своим оружием против тебя, а он позволил. — Он не позволял. — Эндрю сжал челюсти. — Им манипулировали с пелёнок. Он не знал другого. — Знаю. — Никки вздохнул. — Но он-то думает иначе, и это его убивает. Они помолчали, где-то в коридоре послышались шаги, но затихли, не дойдя до двери. — А Тильда? — спросил Эндрю. — Что она сделала? — Объявила тебя предателем, — тихо сказал Никки. — Сказала, что ты пытался убить Аарона, чтобы стать единственным наследником престола. Что заговор раскрыли, а ты сбежал. Бетси пыталась спорить, собрала совет, говорила, что это ложь, что Тильда всё подстроила. Теперь при дворе два лагеря. Одни верят Тильде, другие Бетси. А посередине Аарон сидит и молчит. Потому что если он заговорит, если скажет правду, мать его уничтожит. А если промолчит, он уничтожит себя сам. Эндрю закрыл глаза, на секунду, всего на секунду. Когда он открыл их, в них не было ничего, кроме стали. — Я вернусь туда, — сказал он. — Когда всё это кончится, тогда Тильда заплатит. — Я знаю, — Никки вдруг улыбнулся той самой дурацкой, солнечной улыбкой, которая всегда бесила Эндрю, но на самом деле была единственным светом в их тёмном детстве. — Поэтому я и пришёл, чтобы помочь тебе вернуться. — Ты пришёл и чуть не сдох. — Но не сдох же! — Никки развёл руками. — А всё потому, что ты меня спас. Как в детстве, помнишь? Когда я упал с той скалы, а ты меня вытащил. — Помню, — неохотно признал Эндрю. — Ты орал так, что лес проснулся. — Я не орал, я звал на помощь! — Возмутился Никки. — Кстати, а что там с тем человеком в порту? Который направил в лудус. Ты его знаешь? — Что за человек? — Высокий, темноволосый. С акцентом, как у нас, глаза такие... пустые. Будто он уже всё видел и ничто его не трогает. Он сказал, что знает, кого я ищу. Что ты жив и служишь какому-то принцу. Сказал идти в лудус «Пурпурный щит». И ещё попросил передать тебе: «Скажи ему, что долг ещё не оплачен. И что живой - это не всегда хорошо». Эндрю молчал слишком напряжённо. — Ты знаешь его, — догадался Никки. — Кто это? — Не важно, — отрезал Эндрю. — Забудь о нём. Если встретишь снова - беги, не оглядываясь. — Но... — Никки, — голос Эндрю стал тихим, но в этой тишине звенела такая сталь, что Никки замолчал. — Ты мне веришь? — Верю. — Тогда послушай меня внимательно и сделай, как я сказал. Никки кивнул и затем, помолчав, спросил: — А тот принц Нил. Он нормальный? Не убьёт меня, пока я тут валяюсь? — Если бы он хотел тебя убить, ты был бы уже мёртв. Он... — Эндрю запнулся, подбирая слово. — Он не такой, как кажется. — А какой? — Сложный. — Эндрю посмотрел на брата. — Но ему можно доверять. Никки уставился на него с таким изумлением, будто Эндрю только что признался в любви к Тильде. — Ты доверяешь? Кому-то, кроме меня, Рене и Бетси? — Даже присвистнув, Никки удивлённо продолжил. — Ничего себе у вас тут романтика... — Заткнись, — беззлобно сказал Эндрю. — И прекрати нести чушь. — Я не несу! — Никки поднял руки в примирительном жесте. — Я просто рад за тебя! Правда, ты заслуживаешь кого-то, кому можно верить. Эндрю посмотрел на него долгим взглядом. — Отдыхай, скоро будет много дел. — Эндрю! — Окликнул Никки, когда брат уже подошёл к двери. — Тот лекарь... Эрик. Он хороший? Эндрю обернулся, в глазах его мелькнула усмешка. — Лучший. И если ты его обидишь, я тебя сам придушу. — Я? Обижу? — Никки возмутился. — Да я само очарование! — Это я уже слышал. — Вышел Эндрю, оставив брата в облаке травяного запаха и собственных мыслей. Никки улыбнулся и откинулся на подушку. Нога болела, но на душе было тепло. Может, не всё так плохо в этом римском аду.

***

Тренировочный зал кузницы никогда не казался таким тесным, как сегодня. Возможно, дело было в людях, собравшихся вокруг грубо сработанного деревянного стола, на котором Гортензий раскладывал карту порта. Или в том тревожном напряжении, которое ощущалось в воздухе. Натаниэль стоял во главе стола, заложив руки за спину. Вместо прежней окровавленной туники на нём была чистая, тёмная одежда, но следы вчерашней схватки оставались заметны: ссадина на скуле, запекшаяся кровь в углу рта. Лицо его выглядело утомленным, но глаза сверкали особым огоньком, который Эндрю давно научился различать. То был огонь охотника, готового броситься в атаку. Рядом с Натаниэлем находился Джереми. Спокойный и сосредоточенный, он имел характерное выражение лица человека, пережившего столько сражений, что страх отступал перед очередным боем. Он опирался на меч, воткнутый в пол, изучая карту. Поодаль, прислонясь к стене, застыл Сет. Несмотря на недавнюю слабость, он держался уверенно. Усмешка кривилась на его губах, рука касалась рукоятки кинжала. Возле дверей неподвижно замер Жан. Хотя Эрик настаивал, что раненному следовало оставаться в постели, он настоял присоединиться к группе. Энергично отбрасывая усталость, Жан впивался взглядом в карту, словно пытаясь прорвать её силой воли. Эндрю оставался в стороне, скрестив руки на груди, пристально следя за каждым движением и дыханием присутствующих. Эта наблюдательность превратилась для него в необходимость выживания: в мире, полном теней смерти, осторожность становилась нормой. — Элисон прислала известия, — сразу перешёл к делу Натаниэль. — Элоди привезли сюда ранним утром. Судно пришвартовалось в частной гавани Мориямы. Указав пальцем на карту, он привлек внимание остальных к обозначенному месту. — Здесь находится частная гавань, охраняемая круглосуточно. Обычно в ней дежурит около десятка стражников, но учитывая ценность груза... — Ценность груза? — переспросил Сет, слегка подняв бровь. — Ведь это девушка, а не драгоценная амфора. — Для Мориямы она ценнейший товар, — сурово отозвался Натаниэль. — Рико отлично осведомлен, что я постараюсь её освободить. Следовательно, он либо увеличит число охранников, либо... — Либо приготовит западню, — завершил мысль Джереми. — Ждёт, что ты попадёшься. — Совершенно верно, — подтвердил Натаниэль. — Мы не можем пойти туда, где нас ожидают. Он развернул второй свиток - схему, нарисованную удивительно точно. Почерк Элисон был узнаваемым: резким, четким, без украшательств. — Элисон добыла расписание патрулей. В полдень, когда смена уходит на отдых, на берегу остаются лишь четверо стражников. Остальные отправляются в казарму обедать. Это наше окно возможностей. — Четыре солдата не станут проблемой, — спокойно прокомментировал Джереми. — Подкрасться незаметно вполне реально. — Вопрос не в солдатах, — уточнил Натаниэль, очерчивая пальцами ключевые точки на карте. — Здесь, на башне, стрелок с арбалетом. Тут, возле ворот, стоят ещё двое. А если всполошатся, отряд прибежит сюда меньше чем за четыре минуты. Нам хватит двух минут, чтобы проникнуть внутрь, освободить Элоди и скрыться. — Всего две минуты, — восхитился Сет. — Настоящий праздник адреналина. — Молчи, — одёрнул его Эндрю, не отрывая взгляда от карты. — Какие вооружения у охраны? — Мечи, кинжалы. Стрелок вооружён арбалетом, — сообщил Натаниэль, смотря на Эндрю. — Простое, мощное оружие. Близких столкновений оно не боится, но на расстоянии представляет смертельную угрозу. — Первым делом убрать стрелка, — согласился Эндрю. — Могу справиться, — негромко предложил Джереми. Взгляды обратились к нему. — Раньше умел метать ножи довольно прилично. Приблизься достаточно... — Чересчур близко, — прервал его Натаниэль. — Башня расположена почти в тридцати метрах от выхода. Любой риск обнаружения велик. — Есть идеи получше? — поинтересовался Джереми без раздражения, сохраняя деловую нотку. Натаниэль ненадолго умолк, затем взглянул на Эндрю. — Ты подойдёшь со стороны моря. Старый пирс заброшен с момента постройки нового. Через него можно пробраться незамеченным к корме корабля. Расстояние до башни составит примерно пятнадцать метров. Складские помещения создадут достаточную тень. Эндрю встретился взглядом с Натаниэлем. В его глазах сквозило понимание и взаимное доверие, укрепившееся минувшей ночью. — А ты? — спросил Эндрю. — Я вместе с Джереми пройду через ворота. Создадим отвлекающий манёвр, привлечём внимание стражи. Тем временем ты поднимешься на башню, обезвредишь стрелка и будешь ждать сигнала. — Какой сигнал? — Как только солдаты будут нейтрализованы, я дам команду. — Натаниэль извлек из-под одежды маленький металлический диск. — Услышав два удара клинком о камень, тогда начинайте спуск к судну. Элоди держат в трюме, внутри охрана не превышает двоих. — А если их окажется больше? — вмешался Сет. — Тогда придётся импровизировать, — невозмутимо заключил Натаниэль. — Ты справишься? — Я справлюсь, — кивнул Эндрю. — Я пойду с тобой, — вдруг сказал Жан. Все замерли и посмотрели на него. Натаниэль медленно повернулся. — Нет. — Это моя сестра. — Именно поэтому ты останешься здесь. — Натаниэль подошел к нему. Его голос стал тише, но от этого только жестче. — Если мы провалимся, ты единственный, кто сможет продолжить. Если с тобой что-то случится, Элоди мне этого не простит. Я обещал вернуть ее, и я верну, но ты остаешься. Жан смотрел на него долгим, тяжелым взглядом. В глазах его метался гнев, отчаяние, надежда, страх. Потом он закрыл глаза, опустил плечи. — Если она погибнет... — Я умру раньше нее, — перебил Натаниэль. — Обещаю тебе, Жан. В комнате повисла тишина. Слишком много клятв для одного утра. Слишком много обещаний, которые могли стоить жизни. — Красиво стелишь, принц, — хмыкнул Сет, пытаясь разрядить обстановку. — А на деле как? — На деле, — Натаниэль вернулся к карте, — на деле у нас есть час на подготовку. Элисон принесла форму докеров. — Он кивнул на сверток, лежащий в углу. — Наденьте, чтобы не выделяться, и вот это. Он выложил на стол три небольших метательных ножа. Лезвия тускло блестели в свете факелов. — Отравлены соком аконита. Достаточно царапины, чтобы человек отключился на пару часов. Без трупов, если получится. — Если не получится? — Джереми взял один нож, взвесил на ладони. — Если не получится действуйте по обстоятельствам. Я не отправляю вас умирать. Но и связываться не велю. Если кто-то встанет между нами и Элоди - убирайте. — Благословение на убийство, — усмехнулся Сет. — Обожаю этого принца. — Заткнись, — в один голос сказали Эндрю и Джереми. Сет театрально прижал руку к сердцу. — Меня тут не любят... — Тебя никто не любит, — бросил Эндрю. — Привыкай. В дверях показался Гортензий. Старый кузнец был покрыт сажей, в руках держал что-то, завернутое в тряпку. — Закончил, — сказал он хрипло. — Твой заказ, принц. Натаниэль осторожно принял свёрток, распустив тонкую ткань. Свет дрожащих факелов отразился на поверхности клинка, будто тысячи огней плясали вдоль тонкой кромки. — Для меня? — удивлённо спросил Натаниэль, поднимая оружие на уровне глаз. — Да, для тебя, — глухо подтвердил Гортензий. — Использовал сталь из лучших запасов. Ты заслуживаешь лучшего. Натаниэль провёл большим пальцем по заточенному краю. Клинок едва заметно скользнул по коже, оставляя тонкий красный след. — Спасибо, — прошептал он, глядя на выступающую капельку крови. Гортензий коротко махнул рукой и растворился в тени коридора. — Красивый экземпляр, — негромко прокомментировал Джереми, рассматривая блеск лезвия. — Знаешь, как обращаться с таким подарком? Натаниэль поднял глаза. Их глубина внезапно потемнела, приобретая оттенок опасности. — Конечно знаю, — спокойно отозвался он, пряча клинок обратно в кожаные ножны на поясе. — Хотя последний раз пользовался им довольно давно. Джереми улыбнулся одними уголками губ. — Тогда сегодняшний вечер станет отличной возможностью освежить память, — заключил Эндрю. Их взгляды пересеклись вновь. Теперь в глазах Натаниэля не чувствовалось привычного вызова, лишь тихая решимость, заставившая сердце Эндрю тревожно сжаться. — Всё готово, — продолжил Натаниэль ровным голосом. — Встречаемся через несколько часов у выхода из туннелей. Джереми, ты идёшь со мной. Эндрю, твой путь известен. Сет прикрывает наши спины. Что касается тебя, Жан... — Буду ждать и молиться всем богам, которым успел пожелать худшего. — откликнулся Жан с еле заметной горечью. — Не надо молиться, — серьёзно проговорил Натаниэль, подойдя ближе и мягко коснувшись плеча юноши. — Просто доверься мне. Взгляд Жана задержался на лице принца. Желание поверить ощущалось физически, словно воздух наполнился теплом ожидания. Они начали расходиться. Джереми вышел первым, бросив на Эндрю короткий, понимающий взгляд. Сет проскользнул мимо с кривой усмешкой. Эндрю даже не повернулся в его сторону. Он задержался у двери, пропуская их. Когда шаги затихли в коридоре и в комнате остались только он и Натаниэль, воздух стал другим. Натаниэль стоял у стола, спиной к нему, рассматривая карту, которую они только что обсуждали. В свете факелов его тень на стене казалась огромной, почти чудовищной, но сам он выглядел таким уставшим. Эндрю шагнул ближе, затем остановился в паре футов за его спиной. — Тот клинок, — сказал он тихо. — Ты уверен, что справишься? Натаниэль медленно повернулся. В свете факелов его глаза казались почти прозрачными. Ледяная голубизна, в которой плескалось что-то темное, глубокое. Он смотрел на Эндрю без привычной маски. — Я должен, — ответил он. — Это не ответ. — Это единственный ответ, который у меня есть. Натаниэль помолчал, его взгляд скользнул по лицу Эндрю. Он задержался на скулах, на линии челюсти, на губах. Эндрю почувствовал этот взгляд кожей, будто по телу провели горячей сталью. — Ты прикроешь меня? — спросил Натаниэль. — Да. — Сам не подставишься? Эндрю хмыкнул, коротко, безрадостно. — Постараюсь. Натаниэль шагнул к нему слишком близко. Теперь их разделяла лишь полоска воздуха шириной не больше фута. Эндрю чувствовал тепло его тела, слышал его дыхание - чуть учащённое, неровное. Видел, как пульсирует жилка на его шее. — Не надо стараться, — сказал Натаниэль тихо. Так тихо, что слова прозвучали почти как выдох, как молитва. — Ты мне нужен живой. Понял? Эндрю смотрел на него. В голове мелькнула мысль, которую он тут же отогнал, но она вернулась, вцепившись мёртвой хваткой. Это было так неправильно, так невозможно. Принц, который должен был быть просто инструментом, просто ходом в большой игре, стоял сейчас перед ним и смотрел так, будто Эндрю был единственным, что имело значение. — Понял, — сказал Эндрю. Голос его сел, он хотел добавить что-то ещё, что-то важное, то, что крутилось на языке последние несколько минут, но Натаниэль кивнул и отвернулся. — Хорошо. Он направился к выходу. Эндрю смотрел, как движутся его плечи под тканью туники, как падает тень от факела на его затылок, как он на секунду задерживается в дверном проеме. — Эндрю, — сказал Натаниэль, не оборачиваясь. — Что? — Если я не вернусь... — Вернешься. Натаниэль обернулся. В его глазах мелькнуло что-то вроде тепла. Эндрю не успел понять. — Откуда такая уверенность? — Потому что я не дам тебе умереть. Натаниэль смотрел на него пристально. Потом уголок его губ дрогнул. — Дурак, — сказал он тихо. — Я в курсе. Натаниэль вышел, а Эндрю остался стоять, глядя на пустой дверной проем. В груди что-то сжалось. Он поднес руку к лицу, пальцы дрожали вовсе чуть-чуть. «Ты мне нужен живой». Сколько лет он не слышал этих слов? Никто не говорил ему, что он кому-то нужен просто так. — Твою мать, — прошептал он в пустоту, чувствуя комок в горле. Когда он вышел в коридор, там кто-то ждал. Эндрю напрягся, рука метнулась к поясу, но сразу расслабился, увидев Джереми. Он стоял, прислонившись к стене, и смотрел на него с выражением, которое Эндрю не мог прочитать. — Принц хорош, — негромко сказал Джереми. — Другого такого не найти. — Я не ищу. — Ищешь. — Джереми усмехнулся. — Просто сам пока не понял. Береги его. — Ты мне это говоришь? — Тебе. — Джереми отлепился от стены, подошел ближе. — Потому что знаю, как выглядит человек, готовый умереть за другого. Вы оба такие, только пока не признаетесь. — Между нами ничего нет. — Я видел, как ты на него смотришь, и видел, как он смотрит на тебя. Эндрю хотел возразить, хотел сказать, что Джереми ничего не понимает, что между ними только война и выживание, что... Что он врет сам себе. — Иди, — сказал Джереми, убирая руку. — У вас еще будет время поговорить. Если переживете этот день. Он ушел, оставив Эндрю в темноте. Эндрю стоял, сжимая и разжимая кулаки, и думал о том, что Джереми, кажется, прав. Потому что признать это значило открыться. А открыться значило стать уязвимым. А уязвимость в их мире убивала быстрее любого меча. Но Натаниэль смотрел на него так, будто уязвимость была не слабостью, а силой. Будто можно было доверять. Будто можно было... любить? — Нет, — прошептал Эндрю в пустоту. Но сердце билось быстрее обычного, и пальцы все еще помнили призрачное тепло его тела.