Обретая крылья

На следующее утро я, как обычно, встретил Мартена на площади у булочной. И, к удивлению, увидел рядом с ним Эжена. Не знаю, что дядька пытался донести до глухого соседа: размахивал руками, толкал пальцем в плечо, заглядывал в глаза — но выглядели оба недружелюбно. Я замер с булкой в руках, наблюдая, как свирепеет не переносящий обращенной к нему речи Мартен. Опасаясь, как бы дело не закончилось дракой, я сделал в их сторону пару неуверенных шагов, но Мартен метнул на меня тяжелый взгляд, выбросил незажженную сигарету и быстро ушел, даже не поздоровавшись. Обижен, что я разболтал про крыло? Но ведь я этого не делал! Я смог вырваться к нему не сразу — согласившись на помощь с хозяйством, Эжен нагрузил меня сверх меры. Целый день я таскал охапки сена в амбар, где карабкался по крутой лестнице на второй ярус, а после — нагребал зерно из кучи в ведро и разносил птице. Я так умаялся, расплачиваясь за темную комнатку без камина, что после ужина едва не уснул за столом. Об этом я рассказал Мартену спустя пару дней, когда пришел на ферму. — Тебе полезно, — сказал он и хлопнул по плечу. Я всмотрелся в его лицо, не распознав чувств по ровному голосу. Показалось, в глазах мелькнула привычная усмешка, а значит, Мартен не был обижен. На всякий случай я пояснил, заранее подготовив порядок жестов: «Софи узнала про полеты», — на что он поморщил нос и отмахнулся. Все было как и прежде, если не считать сырого ветра, все чаще приносящего холодный дождь. Осень наступала в горах стремительно, словно за одну ночь проходила неделя, — я просыпался утром и не узнавал вчерашний мир. Леса наполнялись золотыми красками, сливовые деревья в саду Мартена покраснели, а вскоре листва стала черной, как запекшаяся кровь, и в один день опала на еще зеленую траву. Как и раньше, я помогал Мартену носить парус. Освоившись с крылом, он нашел новое место взлета — большую поляну на горе, обрывающуюся крутой скалой. Вид, открывавшийся с нее, был не хуже, чем с памятной скамейки: далеко внизу ершились темные ельники, горели ярко-желтые пятна берез и петляла извилистая бирюзовая речка. Эта долина была необитаема, там не было полей и пастбищ, туда не вели тропы — изрезанная ущельями, будто гигантским ножом сыр, она была недоступна людям. Но не тем, кто имел крылья! Пока Мартен прохаживался по краю обрыва, определяя ветер, я закреплял подвесную систему — он настоял, чтобы я довел до совершенства навык работы с ней. Мартен взмывал в небо привычно и уверенно и облетал долину, а я тем временем зарисовывал ее в блокноте, отдыхая после обязательной тренировки. Когда Мартен спускался на пологий склон внизу, я отводил туда лошадь, чтобы загрузить парус и везти на ферму через узкий проход между «изрезанной», как я ее называл, долиной и окрестностями Сен-Клемана. Такова была моя скромная роль, но я хотел летать! И когда в один из зябких пасмурных дней я смог опередить Мартена, отжимаясь полсотни раз, я решил, что готов. Раздуваясь от гордости за свою победу в негласном поединке, я заявил об этом, схватившись за крыло, и сердце забилось чаще от волнительного предвкушения. — Не надо, — глухо сказал Мартен и мягко убрал мою руку с рамы. — Не надо тебе летать. «Сегодня?» — спросил я, еще не осознав смысл его слов. «Никогда. Это страшно», — Мартен покачал головой. — Страшно?! — воскликнул я, не сразу вспомнив о жестах. — «Мне не страшно!» «Мне страшно за тебя», — показал Мартен и добавил твердо: — Это опасно. Нет. Я вспыхнул, взвился, как огонь. — Я не боюсь! Что значит «опасно»? Ты ведь летаешь! Я тоже готов! Я готовился, я… Мартен даже не смотрел в мою сторону. Он взял парус за один конец и поволок на поляну взлета. Но для меня разговор был не окончен. «Я полечу все равно», — отчаянно жестикулируя, я подбежал, схватил другой край крыла и с силой потянул на себя. Мартен развернулся и, нахмурившись, вырвал его из моих рук. А когда я попытался снова отнять ставший родным парус, сверкнул глазами и гаркнул, оттолкнув меня: — Нет! Уходи. Выражение его лица не оставляло мне шанса. Я не упал от удара, как в прошлый раз, но ноги подкосились — от несправедливости и горького разочарования. Я хватал воздух ртом, не в силах выразить все то, что разрывало меня изнутри, и стоял, глядя в непреклонные глаза, до тех пор, пока слезы обиды не подкатили к горлу. Я убежал и спрятался за кустарником, размазывая их по щекам и всхлипывая, как ребенок. Через радужную пелену я озирался по серо-ржавым ноябрьским горам, боясь сосчитать, сколько месяцев я верил Мартену. Предатель, лгун! Ветер пригнал с ледников черную тучу, и она просыпалась мелким, как пыль, снегом. Он ложился и тут же таял на теплой земле и моем разгоряченном лице. Скоро тропа намокла, как и куртка на плечах. Продрогший и обессиленный, я приплелся домой. Не ответив на молчаливый вопрос Эжена, я закрылся в своей комнате и, сев за стол, бездумно раскрыл учебник на случайной странице, но даже не заглянул в едва различимые в темноте дождливого дня строки. Мне незачем было больше оставаться в промозглом Сен-Клемане, все утратило смысл: Мартен, тренировки, трудовая повинность на дядькиной ферме. Поутру я хотел заявить об этом Эжену и требовать, чтобы тот отправил меня в Париж, как и хотел. Но не решился сказать, видя, с каким трудом тот, шатаясь на лестнице, торопясь и задыхаясь, латает пробитый ветром хлев. — Рано пришел снег в этом году, очень рано! — ворчал он, удовлетворенно принимая из моих рук доску. И спустя несколько дней я все еще оставался в деревне, так и не начав нужного разговора. Я сидел на куче соломы в сарае и жевал хлеб с сыром, отдыхая после чистки стойла. Эжен, куривший рядом в крохотное окошко для проветривания, вдруг нахмурился, затушил сигарету о бревенчатую стену и вышел на улицу, резким рывком оттолкнув дверь. — Чего тебе? — крикнул он снаружи. Я подскочил и приложил глаз к окошку — через ощипанный овцами загон к сараю шел, всунув руки в карманы темного плаща, Мартен. Я хмыкнул и, подойдя к двери, выглянул через плечо дядьки. — Чем обязан, Мартен? — Эжен поставил руки на пояс и пожал плечами, скептически мотая головой — беседа с глухим не клеилась. Тот остановился поодаль, кивнул хозяину и подал мне знак: «Здравствуй!» Эжен обернулся с недовольным лицом и вновь перевел взгляд на гостя. Я поджал губы и шумно выдохнул, когда мне привиделась тень виноватой улыбки на лице Мартена. «Пойдем, Друг?» — он качнул головой в сторону отрога, за которым прятался его дом. «Зачем?» — я нарочито поднял брови и округлил глаза. «Мне нужна твоя помощь», — теперь уж Мартен точно улыбнулся, и это окончательно сбило с толку мотающего головой с одного на другого Эжена. — Что это значит? — дядька сердито покрутил руками, изображая жесты. — Могу я уйти? — вместо ответа спросил я, всем видом демонстрируя Мартену, как мне не хочется этого делать. — Ну… иди, — Эжен развел руками. — Воду я сам разнесу. Я брел за Мартеном, не поднимая головы, и соизволил посмотреть на него только тогда, когда он потрепал меня за рукав. «Холодно сегодня», — завел Мартен разговор. Я кивнул и вновь отвернулся. — Снег, — тихо сказал он и поймал одинокую снежинку в ладонь. Я не хотел отвечать. Обида все еще бурлила в моей крови. Я дал себе зарок, что не стану разговаривать с ним, пока не увижу: «Прости, я передумал. Я был не прав, ты много тренировался и заслужил этот полет. Ведь ты мне друг, а друзья не водят друг друга за нос». Но Мартен не собирался говорить ничего подобного. До самой взлетной поляны он заводил беседу о погоде, зиме, зачем-то вспомнил, как упал, контуженный, после подрыва самолета на заснеженное поле, и только парашют спас его от холода, пока он ждал помощи. Я кивнул, держа данное себе обещание молчать, и отвернулся, пряча негодование. «Друг», говоришь? Мартену я был нужен, чтобы хоть кто-то внимал его рассказам и кивал. Лишь для того, чтобы не сойти с ума от тишины и одиночества. Все остальное он мог сделать сам: и притащить крыло, и закрепить этот чертов подвес — я едва сдержался, чтобы не пнуть его с досадой. Но пользовался мною, лгун! Я раздраженно потянул ленту, продетую через стальную пряжку, и показал резким движением: «Готово!» Мартен стоял у обрыва, зябко спрятав кулаки в подмышках. Он с улыбкой стряхнул со своей головы мелкие снежинки и влез в подвес. Какой неугомонный! — цокнул я, стирая с лица талую влагу. Даже в такую мерзкую погоду Мартен не мог отказаться от полетов. Но так легко отказал мне! Обида вновь всколыхнулась в груди. Что ж, пусть летит! Пусть вымокнет, пусть его всего облепит этим несвоевременным снегом. Я отошел от края и, сложив руки на груди, зло посмотрел вслед взмывшему крылу. Тревога грызла сердце. Я обхватил себя крепче и вгляделся в рябой от белой мороси воздух. Что-то было не так. Крыло кренилось слишком сильно, и подвешенный на нем Мартен скатывался на левую сторону, еще больше заваливая аппарат. Что-то было не так! — Мартен! — я закричал, мигом расцепив руки и бросившись к обрыву. — Мартен, что-то не так! Конечно, он не слышал. Я метался по краю склона, наблюдая, как сильный ветер уносит стремительно удаляющийся парус влево, пока крутой крен не стал походить на падение… — Мартен! — я заорал отчаянно и закрыл лицо руками, но и сквозь пальцы видел, как маленький полосатый треугольник скрывается среди темных верхушек далеких елей. В панике я схватил лошадь под уздцы и потащил вниз по натоптанной нами тропе, но у самого края долины убедился, что лошади не под силу преодолеть крутой скальный овраг сразу за спуском. Я бросил поводья и полез по влажным от мороси валунам, оступился и чуть не провалился в щель ногой. Мокрые пальцы быстро замерзли и, окоченев, отказались вцепляться в холодный камень. Я в отчаянии опустился на корточки и сжал голову руками, исподлобья оглядывая открывающуюся передо мной «изрезанную» долину в темных перелесках. Потом вскочил на ноги и побежал в сторону деревни. Я несся по улочкам Сен-Клемана, в чьих окнах хмурым пасмурным днем уже зажглись огни, и едва не стучал во все двери, крича о случившемся. Я не заметил, когда потерял пуговицу от куртки и шарф, до того намотанный на шее. Растрепанный и мокрый, я влетел в дом Эжена и вцепился в ошеломленного дядьку. — Мартен! — задыхаясь, проговорил я и уткнулся лицом в его плечо. — Он упал. — Куда? Место сможешь показать? — спрашивал Эжен, перекрикивая шум поднявшегося ветра, когда, переодевшись, мы вышли на улицу. Там уже собрались люди, некоторые с собаками. Намотанные на лицах платки, капюшоны, лыжные палки и фонари в руках — местным не впервой было искать заблудших в горах и вытаскивать несчастных из-под лавин в любую погоду. Однако сегодня она словно озверела — шквалистый ветер бил в лицо и облеплял щеки жгуче-холодным снегом. Небо сплошь затянуло мечущейся белой пеленой, за которой совсем исчезло и без того тусклое солнце, и если бы не зеленая трава и стремительно слетающая с деревьев яркая листва, невозможно было бы поверить, что только миновала середина осени. — То ли еще будет на высотах! — ворчал Эжен, карабкаясь по скользкому склону к проходу в «изрезанную» долину. — Там снег ляжет и уже не сойдет. Там уже зима! — он указал заиндевелой рукавицей вперед. Остановившись перед преградившим мне раньше путь оврагом, я растерялся, не сразу сообразив, как объяснить, куда упал Мартен. Теперь, в круговерти метели, все выглядело иначе. Я понимал лишь, что надо идти к ельнику на другом краю небольшой долины. — Как его угораздило туда пробраться? — крикнул шедший первым рослый фермер, которого я запомнил по привычке носить военные награды с любой одеждой. Он попробовал спуститься в овраг, но, как и я, не преуспел и теперь стоял, задумчиво глядя вперед. Решено было разделиться на группы и идти в обход разными путями. Я отправился с Эженом, лавочником — отцом Софи, — и еще тремя мужчинами, один из которых вел большую бернскую овчарку. Мы искали несколько часов. Я совершенно потерялся в однообразном пейзаже, едва различимом за пеленой снегопада, и ориентировался только на свет фонаря идущего впереди лавочника. Влажный снег делал камни скользкими, отчего преодоление бесконечных расщелин становилось опасным. Он покрывал мелкие трещины, делая незаметными, в одну из них угодила лапой собака, и ее не сразу удалось освободить. Спустя немало времени люди стали уставать. Первым выдохся Эжен. Его с овчаркой оставили ждать остальных в гроте под огромным корнем. Остальные продолжили поиски, но решимость таяла. Снегопад не унимался, усилился ветер, промокшая одежда застывала колом, и фонари мигали, разряжаясь. Я выронил свой случайно, не удержав окоченевшими пальцами, и утопил в снегу. И хотя быстро вытащил, фонарь больше не горел. — Возвращаемся! — приказал отец Софи, взявший на себя роль лидера. Никто не спорил, даже я. Я думал, люди обогреются, сменят батареи и вновь отправятся на поиски, но каково же было мое разочарование, когда и спустя час улицы деревни оставались пусты и только ветер гнал снег по мокрой траве. — Эжен, ты больше не пойдешь? — почти утвердительно спросил я, глядя, как дядька болезненно разминает корявые руки у камина. — Нет смысла идти, — тихо ответил тот, не отрывая взгляда от огня. — Снег ложится в горах, но рыхлый. Можно убиться, а Мартен… — А Мартен?! — я схватил его за плечи и развернул к себе. Эжен выпутался и вновь поднес руки к огню. — Мы найдем его, — голос его стал ледяным и почти беззвучным. — Найдем весной. — Весной… — я повторил, осознавая смысл его слов. — Вы с ума сошли! Вы не можете бросить его! Я побежал в сени, схватил шапку, помял, выглянув в темное окно, бросил на скамью, вновь поднял. Меня колотило, мысли метались в голове. В этих краях было негласное правило, как долго искать потерпевших, — пока это имеет смысл: те не задохнулись под лавиной или не замерзли насмерть, и поиски не несут лишь неоправданный риск для других. Это рассказывал мне один из деревенских, пока мы карабкались по обледеневшим ущельям «изрезанной» долины. Но Мартен! — Он ведь разбился, — шмыгая носом, сказала Жаклин, до того державшаяся в тени, комкая свое привычное полотенце. — Он погиб, Кристоф, ведь ты же это понимаешь? — С высоты верхушек елей! — воскликнул Эжен, не оборачиваясь, и вскинул руки. — Сколько это метров? Двадцать? Двадцать пять? — Безумец, — пробормотала Жаклин, закрыв лицо полотенцем, и ее круглые плечи дрогнули. — Такой молодой… — голос из-под полотенца звучал глухо, и мне казалось, я оттого отказывался понимать ее слова. Эжен поднялся и подошел ко мне, выхватил из рук шапку и швырнул в угол. — Довольно! Раздевайся, — приказал он обычным сварливым тоном и пошел в кухоньку сделать чай. Жизнь будто стала прежней, вычеркнув безумного соседа, все вмиг вернулось на свои места, если бы не дрожащие руки дядьки, наливающего кипяток, да виноватый сочувствующий взгляд его жены поверх прижатого к лицу льняного полотенца. «Найдем его весной…» — от этой фразы мое тело скрутило судорогой, будто я сам лежал под толщей снега. Не обращая внимания на поднявшийся двухголосый крик, я натянул все, что нашел в прихожей: шапку, шарф, шерстяной платок Жаклин на спину — и выбежал во двор. Несмотря на поздний час — я потерял счет времени, но по ощущениям было далеко за полночь, два часа ночи, быть может, — во всех домах Сен-Клемана горел свет. Снег успокоился, отдельные снежинки срывались с черного неба, кружили в длинных отсветах окон, ложились на траву и уже не таяли — стало намного холоднее. С разряженным фонарем в руках я инстинктивно бросился к освещенному центру деревни. На заснеженной площади у кафе толпилось несколько замотанных в шарфы человек. Они курили по привычке и перебрасывались отрывочными фразами, никуда не торопясь. Я ухватился за низкий забор, у которого часто видел Мартена, растерянно посмотрел вдаль и резко обернулся, спиной почувствовав взгляд. На ступеньках отцовского магазина сидела, кутаясь в платок, Софи. Она поднялась раньше, чем я кинулся к ней, и с готовностью открыла дверь лавки. — Есть батарейки? — выдохнул я, встряхивая фонарем. — Есть, — она уязвленно поджала губы, в ровном голосе слышалась старая обида. Софи полезла под прилавок и говорила оттуда: — Зачем тебе? Я цокнул, всплеснув руками. — Для фонаря! Разве это было не ясно? Софи приподнялась, посмотрела в глаза и повторила с нажимом: — Зачем? — Пойду искать Мартена. Господи, и почему я отвечаю? — Отец сказал: «Довольно поисков», — твердо проговорила Софи. — Плевать я хотел, что он сказал! — выпалил я и стукнул по прилавку. — Вот как! — в голосе Софи зазвучала насмешка. Она ловко заталкивала батарейки в мой фонарь, не спросив об оплате, пока я взволнованно прохаживался вдоль прилавка, уперев руки в бока. — И ты пойдешь один? — Очевидно: да! — я невольно оглянулся на площадь за окном. — Всем наплевать! Я понимал, что несправедлив, что мне ясно растолковали принятое решение, но не мог смириться с ним! — И куда же ты пойдешь? — Софи подтолкнула мне заправленный фонарь и, упершись локтями в прилавок, посмотрела исподлобья. Голос ее стал тихим и шелестящим: — Думаешь, ты знаешь наши горы? Ты их не знаешь… Я качнул головой и поспешно шагнул к двери, не желая спорить. Софи вдруг перегнулась через прилавок и схватила за руку, не давая уйти. — Я пойду с тобой.

***

Снег совсем прекратился даже в горах. Все вокруг стало белым и таким светлым, что на миг мне даже показалось, будто восходит солнце, но это, конечно, было не так. Мы осторожно пробирались через припорошенные расщелины, шли через темные перелески, стряхивая снег с ветвей себе за шиворот. — Мартен! Мартен! — спустя пару часов бесплодных поисков я орал скорее от отчаяния. — Не рви глотку! — устало одернула меня Софи. Ее было едва видно из-за намотанного на лице платка. — Он же глухой. Он вообще ничего не слышит? Я пожал плечами и опустился на корточки. — Только стук по земле, — я стукнул кулаком в обледеневшей рукавице по скале под ногами. — Чувствует, должно быть, вибрацию. — Чего чувствует? — нахмурилась Софи, но тотчас схватила большую ветку, застрявшую в ущелье, и ударила по земле. — Так? Ветка хрустнула и разлетелась. Я хмыкнул и постучал несколько раз большим осколком камня так громко, что эхо пронеслось по окрестным горам. Поднялся идти дальше, когда в установившейся тишине мой слух уловил какой-то звук. Я перестал дышать, прислушиваясь, и снова ударил, выстукивая первый пришедший на ум ритм. Ответом мне был глухой стук откуда-то снизу и правее. Мы переглянулись и бросились в ту сторону. — Мартен! — кричали теперь мы оба наперебой. Стук повторился совсем близко, я ухватился за свисающую над ущельем сосну и склонился. Свет фонаря выхватил из темноты на дне ворох полосатой ткани под тонким слоем снега. — Мартен! — я заорал до хрипа. Парус шевельнулся. Я спустился так быстро, что не успел понять, как это сделал. Мартен вынырнул из-под полога на свет фонаря и крепко сжал меня, звучно и рвано выдыхая в ухо. А когда я обнял его в ответ, болезненно застонал и осел на снег. Он втянул меня и подоспевшую Софи под парус, и мы сидели втроем, прижавшись, пока в импровизированной палатке не стало жарко и кровь не начала пульсировать в согретых пальцах. — Спасибо, — тихо сказал Мартен. У него были повреждены грудь и нога. Мартен не мог стоять и даже с посохом из сломанного остова паруса не мог подняться по крутому склону ущелья. Мы втянули его вдвоем едва не волоком. Дальше было не легче. Мне пришла в голову идея соорудить из остатков крыла и полотнища носилки, но, посмотрев на Мартена и маленькую Софи, я понял — ей такая ноша будет не под силу. Мартен повис на моем плече всем весом, или так мне казалось, потому что я вымотался и сам едва передвигал ноги. В конце концов мы отпустили Софи бежать в деревню за помощью, а сами с трудом доковыляли до грота, где отдыхал накануне Эжен, и там сидели, прижавшись спинами, как замерзающие воробьи, пока в рассветной розовой дымке не послышался гомон людских голосов.