Битый пиксель

— Если очень хорошо приглядеться — в верхнем правом углу можно заметить битый пиксель. Жидкокристаллический экран с изображением ночного неба идёт рябью. Не обращай на это внимания, и небо совсем как настоящее. Ане нравится смотреть на звёзды вместе с Кёрли. Занятие точно получше, чем проводить время в каюте и уж тем более, чем быть там одной. — О, правда? — Кёрли щурится, пристально всматриваясь в экран. — Ничего не вижу. — Заметила его однажды. А теперь не могу выбросить из головы. Улыбка на её губах — немного грустная, но доверительная. Осторожный взгляд исподлобья. Словно она делится с Кёрли большим секретом, только безо всяких «словно». — Просто не смотри, — беспечный в своей простоте совет. — Закрой глаза и не смотри. Представь, что его нет. Отсвет экрана красит лицо Кёрли в бледно-голубой. Тот сидит на расстоянии вытянутой руки, но кажется бесконечно далёким. Улыбка увядает. — У тебя хорошо получается. Аня поступает так же: сворачивается клубком на кровати и представляет, что его нет — крошечного сгустка клеток под сердцем. Как и человека, из-за кого тело Ани больше не принадлежит ей. Мимо её каюты, мимо двери, на который никто не подумал установить замок, кто-то проходит. Шаги гулко разносятся по коридору, кровь эхом стучит в виски. Сна ни в одном глазу. Теперь единственный уцелевший глаз Кёрли смотрит на неё не отрываясь. На неуклюжие попытки сменить повязки, на плоский пока под форменной курткой живот. На то, как она не выдерживает и сбегает, когда приходит пора дать ему лекарство. Её выворачивает наизнанку прямо в коридоре — Аня уже перестала различать, где нервы, а где токсикоз. Гадкий кислый привкус рвоты хочется вымыть изо рта. В конце концов, невозможно не представлять, каков на вкус ополаскиватель, но Аня знает: если она сделает глоток, то обязательно проглотит. Поэтому Аня до сих не знает вкус ополаскивателя, но зато хорошо знает, какова на вкус безысходность. Как пресный полуфабрикат из автомата — скоро не останется и этого. Как восемь попыток поступления в медицинский колледж — и ни одной успешной. Ничего, говорил Кёрли. Не расстраивайся так, Анечка. Попробуешь снова на будущий год. Только он так её и называл — Анечка. Никто из них тогда не знал: не будет никакого будущего года. Таблетки она глотает жадно и не запивая. Они оставляют на языке горький осадок, но это лучше чем блевотина, лучше, чем ополаскиватель для рта и уж точно лучше, чем безысходность. Кёрли всё так же неотрывно сверлит её взглядом, дёргается на кушетке и мычит. Говорить ему нечем — остаётся сплошная какофония из гласных сквозь хрип: «Ааа-еее-ааа». «Просто не смотри, — сказала бы Аня, если бы не была Аней. — Закрой глаза и не смотри». Вместо этого она подходит к Кёрли и целует его в лоб — прямо в бинты поверх голого мяса. Ни капли страха, ни капли брезгливости. Всё давно уже выплакано. — Скоро всё закончится, — успокаивающе шепчет Аня, не будучи даже уверенной, что Кёрли её понимает или хотя бы слышит. — Скоро-скоро. Скоро всё действительно заканчивается — для неё. Такой её и находят — с застывшим безмятежным лицом, с широко открытыми глазами. Кёрли больше не возится, дисплей за ним горит тревожно-красным аварийным предупреждением на весь экран. Если очень хорошо приглядеться, в верхнем правом углу можно заметить битый пиксель.