Обретая крылья

Везение и парус, который цеплялся огромным остовом за ели и замедлял падение, спасли Мартена. Он ударился о ветки и землю, но выжил, отделавшись травмой ребер и сложным переломом ноги. Для долгого лечения местный фельдшер отвез его в госпиталь для ветеранов в городке, расположенном в шестидесяти километрах от Мюсси. Об этом я узнал намного позже. А сразу после произошедшего от переохлаждения, а может, и переживаний, меня свалила жестокая простуда, перешедшая в пневмонию. Я блуждал в бредовых снах, через пламя лихорадки выхватывая из реальности отдельные фразы и встревоженные лица. Среди них я узнал своих родителей, приехавших забрать меня домой. Я приходил в себя долго, почти всю зиму. В Париже меня одолевала тоска. Я не мог найти ей объяснения, хотя наверняка знал о причинах в глубине души. У меня словно отобрали что-то важное, не дав ничего взамен, и зияющая пустота высасывала радость из каждого моего дня. Я сидел у окна, кутаясь в плед, несмотря на жар натопленного дома, и смотрел, как наряжается прекрасный город в рождественские огни. Но ничего не чувствовал. Чтобы укрепить мое здоровье и избавить от хандры, по совету врача отец отправил меня с мамой в Ниццу. Мы прожили там несколько месяцев. Прогуливались под руку по набережной, ужинали в ресторанах. Мама быстро завела знакомства и начала сватать мне дочерей новых подруг. Я водил девушек на свидания, с одной особенно сблизился, и мы поцеловались в самом романтичном месте мира — на песчаном пляже под полной луной. Но все как-то само сошло на нет, не подпитываемое ни смыслом, ни желанием. Я часто думал о Мартене. Оглохший летчик прочно занял место в моей душе. Мартен был влюблен в авиацию — я убедился в этом, слушая его краткие рассказы о небе и сослуживцах, о подвигах и ужасах, о долге и свободе — такие искренние, что сердце сжималось и ком вставал в горле. Но, потеряв возможность вернуться, Мартен не утратил жажды жить и мечтать, не сломался, не погряз в страхах и сожалениях. Он сумел найти новый смысл и новую радость, а я, чья благополучная жизнь катилась по рельсам, проложенным отцом, так и не находил. С приходом весны, что от зимы на Лазурном берегу отличалась лишь цветами, робко распускавшимися на голых вишнях, я снова начал бегать. Сначала по улицам Ниццы, потом — по окрестным холмам. Я успокоил маму, что не стремлюсь стать атлетом, а лишь хочу разработать легкие после болезни. Я вспомнил тренировки Мартена, сам заставлял себя подняться с кровати на рассвете, делать разминку и бежать навстречу солнцу. Я поднимался на вершину холма, вставал лицом к морю и наслаждался простором, раскинув руки, словно крылья. Жажда прикоснуться к небу, однажды заразившая меня в других горах, не проходила. Да и могла ли она пройти? Я снова принялся за книги. Отец, приехавший нас навестить, удовлетворенно похлопал меня по плечу, застав однажды за учебой, а я боялся шелохнуться, вспотев от страха, что он заметит кубы и пирамиды на страницах учебника, ведь с некоторых пор я заменил французскую историю на математику, «Античность» — на «Механику». В школьные годы я прогуливал эти предметы, дерзко объясняя учителям, что мой отец — они прекрасно знали, кто он, — сказал, что я гуманитарий. Теперь же я учил с основ и до тех пор, пока от утомления не падал лбом в учебник, но отжимался, чтобы размяться, и вновь принимался за дело. Мне удалось окончательно убедить отца в своей благоразумности и верности придуманному им курсу лишь к концу весны. Воспользовавшись его расположением, я выпросил разрешения навестить дядю Эжена по пути в Париж, где меня ждал университет, и, получив отцовское письмо с согласием, тотчас купил билет на поезд. Я не предупредил родственников о приезде и пошел из Мюсси пешком, наслаждаясь цветением высоких трав и сладким запахом смолистой молодой листвы. За облачностью я не видел белых альпийских вершин, но одной мысли, что они рядом — руку протяни, — было достаточно, чтобы сердце взволнованно забилось. В деревню я пришел глубоким вечером. В знакомых окнах горел свет. В кафе играла музыка, кто-то громогласно смеялся за открытой настежь дверью. Я помахал приветственно Жаку, который курил на площади, задумчиво пуская в беззвездно-пасмурное небо дым. Я постучал в дом Эжена, волнуясь, а через минуту уже сидел на своем месте за столом и торопливо глотал горячий суп. Все было так по-старому и так привычно, как будто я вышел только забрать коров у пастуха и, загнав их в хлев, вернулся прямо к ужину. Я вошел в комнатку, где когда-то жил. На углу стола по-прежнему лежал словарь жестов. Я взял его и прижал к колотящемуся сердцу. Наверное, я скучал. За полгода жизни в Сен-Клемане я привык к тамошним обитателям и к Мартену. Мне чертовски хотелось поговорить с ним, рассказать о внезапной идее, одной бессонной ночью пришедшей в голову и всколыхнувшей душу. Но в то же время я боялся встретиться с ним и увидеть покалеченным и сломленным. Боялся узнать, что сам послужил причиной катастрофы и разрушенной мечты. Я вспоминал тот хмурый день на взлетной поляне сотни раз. Меня тогда трясло от гнева. Я был так погружен в обиду, что, застегнув подвес машинально, почти не глядя, и спустя время не мог восстановить в памяти картину — а верно ли закрепил его тогда? Я малодушно отбрасывал эту мысль, но она возвращалась снова и снова, лишая покоя. Утром я стоял на гребне отрога, предусмотрительно скрывшись за стволом уже одевшейся в листву березы, и разглядывал пастбище. Коз стало больше, наверное, по весне в хозяйстве Мартена случилось прибавление. Собака черным пятном дремала на молодой траве. Казалось, у Мартена все должно быть хорошо, раз его питомцы в порядке. Я вышел из укрытия и побежал под крутой склон. Овчарка заметила меня, выронила что-то продолговатое из пасти и бросилась навстречу, лаем напугав козлят. Я едва удержался на ногах под ее напором. А когда из зеленеющего сада вышел Мартен и, ошеломленно замерев, не сразу показал мне: «Здравствуй, Друг!», я попытался ответить и повалился навзничь вместе с собакой. Мартен подошел настолько быстро, насколько это было возможно с тростью, оттолкнул ею овчарку, рявкнув что-то неразборчивое, и подал мне руку. А после мы обнялись так крепко, как тогда, в «изрезанной» долине. «Болит нога?» — я поморщился и указал на трость. Мартен покачал головой и демонстративно спрятал палку за спиной. Он так светился радостью от нашей встречи, что не хотелось ее портить, но я не мог не спросить: «Ты больше не летаешь?» — и опустил глаза, боясь увидеть его ответ. Мартен толкнул меня локтем: «Пойдем!» — и улыбнулся широко, увлекая за собой во двор. Разве я плохо знал Мартена, что мог подумать, будто он откажется от неба? У мастерской лежал готовый остов крыла. — Осталось купить полотнище. В Мюсси не было большого отреза. Я заказал, чтобы мне привезли. Он не боялся. Упав с небес, Мартен готов был вновь рискнуть. А может, просто знал теперь, кого не стоит подпускать к крылу, кто не заслуживал доверия. Я набрал воздуха в легкие, но не сразу решился задать вопрос, измучивший меня за эти месяцы. — Мартен… — я привлек его внимание, коснувшись рукава. — «Отчего так случилось, что «дельта» упала?» — я сложил руки домиком, изображая треугольник — так мы условились обозначать крыло. — Потеряла баланс, — улыбка померкла на лице Мартена, оно стало строгим и серьезным. «Из-за того, что я не затянул подвес?! — я показал торопливо, будто боясь струсить и не сказать ему в лицо. — Я виноват! Дурак!» Чуть не убил его! Друга… Я стукнул себя кулаками по голове и спрятал лицо в ладонях. Мартен ответил, положив мне руку на плечо: «Нет, ты не виноват». — Подвес протерся, лопнул. Он был старый, еще с войны. Я нашел новый, — он улыбнулся скованно, как всегда, когда старался говорить голосом и смущался этого. — В госпитале я встретил сослуживца. Он и сейчас служит в авиации, работает с десантом. Он прислал мне парашют почтой. — Парашют?! — воскликнул я, взмахнув руками. Я был так рад за Мартена: что у него есть друзья, что его мир не ограничен этой фермой. И за себя, впервые вздохнув полной грудью после отпустивших тисков вины. — Я делаю ремонт в доме, — Мартен кивнул на каменный коттедж за садом, словно извиняясь. — Там все в побелке. Давай выпьем в сарае. Я с готовностью скользнул в мастерскую, пока Мартен пошел за угощением. В его компании я мог рассчитывать самое большее на кофе с козьим молоком — пусть слово «выпьем» не сбивает с толку. Пока Мартен отсутствовал, я с любопытством обшаривал сарай. На верстаке лежал очередной выпуск журнала. Среди инструментов на стеллаже я обнаружил новые, блестящие заточкой пилки с разным размером зубчиков и рубанок. Мартен не терял вдохновения и не переставал мастерить. В углу стояла большая почтовая коробка. Я приоткрыл ее и ахнул, замерев в мальчишеском восторге: не надо было быть экспертом, чтобы понять — это нераспакованный, новейший парашют. Глаз зацепил что-то знакомое чуть поодаль — из полотняного мешка свисала лента с пряжкой. Я вытащил аккуратно сложенный старый подвес и развернул. Он был совершенно цел, лишь царапины и затяжки, очевидно, оставленные еловыми ветвями, покрывали ленты. Я быстро спрятал, когда услышал шаги Мартена, и подскочил к верстаку за мгновение до того, как он ногой оттолкнул дверь и внес парящий кофе в обеих руках, под мышкой зажимая жестяную коробку печенья. Позже мы сидели на пригорке над фермой, щурясь от солнца, и болтали, если можно так сказать о торопливых жестах наперегонки. Мартен рассказал о госпитале, о том, как лежал на вытяжке несколько месяцев и точно сошел бы с ума, если бы не чтение по губам, которое он начал осваивать еще общаясь со мной. — Ты не говорил, что учишься этому, — сказал я, нарочито четко артикулируя. — Я сам не понял, что учусь, — Мартен рассмеялся. — Наверное, со дня контузии никто не говорил со мной так много, как ты, и со временем я начал замечать, что понимаю твою болтовню, отдельные слова. Ты говоришь четко, заметные движения рта, — он поднес пальцы к губам. «Обезьянка», — вспомнил я свое детское прозвище и усмехнулся. Я рассказал ему про Ниццу, про то, что тренировался, стараясь не потерять форму. Мартен одобрительно кивал. А когда я, наконец решившись, завел речь о своих планах, он замер и выдохнул, подкрепляя жестом: — Ты не боишься? «Нет!» Страх — единственное препятствие к мечте, ведь все ограничения в наших головах. «Раз так, я разрешу тебе испробовать новую «дельту», — Мартен усмехнулся и подтолкнул меня в спину, отправляя домой. Позже я понял, что он изменил мнение о моих полетах не из-за моей решимости, а оттого, что к новой дельте придумал прицепить спасательный парашют на случай катастрофы. И вот, после долгого инструктажа, день моего полета наступил. Мартен отказался запускать меня со взлетной поляны — сложный рельеф «изрезанной» долины пугал его. Для старта мы пришли на склон вблизи фермы, с которого он совершал первые полеты. Я влез в подвес, еще раз проверил все застежки и чеку парашюта. Глубоко вдохнул и посмотрел на Мартена. «Что, если мне станет страшно на высоте?» — Там не страшно, — тихо сказал он. — Там хорошо. Я побежал, лихорадочно припоминая все его уроки. Почувствовал, как ветер подхватывает крыло, и осознал, что пути назад нет, сглотнул, вздохнул и оторвался от земли, подогнув ноги. Свист ветра заглушал другие звуки, а потому я не сразу понял, что кричу. Ору, срывая глотку. Но не от страха — от восторга! Внизу остались деревья, камни, овчарка. Я видел, что Мартен бросил трость и побежал, затем остановился и задрал голову, приставив руку козырьком. Увидел крышу фермы за пригорком, ручей и вдалеке — рассыпанный по его берегу уютный Сен-Клеман. Я поднял взгляд от земли и посмотрел в небо. Казалось, протяни руку — и коснешься облаков. Я оторвал занемевшие ладони от ручки и расправил крылья! Мой первый полет длился недолго — я удачно спланировал к подножью холма, — но запомнился на всю оставшуюся жизнь. Я потерял дар речи и не мог выразить ни словом, ни жестом, что чувствую, и не отрываясь смотрел на вечереющее небо, когда Мартен толкнул меня, приводя в чувство, и указал на часы. Он знал, что мне нужно было уехать к вечернему поезду из Мюсси. Я разрывался между желанием исполнить новую мечту и нестерпимой жаждой остаться. «Возвращайся к нам иногда», — показал Мартен на прощание и печально улыбнулся.

***

— Может, хоть летом приезжай, на каникулы! — с надеждой сказал Эжен, прощаясь на перроне, и в его глазах блеснули нечаянные стариковские слезы. — Поможешь мне с сеном, чтоб хоть был толк! — он быстро взял себя в руки и заговорил привычным ворчливым тоном. Я обнял его и сел в поезд, моля бога, чтобы Эжен в расстроенных чувствах не заметил, что я еду не в Париж. Я направлялся в летную офицерскую школу, в Салон-де-Прованс. Там я успешно сдал экзамены и тесты на физическую подготовку. Я оказался здоровее многих и прошел комиссию. Об этом я рассказал отцу лишь через несколько дней после приезда в Париж, когда он завел речь о скором поступлении в Сорбонну. Отец, казалось, перестал дышать, и я всерьез обеспокоился о его сердце. Он раскраснелся, округлил глаза и выдохнул с шипением: — Пилот? Я не ослышался? Ты собираешься стать воякой? — он с жаром постучал тылом одной ладони по другой, и я поймал себя на том, что невольно припоминаю, что значит этот жест в нашем языке. — Да, папа. — Немедленно забери документы и иди на мой факультет, пока еще не поздно! — взревел он. — Нет.

***

Учеба загрузила меня. Я жил в кампусе и не мог вырваться даже в город, не говоря об отъездах. К родителям приехал только на Рождество, а в Сен-Клемане и вовсе не появлялся. Лишь спустя время, облетая с инструктором предгорья, я увидел внизу россыпь крошечных домов у их подножий. Мне почудилось, над темным хвойным перелеском летит крыло. Я вскрикнул и показал крылу под изумленным взглядом командира: «Здравствуй, друг!» Перед отъездом я отдал книгу о жестах Софи, взяв обещание выучить хотя бы некоторые. И теперь верил, что Мартену будет кому ответить «Здравствуй!» на площади у кафе.