Обретая крылья

Следить за глухим оказалось проще простого. Мартен не слышал ни лая своей бесполезно-добродушной овчарки, ни шума, который я производил, неизменно цепляясь рубашкой за его всегда незапертую калитку. Он заметил мое присутствие лишь однажды, когда, запутавшись в прутьях плетня, я повалился ничком, срывая калитку с петель, и стукнул ею по мощеной дорожке с таким грохотом, что эхо прокатилось по окрестным горам. Я вскочил и бросился наутек, а затем спрятался за небольшим валуном, утопающим в зарослях рододендрона. Должно быть, Мартен мог слышать громкие звуки или же, находясь неподалеку в саду, почувствовал вибрацию земли от удара. Он выбежал следом и в растерянности поднял калитку. Оттого ли, с каким озадаченным видом Мартен вертел ее в руках, или от собственной неуклюжести меня пробил истерический смех. Я сидел, пригнув голову, за низкими кустами и, зажимая рот рукой, хохотал, как идиот, а другой ладонью прикрывал кровоточащую ссадину на колене под разорванными брюками. Из-за повязки несколько дней я не мог нормально сгибать ногу и с трудом поднимался на смотровую площадку. Но это было мелочью по сравнению с пыткой сдерживать идиотский смешок, прорывающийся каждый раз при встрече с Мартеном. Я стоически молчал и пытался сохранять спокойное лицо, но плечи мои предательски тряслись, а из ноздрей вырывались красноречивые всхлипы, и когда один из них выдул из носа пузырь, я не выдержал и расхохотался в голос, закрываясь ладонями и утирая слезы. Мартен не мог слышать смех, но не заметить мой припадок было невозможно. Я осекся, будто меня выключили, когда поймал его молчаливый взгляд из-под бровей. Мне стало так неуютно, словно у меня на лбу было написано, что это я забавлялся, играя в шпиона в чужом саду, и я выломал чертову калитку. Я невольно подтянул перебинтованную ногу и опустил глаза на свои нервно переплетенные пальцы. Больше Мартен не приходил на обрыв. Или приходил в мое отсутствие. А я больше не осмеливался являться к его дому. Однако, увидев его однажды с рулоном светлой с широкими синими полосами льняной ткани под мышкой, не смог унять любопытство и не посмотреть, как обстоят дела с «яхтой». Но, казалось, слежкой в Сен-Клеман развлекался не только я. Утром, едва я двинулся по окраинной улочке в сторону отрога, из ниоткуда появилась Софи. — Как твой французский? — спросил она, чуть наклонив голову. Я наплел ей, что подготовка к экзаменам отнимает немало времени, а на самом деле уже неделю не открывал учебников, а в свободное время валялся на сеновале, изнывая от жары и скуки. Софи была милой, но надолго меня с ней не хватало. Я был бы не прочь затащить ее на тот же сеновал, но затянувшийся деревенский флирт, где каждый изображает неловкого девственника, хотя обоим очевидно, к чему все идет, мне надоел. — Занимаюсь, — вздохнул я и небрежно оперся на побеленную стену сарая спиной. — Зачем учить язык, на котором говоришь с рождения? — Софи приподняла брови. — Или ты учишься писать? Только сейчас? Ты ведь уже взрослый, Кристоф! Она подошла вплотную и поправила мой воротник, как всегда делают женщины, желая показать свое покровительствующее превосходство. Мне хотелось освободиться от ее рук, задержавшихся на моей груди, и бежать за гору, но приходилось изобретать ответ, уместный для столь глупого вопроса. — Конечно, взрослый, — я изобразил самодовольную усмешку и посмотрел на Софи сверху вниз, наконец отвоевывая преимущество. Порывистый ветер трепал ее русые волосы, пронизанные июльским солнцем. Я засмотрелся в синие глаза, пойманный на крючок пристальным взглядом, и осмелился коснуться спины. Ладони Софи соскользнули и остались на ремне моих штанов, а грудь почти коснулась моей груди острыми сосками под ситцевым платьем. Я задержал дыхание, медленно склоняясь, когда Софи вдруг выдохнула мне в приоткрытый рот: — Ну ладно. — Она отстранилась и вновь поправила мой воротник, опасливо оглядываясь. — Учись, это так важно! Может, станешь великим ученым! Софи сделала шаг назад и, взмахнув круглой ладонью с маленькими пальцами, не оглядываясь, пошла по улице в клубах поднятой ветром пыли, придерживая порхающую юбку. — Юристом, — поправил я, и челюсти свело не то от отвращения к моей грядущей участи, не то от досады. Ей двадцать один, а так ведет себя, будто пятнадцать! И будто мне еще не рассказали о ее свободном нраве — в деревне ничего не скроешь. Вот и Мартену не удалось сохранить свой секрет, по крайней мере, от меня. Я бросился к отрогу, взбивая пыль, перемахнул через скалу, чувствуя, что опаздываю, и вывалился из перелеска в долину. И как не вовремя! Перед отремонтированной калиткой стоял Мартен. Возвращаться в лес и скрываться было бессмысленно — Мартен был глухим, но не слепым и уже увидел меня. А я увидел рядом с ним огромный натянутый на треугольную раму серо-синий полосатый парус. Я медленно пошел через пастбище, придумывая причину своего появления и то, как мне донести ее до Мартена. Я разводил и вращал руками, объясняя выдумку самому себе, когда меня осенило — с ним следовало общаться жестами. Справедливо опасаясь человека, в прошлый раз бросившегося за мной с топором, я остановился чуть поодаль и рассмотрел конструкцию. Лодки, что не удивительно, не было — парус не был ни за что укреплен, и Мартен удерживал его двумя руками за поперечную перекладину, подобно гигантскому щиту. И едва справлялся — ветер бил в натянутое полотнище с такой силой, что сбивал его, тщетно пытающегося взгромоздить парус на лошадь, с ног. При очередном порыве я машинально подхватил Мартена под руку и почувствовал, как нас отрывает от земли — парус стремился взмыть в небо… Как воздушный змей! Вот что напоминала мне эта конструкция! Под недовольным взглядом Мартена я отшатнулся в сторону и запутался ногами в клубке строп, лежащем рядом. Я плохо разбирался в военной экипировке, но это устройство узнал — это была подвесная система парашюта. Мне потребовалась пара мгновений, чтобы связать все воедино и догадаться: — Лететь! — воскликнул я, невольно заговаривая с Мартеном как с иностранцем. — Ты хочешь лететь! — я развел руки и подпрыгнул от восторга. — Это крыло! Он удостоил мою эмоциональную пантомиму недолгим взглядом с тенью улыбки и вновь принялся закидывать парус на лошадь. Я уцепился в конец треугольника, давая понять, что помогу с погрузкой. Мартен поднял глаза и, помедлив немного, кивнул. Вдвоем нам удалось закинуть и укрепить парус на спине кобылы, и в дальнейшем идя с двух сторон от лошади, удерживать его то ли от падения, то ли от взлета. Возбужденный, я болтал без умолку. К счастью, парус не позволял Мартену увидеть мой незакрывающийся рот, пока, устав от монолога, я не перегнул голову через холку кобылы и не спросил его о чем-то, взволнованно вытаращив глаза. — Хватит, — отрезал Мартен и встряхнул головой, нахмурившись, будто испугался собственного слова, которое не мог услышать. Я замолчал, не желая смущать его. Мы поднялись на гору в стороне от Сен-Клемана и остановились на пологом северном склоне. Будто завороженный, я наблюдал, как Мартен укрепляет подвесы на парусе, как обвязывает себя. Он глубоко вздохнул, дал мне знак отпустить крыло и побежал вниз по склону. Я вскрикнул и зажал рот ладонью, а потом бросился следом, когда порыв ветра подхватил его и поднял на метр над землей. Вдруг парус накренился, чиркнул концом по камням — и с треском переломился. Мартен упал на бок, кувыркнулся через плечо и сел, накрытый сломанным крылом. Он отвернулся, когда я подбежал к нему проверить, цел ли он. Пока Мартен резкими движениями ломал раму о колено и сворачивал останки крыла в огромный клубок, я в растерянности переминался с ноги на ногу и набирал воздуха, собираясь что-то сказать, но так и не решился, понимая, что не буду услышан. Я подскочил, чтобы поддержать сваливающийся с лошади бесформенный груз, и столкнулся с тяжелым взглядом. — Уходи, — бросил Мартен, отворачиваясь, и повел лошадь вниз. Я покорно пошел. Но дорога до Сен-Клемана была одна, потому шел я позади, смущенно всунув руки в карманы и пожимая плечами собственным размышлениям. И, сам не понимая, по каким соображениям, у фермы Мартена двинулся не к отрогу, а поплелся следом через сад. Поначалу Мартен делал вид, что не замечает меня, слишком занятый перетаскиванием сломанного паруса в глубину двора, но я уже понял к тому моменту, что, не имея возможности слышать, он прекрасно ощущает чужое присутствие другими чувствами. Наконец, зацепившись тканью за ветку в очередной раз, Мартен устало сбросил ношу на землю и обернулся. Взгляд его был таким опустошенным, что я не смог смолчать. И, помогая втащить парус в сарай, я быстро выпалил все слова поддержки, которые сочинил по дороге, и мне стало легче. Мартен же прожигал меня свирепым взглядом, раздувая ноздри. И, пока он не зарубил меня за болтовню, я схватил с верстака раскрытую пыльную тетрадь и короткий карандаш и торопливо нацарапал: «Может, ты сделал его неправильно?» — имея в виду, что плоха не сама идея, а ее исполнение. И если исправить конструкцию… — Ведь он полетел! — я не заметил, что все же говорю это вслух. Мартен медленно опустил взгляд на протянутую тетрадь и внезапно бросился вглубь сарая, но не за топором. Он открыл ящик старинного комода, наверное, перенесенного сюда из дома, когда от времени раскрошились уголки и отлетел золоченый декор, и вытащил журнал. Поспешно бросил на верстак, открывая страницу, заложенную обрывком бумажки. «Вот!» — одними глазами обратился он ко мне и показал на мелкий чертеж, будто руки́ Леонардо да Винчи, только с подписями на французском. Я был удивлен. Не то чтобы я считал Мартена слабоумным, как говорил Эжен, но не ожидал, что он читает журналы. Что кто-то в этой деревне вообще знает о журналах. Я почувствовал себя глупо, ведь ни черта не разбирался в чертежах, но для вида глянул, задумчиво провел пальцем по линиям и кивнул. Мартен захлопнул журнал, подняв с верстака древесную пыль, опустился на корточки и, принявшись за парус, снова сказал: — Уходи. И я как по сигналу бросился помогать ему. Мартен ножом поддевал шляпки тонких гвоздиков, которыми к жердям была пришпилена ткань, и я попытался сделать так же, отыскав среди инструментов пилку. Но почти сразу же пропорол себе палец, взвизгнув. Мартен цокнул, спустя несколько минут замотал мне палец обрывком ткани и настойчиво направил к дверям. — Уходи, — повторил он каким-то другим голосом, и вдруг добавил: — Спасибо. И вытолкал на улицу. Я стоял перед закрытой дверью сарая и трепал лоскут на пальце. А я ведь так и не поблагодарил за то, что он вывел меня тогда из бури. Я пришел к дому Эжена только к вечеру. В горах солнце быстро прячется за вершинами и даже летом темнеет рано. И сразу свежеет, и на траву ложится влага. Я остановился у порога, чтобы надышаться тревожащим душу запахом приближающейся ночи и посмотреть, как лучи закатного солнца короной расходятся над далеким пиком, а потом вошел, нырнув в теплый полумрак жилья. — Боже, где ты был?! — бросилась мне навстречу Жаклин с таким видом, будто я отсутствовал неделю. — Мать приехала! Ах вот в чем дело! Я вошел в гостиную, с готовностью улыбаясь, и увидел маму, скованно сидящую на краю покрытого домотканой салфеткой кресла. — Я… рисовал, — пробормотал я, краем глаза цепляя через открытую дверь моей комнаты лежащий на столе блокнот. — О, Кристоф, мой мальчик! — мама бросилась ко мне и сжала в объятиях. Неужели скажет, как я вырос? — Я соскучилась! Она подняла на меня влажные глаза. — Отец опять уехал в посольство, я совсем одна. Может, вернешься — пока его нет? — она заговорщически хихикнула и отвлеклась на руку. — О, бедный мой! Мама скривилась и коснулась губами грязной тряпицы на моем пальце. Поверх ее головы я увидел, как Эжен толкнул Жаклин локтем в бок и оба беззвучно рассмеялись. — Он еще и ногу оцарапал на днях, — пряча улыбку, озабоченно добавил Эжен. — И штаны порвал, проказник… — последнее слово утонуло в смехе. Я чувствовал себя ужасно. Хотелось крикнуть, что он не знает, какие проказы я совершал в Париже, чтобы засвидетельствовать свою взрослость, и за какие был выслан в Сен-Клеман. Неужели я был так жалок? И отчего я так отчаянно не хотел уезжать домой — неужто из-за детского протеста против материнской воли? Что, если все, что я творил, была не моя суть, а лишь попытка поступить родителям назло? — Хорошо, я соберу вещи. — Не торопись, поедем завтра, поезд будет днем. Я купила два билета, — мама обхватила меня сзади и уперлась носом в спину. — А ты подрос, Кристоф!