Обретая крылья

Мне было восемнадцать, когда отец, взбешенный моим провалом на вступительных экзаменах в университет, решил отправить меня в Сен-Клеман почти на год — подальше от дружков и шумного Парижа, где я «только распускался в его отсутствие». В деревенской скуке я должен был корпеть над французским и историей, любуясь горами. Мама не хотела расставаться, но согласилась, понадеявшись, что в Сен-Клеман я смогу укрепить здоровье, пошатнувшееся от тягот завершившейся войны, которые, как мне казалось, нас совершенно не коснулись. Мне не давали права выбирать свою участь, и вот уже спустя несколько дней я ехал в поезде и, подпирая щеку кулаком, осматривал проносящуюся за окном июньскую пастораль. От скуки я достал блокнот, но не сумел совладать с карандашом при тряске и оставшееся до приезда в Мюсси время ползал руками под сиденьем, тщетно пытаясь отыскать в пыли оброненную клячку. К тому же я был голоден, оттого меня укачало, и на перрон я вышел в паршивом настроении. Я истерически хихикнул, когда встречавший меня двоюродный дядька отца Эжен сообщил, что в Сен-Клеман мы отправимся на телеге. А когда за мою насмешку он, не колеблясь, отвесил подзатыльник, мне стало не до смеха. Так начиналось это лето.

***

Мартена я впервые увидел в лавке. Его тяжелый взгляд исподлобья заставил меня невольно отпрянуть и дождаться, пока тот закончит с покупками, и только после подходить к прилавку. Не проронив ни слова, одним жестом угрюмый фермер выбрал пачку макарон, молча расплатился и вышел, едва не оттолкнув меня плечом. — Мартен — военный летчик, бывший. У него даже есть награда, — сказала стоящая за прилавком Софи, с которой я успел сдружиться. Я обернулся вслед мужчине в затертой пыльной куртке. — Они летели в паре, — рассказал мне дома Эжен. — Когда соседний самолет подорвали, взрывной волной разбило самолет Мартена. Он спасся, но был контужен и потерял слух. Конечно, его комиссовали — кому нужен глухой пилот. В гражданскую авиацию тоже путь закрыт. С тех пор он здесь, держит коз на отцовской ферме, делает сыр — дрянной, сказать по правде, — Эжен сморщился и с вызовом бросил мне в тарелку ломоть своего желтого сыра — дескать, попробуй лучшее! С тех пор я часто видел Мартена. Если присмотреться, он чем-то отличался от деревенских и всегда держался от них в стороне. И даже его ферма располагалась поодаль, за скалистым отрогом, но, хотя Эжен сказал, что Мартен не кажет носа со своего двора, это было совсем не так. Я встречал его в лавке, в пивнушке, на дороге до Мюсси, идущего пешком. Казалось, Мартен преследует меня, однако по тяжелому неодобрительному взгляду было ясно, что тот думает обо мне то же самое. Признаться честно, история пилота взбудоражила меня в отсутствие других историй в Сен-Клеман, где уже пару сотен лет ничего не изменялось и не происходило. С другой стороны, мало ли инвалидов и покалеченных судеб оставила война, что тут такого? Софи из лавки — она была на три года старше меня и привлекательна — показала мне округу. Больше всего мне понравилась поставленная кем-то на обрыве старая скамейка — протертая за вечность тысячами задниц до явных углублений и испещренная сотнями признаний на спинке. С обрыва открывался потрясающий вид на долину и Альпы, и я часто приходил туда с блокнотом, пытаясь зарисовать прекрасные моменты, пока изменчивая погода не испортит панораму. Я торопливо чиркал карандашом, от усердия закусив кончик языка, когда заметил появление Мартена. Он не смотрел в мою сторону, устремив взгляд вдаль, но я буквально съеживался рядом и опасливо озирался, растеряв все вдохновение. Альпы настолько огромны, так почему же ему нужно было прийти именно сюда и помешать мне, когда природа разыграла потрясающую сцену: черная туча в сполохах далекой грозы, как зверь, открыла пасть и пожирала голубое небо. Я вытащил из пенала пастель, чтобы добавить цвета. Но вздрогнул и уронил мелок на хорошие светлые брюки, когда Мартен внезапно развернулся на пятках, сбросив камешки с обрыва, и быстро ушел вниз по склону. Вот и прекрасно, наконец! Я раздосадованно размазал голубое пятно по брюкам, поднял глаза к небу, чтобы продолжить рисовать, и обмер — все оно, за миг до этого ясное, от края до края было затянуто грозовой тьмой, и серый дождь, пенясь, поливал соседнюю гору. Я цокнул, вздохнул и попытался закончить эскиз по памяти, но резко налетевший сырой ветер растрепал страницы блокнота, а грохот грома неподалеку сбил с мысли. Я сидел бы так еще долго, мусоля карандаш, если бы не внезапно вернувшийся на обрыв Мартен. Он подошел ко мне быстрым шагом и, не церемонясь, схватил за плечо. — Пошли! — гаркнул мне, перекрикивая громовой раскат, и с силой потянул за собой. — Эй… а… Что ты… — я не сразу понял, что он не слышит мое растерянное блеяние. С раздраженным лицом Мартен выхватил у меня карандаш, бросил в висящую на спинке скамейки сумку вместе с раскрытым пеналом, не беспокоясь о рассыпавшемся содержимом, и повторил: — Пошли! — и дернул сильнее. Не знаю, что меня заставило тогда подчиниться — его встревоженное лицо или молния, разрезавшая тучу прямо над головой, но я припустился следом, уйдя с обрыва за секунду до того, как ливень обрушился на гору. Тяжелые струи били наотмашь, резкий ветер срывал куртку и сбивал с ног. Почва стремительно размокала, и скоро я почти не мог идти. Неуместные туфли скользили по камням, я беспрестанно падал, хватался за мокрую траву, стараясь удержаться на траверсной тропе, по которой Мартен настойчиво тащил меня, поднимая из грязи. К тому времени, как мы спустились к подножью, прошло не больше получаса, но с горы уже бежали бурные потоки мутной воды, затопляя тропу и выворачивая на головы мелкие камни. Раскаты грома сотрясали воздух, шторм клонил деревья в поле и бил в грудь, швырял в лицо дождем. Я пришел к дому насквозь промокший, по уши в грязи и в ссадинах. Блокнот размок, пастель превратилась в кашу. — Гроза в горах страшна! — причитала жена Эжена Жаклин, вытирая мне волосы. — Если видишь тучу — сразу иди в укрытие! — Что с него взять — он же не местный, — Эжен скривился, как всякий раз, когда припоминал мое городское происхождение. — Ну смоет его с обрыва или ударит в башку молнией — значит, так тому и быть! — Хорошо, что Мартен был там и привел нашего бедолажку, — Жаклин всплеснула руками, а я сжался, припоминая: Мартен притащил меня к дверям за руку, как ребенка, поставил у порога, постучал и ушел, не дожидаясь, пока откроют. — Неудивительно, — ворчал Эжен в глубине дома, — Мартен постоянно торчит на том утесе. Считает, будто это его личная скамейка. А что бы ему не прохлаждаться, — он вынырнул из темноты, поднося к столу сыр, — работать не надо, пенсию платят. Вот и глазеет в небо часами, когда другие, не поднимая головы… — он сжал натруженный кулак. — Скучает он, поди, по высоте, — Жаклин улыбнулась мечтательно, обернувшись на мужа. На следующий день я разбирал пострадавшую от дождя сумку, решая, каким мелком еще можно воспользоваться, когда заметил пропажу перочинного ножа. В спешке тот мог выпасть, и, пожалуй, разумнее было бы начать поиски под скамейкой на обрыве, но отчего-то мне пришла в голову мысль спросить про нож у моего спасителя, а заодно использовать это как повод поблагодарить. И посмотреть, как поживает Мартен на отдаленной ферме. На высотах, где солнце стоит ближе, после дождя особенно парит. Я шел по лугу, распахнув рубашку, и вдыхал влагу и аромат цветов. Лето было чудесным! В приподнятом настроении миновал отрог, следуя натоптанной тропе и кучкам лошадиного навоза, и вскоре увидел с пригорка темный скотник и дом, окруженный небольшим садом. Несколько коз паслось неподалеку, пастушья собака гавкнула и завиляла хвостом, не видя во мне опасности. Хозяин был дома — это было ясно по частому стуку топора, что эхом отражался от окрестных гор. — Добрый день! — выкрикнул я, осторожно приоткрывая незапертую калитку в плетне, и, не дождавшись ответа, вошел. От калитки к дому вела дорожка, когда-то очень давно выложенная плоским камнем, теперь утопленным в траве. Пригибаясь под ветками сливовых деревьев, я направился к сараю, из-за которого шел стук. — Здравствуйте! Я поднял руку, приветствуя склоненную спину Мартена, и замер с приоткрытым ртом, силясь понять, что он строит. Глядя на собранную из отесанных жердей треугольную раму не меньше десяти метров в длину, я счел бы, что он стругает парусную лодку, что было сущим бредом у подножья Альп. Я сделал шаг, отклонился в сторону, стараясь разглядеть его работу, когда случайно пнул лежащий на полу брусок, и тот отлетел в стену сарая, подняв пыль. Мартен вздрогнул, выпрямился и резко развернулся, уставившись на меня расширенными глазами. — Добрый день! — смутившись, я отступил и улыбнулся самой очаровательной своей улыбкой. — Я пришел спросить тебя, не видел ли ты ножик там, на обрыве… Я говорил что-то еще, довольно много, нелепо отходя с каждым словом назад, пока Мартен, сверкая взглядом, надвигался на меня. Мне показалось, широкой спиной он хочет прикрыть свой парус, и мое присутствие немало злит его. — Прости, ты занят, я не вовремя пришел, — я бормотал под нос, уже почуяв опасность, когда Мартен взревел и, разразившись невнятной бранью, метнул в меня доску, угодив в руку, а после бросился следом, не выпуская топора. Я ринулся опрометью к калитке, запутался в ней полой рубашки, наспех вырвался и убежал под крик хозяина и лай собаки. И отдышался только за отрогом, согнувшись вдвое и упершись руками в колени. Черт подери, я был приветлив и ничего ему не сделал. И чем же он занят таким, что был готов убить меня? Может, это что-то военное? Дома я рассказал о странном поведении Мартена. — Я только спросил его про нож — может, он нашел его, — я пожал плечами, помешивая ложкой горячий суп. — Как ты спросил? — Жаклин усмехнулась. — Он ведь тебя не слышит. Черт, я совсем забыл, что тот глухой. — Во время взрыва Мартену повредило не только уши, но и голову, — Эжен красноречиво постучал кулаком по темени. — Он ненормальный. Он ведь не немой — был здоровым лет до тридцати, ну а теперь не произносит ни слова, только мычит, как слабоумный. И эти припадки сумасшествия — они случаются с ним часто. Однажды он разнес пивнушку, когда ему что-то привиделось в нашей беседе. — Кристоф, держись от него подальше, — Жаклин склонила седую голову и заглянула мне в глаза. — Мартен может быть опасен. Недаром он живет один и никого не подпускает. И никто не приближается к нему. Конечно, я кивнул покорно — за месяц, проведенный в Сен-Клеман, я понял: соглашаться — лучший способ избежать затрещины от дядьки и причитаний его жены. Но стоит ли говорить, что, будучи взрослым мужчиной, я сам решал, что делать и куда ходить. Я умолчал про странную конструкцию, которую увидел у Мартена во дворе. В деревне, где единственными развлечениями были рисование и флирт с хорошенькой Софи, этот секрет обещал стать мне спасением от скуки.