Щенок

***

Только люди и только дельфины

Знают зачем заниматься сексом

Давай расцарапай мне спину

Так, чтобы достать до сердца

«Грязь» — Щенки

      Хоффман любил властвовать, контролировать и унижать. Чувство превосходство било по его мозгам, заводило и вгрызалось в мышцы, подначивая всем видом показывать окружающим, кто тут главный и кто ведёт игру. Он безусловный лидер, идущий по головам и готовый наступать на глотки тех, кто пытался ему помешать. Его можно было отнести к тому типу людей, что готовы показушно геройствовать и вкушать лавры славы, подкрепляющие авторитет.       А сейчас Хоффман стоял на четвереньках в унизительной собачьей маске, купленной в каком-то секс-шопе и думал, как докатился до такого.       — Погавкай, — невинно улыбнулся Гордон.       Послать его смазливую рожу в пешее эротическое путешествие Хоффман хотел больше, чем снять маску, но, увидев направленный в свою сторону пистолет, поспешил подчиниться — залаял, но чуть не подавился своими же слюнями.       На лице Гордона улыбка расплылась лишь сильнее, и Хоффман представил, как бы красиво на этой массивной челюсти смотрелся бы капкан. Смазливое лицо Гордона руки чесались осквернить и отобразить его «внутренний мир», а то он не сочетался с миловидной «наружностью» дружелюбного врача-семьянина. Обман выходил.       — Ты плохо стараешься, Марк, ты можешь лучше, — Гордон закатил глаза и приставил заряженный пистолет к виску Хоффмана.       «Сукин сын» — думал тот, но сам, как подлинный сын сучки, начинал гавкать более чётко, громко и убедительно, будто в детском утреннике участвовал, для полноты картины не хватало милой девочки хозяйки рядом. Однако вместо неё был приторно смазливый доктор, которому не на ногу следовало нацепить цепь, а на член.       — А теперь сними штаны и выстави свой зад, — Гордон резко поднялся со стула и стал копаться в небольшой сумке, откуда вынул клизму.       «Какого хрена» — пронеслось в голове Хоффмана, но сам он не поменял положения, пока Гордон набирал в клизму воду. Холодную воду. Гад даже специально дал ей стечь, чтобы температура была максимально низкой. Главное, чтобы кишки от этого не свернулись в ещё больший узел, а то тогда ни секса не удастся получить, ни чувство собственного достоинства. А она и без того шаталось похлеще пальцев несчастного, пытавшегося себя освободить.       Гордо подошёл сзади, смазал «носик» клизмы смазкой и ткнул им в штаны, а Хоффмана перекосило. Он повернулся, открыл было рот, как снова увидел заряженный пистолет, направленный в сторону своей головы.       — Играем по моим правилам, — «мурлыкал» Гордон, упиваясь тем, что был хозяином ситуации и мог рулить «коллегой» самыми грязными способами.       — И какие же у тебя «правила», док? — Хоффман «рычал», пытался сохранять лицо и гордость, будто это не его кишечник собирался прочистить и не его собирались отодрать, как течную дворовую псину в жаркую весну.       — Ты снимаешь штаны и не ноешь, когда я введу в тебя воду. Всё просто, мальчик, — пожал плечами Гордон и ткнул ногой Хоффмана в зад.       — Не проще будет, если я сам себя прочищу? Или ты полюбил возиться в дерьме? — Хоффман откровенно огрызался.       Лоуренс закатил глаза, покачал головой и посмотрел на Хоффмана так, как обычно смотрят на щенков, перевернувших на себя миску с кашей:       — Это не настолько весело. Да и я обещал Джону, что буду присматривать за тобой. Так что не скули и снимай штаны.       И штаны Хоффман послушно стянул, как выдрессированная собачонка, что по команде на задние лапки встаёт и начинает прыгать. Унизительно, однако риск схлопотать пулю в башку и присоединиться к «игрушкам» Крамера желания нет.       Он видел, как Лоуренс набрал в клизму холодную воду, как он подошёл сзади с вальяжным видом победителя.       Он хмыкнул и ввёл «носик» в чужой анус и быстро выдавил в него ледяную (наверняка и грязную) воду. Хоффмана от этого затрясло — его живот начал изнывать от холода. Вода «расползлась» по кишечнику, будто проникла в каждый его миллиметр. По ощущениям, слизистая вот-вот покроется слоем какого-нибудь инея или простым льдом.       — Сука! — Шипел Хоффман.        По его ощущениям, вода в этой чёртовой клизме была бесконечной, иначе не объяснить, почему Лоуренс продолжал и продолжал пускать по кишечнику новые «порции», от которых хотелось выть побитой и обоссаной собакой.       — Блядь, хватит! Я уже достаточно… — «Прорычал» Хоффман.       Он услышал, как щёлкнул пистолет Гордона:       — Мы играем по моим правилам, помнишь?       — Я сейчас тебя обосру, гений.       — Как скажешь.       Гордон одним движением ввёл в чужое тело остатки воды и отошёл в сторону, а Хоффман моментально подорвался на ноги и помчался в сторону ближайшего сортира (и плевать, что тот не работал). Возможно, в планах Гордона было поиграть в «пусти меня, пожалуйста, посрать, я не хочу срать не как человек», однако Хоффман на хере вертел чужие желания. Ему было важно сохранить остатки достоинства и избежать опыта совокупления в своём же дерьме.       «Очистился» он быстро и вскоре снова вернулся на позицию собачки. Стеснения по поводу произошедшего не испытывал — его в некотором роде и заводило то, какими глазами Гордон наблюдал за происходящим. То был не то восторг, не то восхищение, не то возбуждение, как у пубертатного мальчишки, впервые увидевшего сиськи.       На самом деле, Хоффману даже льстило, что Лоуренс выбрал не те самые сиськи (ни свою законную красавицу жену, ни помешанную Аманду), а его — грязного, неотёсанного, грубого и высокомерного мужчину, для которого измарать руки кровью — как через плечо харкнуть или зарядить по морде какому-то игроку.       Лоуренс вынул из сумки перчатки (педант хренов), тюбик смазки и презервативы. Последнее могло бы оскорбить, если бы Хоффман был любителем потом отстирывать трусы от чужой спермы, вытекающей из зада.       Вскоре смазка оказалась на пальцах Гордона, а они — в прямой кишке Хоффмана, что демонстративно скулил в попытках раззадорить «доктора» и ускорить его. Однако его любовь к прелюдиям оказалась слишком сильной. Потом он потратил на «разработку» добрых двадцать минут и лишь потом медленно ввёл член.       Хоффман издал довольное «Гав!», а для Лоуренса это будто командой прозвучало — он начал откровенно вбиваться в чужое тело, поддерживать его за талию, но трахать с той интенсивностью, будто скоро получить пулю в голову и сам превратиться в куклу для сношения. Не то, чтобы Хоффман был против — ему хорошо, он стонал в голос, скулил, выл и гавкал, чувствуя, как в его плечи впиваются чужие зубы, а яйца — бьётся о зад.       Кончил Гордон позже Хоффмана, повалился на него, теснее прижал к холодному полу, довольно застонал и выдал:       — Хороший мальчик.       Хоффман едва сдержался от посыла нахуй.

***