Boulevard of broken hearts

      Чимин шлёпает босыми ногами по холодному полу, слыша в тишине пустой квартиры собственные шаги и неизменный мерзкий скрип половиц. Хочется вырвать весь паркет к чёртовой матери и выстелить его заново, но это забота не Чимина, а хозяина жилья, которому всё по боку. Как должно быть и Чимину. Он давно уже думает о том, чтобы съехать в другую квартиру. Сойдёт даже студия. Ему нужно сменить наконец обстановку. И он правда просматривает объявления, не так активно, как мог бы, но это уже прогресс.       Первое время, когда Мингю съехал, было сложно привыкнуть к одиночеству. Тишина и пустота квартиры давили, мысли в голове становились всё громче, чувства — острее. И это вынудило Чимина задерживаться в театре всё чаще и дольше, организовав дополнительные часы занятий с детьми, чтобы подтягивать тех, кому это нужно, загрузив себя по уши, едва не заработав изнеможение. Но так Чимин хотя бы приходил домой и падал без задних ног спать, ни о чём не думая, попросту отключаясь, стоило его голове коснуться подушки.       В выходные было сложнее, и он уходил на целый день бродить куда угодно: в парки или на набережную, придумывая себе совершенно бестолковые занятия, ненужные походы в магазины, даже в кино один раз сходил на какой-то дневной сеанс, где сидел в зале в гордом одиночестве. Оно никогда Чимина не пугало, но за эти три года совместной жизни с Мингю образовалась банальная привычка, а от привычек избавляться, как известно, всегда тяжело. Но Чимин не будет отрицать, что так или иначе испытывает своего рода тоску по Мингю, как по человеку, другу, с которым было хорошо и комфортно. Но контакта они больше не поддерживают: Чимин его не ищет, как и Мингю.       И на самом деле, как бы тяжело это ни было, каким бы сложным ни казалось, но это именно то, что было Чимину нужно, чтобы разложить все чувства по полочкам, переосмыслить себя и свою жизнь, её ценность и тот шанс, что дали не только ему, но и Чонгуку. Ту возможность, за которую нужно хвататься обеими руками. И Чимин понимает, что будет самым настоящим идиотом, если упустит её. Ему осталось только навести порядок не только в голове, но и в квартире, где после ухода Мингю Чимин ничего не менял и не трогал. У него освободилось место в шкафу и на полках, которые выглядят слишком унылыми без вещей Мингю. Эти пустоты бы чем-то заполнить, но Чимин всё ещё колеблется, стоит ли. Если он планирует сменить квартиру, то не имеет смысла её заново обставлять. Но, может, хотя бы хлам разберёт и выкинет то, что ему уже не нужно, чтобы и перевозить в новую квартиру было по сути нечего, кроме себя самого.       Поэтому Чимин тащит в руках коробку, которую достал с самой верхней полки шкафа, едва не грохнувшись с хлипкой стремянки. Коробка пыльная, а потому Чимин оставляет её в гостиной на кофейном столике, а сам идёт на кухню за тряпкой, которую смачивает в воде. Протирает пыльный картон, вскрывает на нём скотч. И внутри мало что интересного. По сути барахло, которое не вызывает никаких эмоций. За исключением старых распечатанных фотографий с выступлений в театре — дубликаты тех, что висят там в коридоре славы.       В самом начале Чимин не хотел их развешивать дома, ставить в рамки и напоминать себе каждый раз о том, что у него было, но больше никогда не будет. Потом это перестало так ранить, но фото так и остались валяться в этой коробке — выкинуть рука не поднялась. Как и парочку фотографий с Чонгуком, которые он зачем-то прятал в книге, из которой они благополучно и выпадают, стоит Чимину взять её в руку и перевернуть корешком вверх, чтобы переложить на стол рядом.       Там всего несколько снимков. Чимин помнит, их было намного больше, но это единственные совместные фотографии, что сохранились, которые семья Чонгука не смогла найти и выбросить или сжечь. Спасибо, что хоть не на ритуальном костре. И Чимин будто знал, что такое может случиться, а оттого и спрятал их в книгу. Но на самом деле нет, и причины он правда уже не помнит. Вероятно, он хотел с ними что-то сделать, как-то их оформить или использовать для чего-то, но так и не успел, отложив их в книге, отдельно от других.       Он берёт одну фотографию в руки, невольно улыбается, потому что вспоминает тот момент, как он делал их совместное селфи, сидя на байке позади Чонгука. Оба в шлемах, но с поднятыми визорами, и Чимин глядит в камеру, правда, глаза едва видно: те превратились в две щёлочки от широкой улыбки; а Чонгук вот как раз смотрит на Чимина, повернув к нему голову. Чимин уже не помнит, что именно тогда Чонгук ему сказал, но помнит, что он смеялся до боли в щеках, а в шлеме это чертовски неудобно.       Он хочет взять следующую фотографию, но видит на дне коробки жёсткий диск, который случайно попадается ему на глаза. Раньше он его даже в руки брать не хотел, после того, как забрал из сервиса, где с его сдохшего телефона перекинули на диск все данные. Чимину всё это время не хватало мужества это всё пересмотреть, да и желания особого не было, ведь он был искренне убеждён, что Чонгук от него тогда вот так просто отказался. Но сейчас всё иначе, и рука сама тянется к пластиковому корпусу цифрового носителя. Чимин достаёт его и отодвигает немного коробку в сторону. Диск пыльный, но корпус целый — ни царапинки.       Чимин протирает и его, но потом оставляет на столе, потому что встаёт с дивана и идёт в спальню, чтобы взять свой ноутбук. Возвращается сразу с проводом, которым подключает диск к ноуту, когда тот прогружается полностью. Чимин зависает на доли секунды курсором над папкой, но после, глубоко вдохнув, всё-таки открывает. В сервисе не заморачивались и скопировали всё кучей, не распределяя по датам, как не отделяя и видео от фото, потому что запроса не было. Огромная, сплошная масса из воспоминаний. И на то, чтобы посмотреть её, у Чимина уходит практически весь день, потому что где-то на середине он не выдерживает и начинает рыдать, сидя с ноутбуком на коленях. Успокоиться не просто, но всё же это не та истерика, какую он пережил тогда, когда узнал от Чонгука, что в день аварии тот хотел сделать ему предложение. После этих слёз… становится легче.       К концу дня Чимин, уставший, снова морально измотанный, не сделавший в доме по сути ничего, кроме ещё большего бардака, засыпает на диване, рядом со стоящим на столике ноутбуком под их с Чонгуком голоса из воспроизведённого видео с того дня в бухте у моря, у того самого убежища Чонгука, которое тот когда-то Чимину показал. А после подарил ему весь мир. И себя.       И просыпается Чимин на следующий день ближе к полудню. По ощущениям такой же разбитый, со слабым дискомфортом в шее и пояснице от неудобного дивана. Клацает по кнопке на клавиатуре ноутбука, выводя его из спящего режима, где застыла картинка вчерашнего видео. И желание съездить в тот дом у моря появляется так внезапно, будто Чимин не знает, как и чем ещё себя добить окончательно. Но он помнит, что это было местом Чонгука для подумать, спрятаться ото всех и всего. И это кажется сейчас тем, что Чимину нужно после всего просмотренного вчерашним днём. Это не попытка снова от всего сбежать, скорее, наоборот, столкнуться лицом к лицу. Получить глоток свежего воздуха и сил для того, чтобы продолжить борьбу за себя и своё счастье…       Собирается Чимин быстро, абсолютно не заморачиваясь, но даже не ест, потому что нет ни аппетита, ни желания что-то готовить. Оформляет каршеринг, чтобы не брать такси, которому туда всё равно будет неудобно ехать. Чимин дорогу помнит. Не уверен, что тот дом всё ещё стоит там: за пять лет его могли и снести как незаконную постройку, тем более что финансированием его содержания до аварии занимался по большей части Чонгук, а после неизвестно, взял ли кто-то на себя эти обязанности и расходы.       От места, где Чимин бросает машину, дальше он идёт пешком. Радуется, что земля сухая, иначе он бы тут катался по склонам без гарантии, что вообще доберётся до холма, откуда можно спуститься в бухту. Пешком это выходит в два раза дольше, чем на байке, и к моменту, как Чимин добирается до холма и убеждается, что дом по-прежнему так и стоит там, он уже порядком уставший и запыхавшийся. Но заглянуть или подойти к дому ближе даже не пытается: будет неловко, если тот кем-то занят, а какой-то незнакомец будет ошиваться вокруг и заглядывать в окна — Чимину не нужны проблемы. Поэтому он сразу спускается к морю. Помнит, как было скользко в тот их первый раз, когда их с Чонгуком настиг ливень прямо на пляже. Сегодня тоже пасмурно, но хотя бы нет дождя, чему Чимин определённо рад: прятаться ему негде, а по мокрой земле он до машины в одиночку не доберётся: это скорее будет похоже на выпуск какой-то программы по выживанию в диких условиях. А вариант сдохнуть тут мокрым от холода по уши в грязи — не очень привлекательный, Чимин его даже не рассматривает.       И спустя хрен знает сколько времени от начала его пути ещё от машины Чимин наконец проваливается кроссовками в мягкость песка. Вдыхает полной грудью, впитывая в лёгкие этот приятный солоноватый аромат океана. Подставляет лицо ветру, продолжая шагать ближе к воде, и, оказавшись совсем близко, останавливается. Зависает на волнах и барашках из пены. Хочется снять обувь и встать ближе, чтобы вода омыла его ноги; пройтись по берегу босиком, утопая во влажном песке стопами, но погода кажется не слишком подходящей, и Чимин тормозит сам себя. Не хватало только заболеть.       В итоге он гуляет вдоль берега, избегая наплывающих волн. Рассматривает вынесенные на песок ракушки, одну из которых подбирает. Любуется её причудливым узором и рельефом, поглаживая большим пальцем. Чувствует накатывающую всё сильнее, словно волны, усталость и садится задницей прямо на песок: не стал брать с собой никаких подстилок, потому что как-то не думал об этом, словно просто задался целью сюда добраться во что бы то ни стало. Сидит теперь, упираясь пятками в песок, продолжая теребить в руке ракушку. Это место и правда кажется каким-то целительным, потому что на душе нет той тяжести, как и в мыслях становится чище. Приходит только одно единственное осознание, с которым уже не получается ни спорить, ни отрицать его, ни бороться. Раз судьба столкнула их с Чонгуком снова, даже если и спустя столько лет, значит, их история ещё не закончилась. И не закончится, пока они оба этого не захотят. И Чимин лишь надеется, что за эти два месяца, что ему понадобились на то, чтобы собрать себя по кусочкам, избавиться от всех душевных якорей, — Чонгук не передумал. В противном случае это станет для Чимина самым жёстким жизненным уроком.       И Чимин лезет в передний карман джинсов, вытянув полностью ногу вперёд, чтобы достать свой телефон. Открывает их с Чонгуком чат, куда тот ежедневно присылал фото и видео Кекса, на которых Чимин подвисает невольно. Снова широко улыбается, видя довольную, улыбчивую собачью морду. Но раньше, чем Чимин закрывает очередное видео, которое уже видел, но не стал его смотреть снова, решив всё-таки Чонгуку написать, он замечает боковым зрением движение на перефирии. Странно, это место не пользуется популярностью, оно всегда было буквально диким пляжем в закрытой бухте, но всё ведь могло и измениться за эти пять лет. И Чимин поворачивает голову в ту сторону. Видит несущуюся в его сторону собаку. С такого расстояния сложно разобрать и понять, но та всё равно слишком похожа на Кекса. Стоило бы, наверное, напрячься и насторожиться, когда в твою сторону бежит, разинув пасть, незнакомая крупная собака, но Чимину она не кажется агрессивной, даже по манере бега.       И чем ближе собака, тем больше Чимин прищуривается, но в итоге только удивлённо распахивает обратно глаза, понимая, что это в самом деле Кекс. И в момент окончательного осознания пёс притормаживает возле Чимина, едва не забуксовав на песке и не присыпав им Чимина. Принюхивается к воздуху и чужому запаху, а потом начинает возбуждённо лаять и буквально набрасывается на Чимина со своими собачьими поцелуями, заводясь ещё больше.       Чимин пытается придержать пса, упираясь ладонями в его мощную грудь, но в таком положении это сложно, Чимин почти заваливается на спину на песок. Успевает только коротко произнести имя собаки, не в состоянии нормально открыть рот, иначе Кекс своим настойчивым языком попадёт Чимину и туда. Но всё-таки Чимин не выдерживает и буквально берёт Кекса в захват. Уворачивается лицом от чужого огромного, будто лопата, розового языка, задирая подбородок вверх. Сквозь смех пытается Кекса успокоить словами. Но главный вопрос, на который пёс ему не даст ответа, Чимин всё-таки озвучивает:       — Как ты здесь оказался?       Но вопрос глупый, и Чимин понимает это не сразу. Если Кекс здесь, значит, здесь и Чонгук… И осознание этого заставляет замереть не только самого Чимина, но и его сердце.       — Кекс! — слышит он грозно-встревоженный оклик Чонгука откуда-то издалека — его крик приносит ветер. Потому что сам Чонгук только бежит от другого конца бухты, ориентируясь по следам собачьих лап на песке: Кекс почуял что-то и, подняв нос по ветру, помчался сломя голову в обратную сторону, игнорируя команды и оклики. Как будто оглох и лишился рассудка разом, одержимый источником заинтересовавшего его запаха.       Чонгук выбегает из-за края скалы на открытое пространство песчаного пляжа, тянущегося к другому концу бухты. Видит вдалеке Кекса, который валяет по песку какого-то человека, и в секунду пугается, что тот набросился на незнакомца с целью как минимум покусать, а возможно, и сожрать. Кекс никогда себя так не вёл, но всё же он животное, которое может спровоцировать на агрессию что-то, с чем пёс раньше попросту не сталкивался.       — Кекс! — рявкает Чонгук, понимая всю комичность ситуации, когда приходится яростно рявкать на собаку с такой безобидной и милой кличкой.       А Кекс продолжает его упорно игнорировать, из-за чего Чонгук теряет остатки терпения и самообладания. Сжимает в одной руке крепче поводок, пока другая занята вейпом, про который уже напрочь забыто, и снова переходит с быстрого шага на бег. Он этого Кекса сейчас… посадит на поводок, отведёт домой, а потом поедет в город за намордником и длинным поводком — и будет его так выгуливать, рядом со своей ногой, пока тот не заслужит вновь его попранное только что к себе доверие.       Но чем ближе Чонгук, тем больше он замедляется, потому что уже видит, на кого Кекс навалился всей своей любвеобильной тушей, едва не придавив. Чонгук узнаёт Чимина с первого взгляда, но попросту отказывается верить своим глазам. И в итоге останавливается в полной растерянности, не понимая, что происходит. Ущипнул бы себя, чтобы убедиться, что это не сон, но он знает, что не спит: сердце больно заходится в груди, и дышать тяжело. Чонгук убеждает себя, что это из-за бега и бессильной ярости на бестолковую собаку, в которую будто демон вселился, но… будь перед ним любой другой человек, он бы не застыл так на месте, не в силах сделать и шага. Задыхаясь вовсе по иной причине.       Кекс краем глаза видит Чонгука. Вспоминает, что его звали и кричали ему вслед, и тут же виновато прижимает уши, понимая, что его будут сейчас ругать. Он считывает напряжение в теле Чонгука, сковавшее его, но по его каменному лицу не может прочесть эмоции и понять, насколько сильно им недовольны. Боится к Чонгуку подходить и жмётся к Чимину, прячась за него, потому что это Чимин большой и сильный, кто его точно защитит, а Кекс — вовсе не помесь стаффорда или питбуля с кем-то не менее внушительных габаритов, а безобидный и временами бестолковый телёнок, умеющий только бодаться. Что он и делает, пряча свою голову Чимину под мышку, потому что Чонгук наконец отмирает и медленно приближается к ним. Едва ли чувствуя ноги — лишь горячую пульсацию по всему телу. Так бывает, когда что-то сильно болит, что аж бросает в нездоровый жар. Чонгуку кажется, что если он хоть на секунду потеряет контроль над своими мыслями, то попросту рухнет в обморок от тошноты и слабости. Вот это будет эпично.       Чимин увидел приближение Чонгука задолго до того, как на это отреагировал сам Кекс. И у Чимина было чуть больше времени собраться и всё осознать в полной мере, но он точно так же глядит на Чонгука огромными глазами, которые чуть блестят, но влагой не заполняются. Только сердце сумасшедше стучит, грозясь вырваться из грудной клетки и прыгнуть обратно в чужие руки.       Чимин сглатывает. Всё смотрит на Чонгука, который наконец останавливается прямо возле них с Кексом. И Чимину бы подняться на ноги, да вот только те ощущаются ватными, как и пальцы слегка подрагивают, пока он продолжает машинально гладить Кекса.       — Не ругай его, — только и просит сипло Чимин, защищая пса, хоть и знает, что Чонгук не стал бы делать этого как-то слишком грубо или зло. Но потом резко переводит взгляд на Кекса, упорно зарывающегося ему в подмышку и бок. Пытается его отстранить немного, потому что Чимин всё-таки хочет встать, чтобы не сидеть вот так на песке, пока Чонгук стоит столбом и смотрит на него сверху вниз. Чимин не чувствует давления этого взгляда, от которого хочется поскорее избавиться, только сильное, стягивающее все внутренности волнение. Как бы не осесть на песок обратно, только уже от потери сознания.       Он не может объяснить себе никак то, что он как раз собирался Чонгуку писать, чтобы попросить о встрече, а тот оказался здесь, в одном и том же с ним месте… Совпадение, стечение обстоятельств или Бог знает что ещё — Чимину плевать. Чонгук тут — и это главное.       Чимин не знает, что сказать, потому что говорить о том, что не ожидал его здесь увидеть, — глупо. Словно Чимин не хотел этой встречи, а теперь не знает, что делать, чтобы выкрутиться и как-то уйти. Мысли вообще тяжело формулируются в его голове, а потому всё, что Чимин из себя выдавливает, наконец встав на ноги и пытаясь на них устоять, когда Кекс в них бодается, буквально подбивая колени, это:       — Я скучал…       И говорит Чимин совсем не о том времени, что они не виделись с последней их встречи… Он о всех тех пяти годах, что сквозь искусственную ненависть хранил чувства к Чонгуку.       Но в ответ на это признание Чонгук только ещё сильнее напрягается и хмурится. Поскольку Чимин вроде как попросил его не трогать, Чонгук ни о чём не спрашивал его, они вообще не говорили ни на какие темы, кроме Кекса. Сначала его самочувствия, пока тот шёл на поправку, а потом его поведения, когда он окончательно выздоровел и начал отрываться по полной.       Чонгук так и не решился сообщить Чимину о кончине Дэвида, хотя прошло уже несколько недель с похорон. И Николь отказалась забирать Кекса обратно себе. Она сказала и решила окончательно, что пёс останется с Чонгуком — и точка. И Чонгук сделал, как Николь хотела, как будто это меньшее, что он вообще может для неё сделать во всей этой ситуации.       Чонгук понятия не имеет, что с Чимином происходило все эти месяцы, где он был и… с кем — он давно перестал за ним следить. Но раз тот здесь… он ведь сюда приехал с какой-то целью? Вряд ли увидеться, ведь Чимин не мог знать, что Чонгук временно перебрался в этот дом, как только выяснил от своих старых знакомых, что тот свободен. Потому что Намджун уже вернулся, а Чонгук всё ещё погряз во всех этих юридических распрях со своей семьёй и не может ничего приобрести на своё имя, иначе об этом тотчас же станет известно. И этот не отмеченный ни на одной карте дом на пустынном берегу стал подходящим пристанищем. Чонгук уже почти неделю живёт тут в компании Кекса и чаек. Меньше всего он ожидал увидеть здесь Чимина.       — Что ты здесь делаешь? — спрашивает он негромко, игнорируя Кекса, который, чтобы вымолить прощение и сыскать снисходительность, начинает обтираться о его ноги, бодаться и толкаться. Обычно это вызывает улыбку и смех, чего Кекс и добивается, но Чонгук пса в упор не замечает, сосредоточенный целиком и полностью на Чимине. — Ты один? — зачем-то уточняет Чонгук, хотя не видит никого больше. Но, может, Мингю просто ждёт Чимина в машине, или на чём они сюда приехали… Зачем? Чонгук ничего не понимает. Даже какого-то иного предположения не допускает, почему Чимин тут оказался. Давит в зародыше надежду, что Чимин всё-таки расстался с Мингю, хотя это вовсе не значит, что он захочет вновь сойтись с Чонгуком. Он по-прежнему запрещает себе даже думать на эту тему. Его уже тошнит от всех этих мыслей, в которых он варится последние месяцы.       — Один, — не задумавшись ни на секунду, отвечает Чимин.       Он, естественно, не ждал, что после его слов Чонгук тут же кинется к нему как минимум для порывистых объятий. Для Чимина всё ещё большой вопрос… не опоздал ли он? И сердце замирает в страхе, боясь узнать, что да.       Но всё-таки Чимин отвечает Чонгуку и на предыдущий заданный вопрос, протирая незаметно вмиг взмокшие ладони от песка о джинсы:       — Я нашёл тот жёсткий диск, где были все наши фотографии и видео. У меня ушёл почти весь вчерашний день на то, чтобы его просмотреть. Последним было видео отсюда, с этого пляжа. Я понятия не имел, что ты будешь здесь, просто захотел снова сюда приехать, — звучит так, будто оправдывается за то, что потревожил чужое уединение, ворвавшись непрошено. — Если я помешал…       Но договорить фразу язык всё же не поворачивается. Чимин глядит на Чонгука, всматривается в его напряжённое лицо, пытаясь по нему и глазам понять, рады ему или нет. Ведь это очередная случайная встреча, которую никто из них не планировал, и у Чонгука попросту не было и шанса на то, чтобы мягко Чимину отказать, намекнув, что… уже поздно; что за эти два месяца не только Чимин всё понял и принял, но и Чонгук.       — Я собирался написать тебе, даже телефон достал и чат открыл, но снова подвис на Кексе, которого после увидел несущегося прямо на меня. Забавно вышло, — Чимин хмыкает со смешком, глядя на вьющегося у ног Чонгука пса, пытающегося загладить свою вину. Чимин рад, что Кекс чувствует себя прекрасно, полностью выздоровел. Чонгук справился, хоть и не верил в это. Зато верил Чимин и оказался прав.       Но после Чимин снова возвращает свой взгляд на лицо Чонгука, выражение которого ему всё ещё сложно прочитать. Когда Кекс рванул чёрт знает куда, Чонгуку вот было совсем не забавно. Он всё ещё опасается спускать пса с поводка, потому что боится его потерять, словно это не его животное, уже официально, а чужое, за которое он несёт ответственность перед его владельцем. Не то чтобы, будучи хозяином Кекса, ответственность становится меньше, но всё же. Слишком много людей любят эту собаку, даже Чонгук уже влюбился в эту слюнявую морду, и он себе не простит, если по его вине или халатности с Кексом что-то случится.       И поэтому Чонгук всё ещё на взводе — адреналин кипит в крови. Ему сложно успокоиться и сложно сосредоточиться: мысли хаотично мечутся от Кекса к Чимину и обратно. И поэтому он даже не может выдать какую-то своевременную реакцию на чужие слова. Обычно Чонгук быстро находится с ответом, да и его своеобразное чувство юмора, как защитная реакция, всегда спасает, но не в этот раз.       В этот он стоит и молча на Чимина смотрит. Переваривает. И его появление, и то, что тот сказал. Чимин хотел Чонгуку написать? О чём? Спросить, как дела у Кекса? Или что он нашёл старый выносной диск и может прислать Чонгуку то, что на нём хранится? Или что Чимин здесь, в бухте, на их любимом секретном пляже?       — Я не ждал тебя, — произносит Чонгук растерянно, а потом спохватывается, как это прозвучало, словно Чимин без спроса пришёл туда, куда его не звали, и поспешно добавляет: — Я просто не ожидал… встретить тебя здесь. Сейчас, — добавляет тише и умолкает, всматриваясь в глаза Чимина, пытаясь понять, какое решение тот в итоге принял.       Он невольно сильнее сжимает в руках поводок и вейп, уже до дрожи в пальцах от перенапряжения, но не может справиться с этим мерзким волнением от свершения неизбежного. Это как секунды до смерти, когда ты всё понимаешь, но сделать ничего не можешь, кроме как принять свою участь. И Чонгуку казалось, что он готов, но ни хрена. И из-за того, что Чимин молчал всё это время, Чонгук начал думать, что это и есть его ответ. Тишина. С которой он уже почти научился жить.       — Сейчас, — как дурак, тихо, едва слышно повторяет Чимин сам себе. Внутри всё натягивается, дрожь становится сильнее, уже не концентрируясь только на пальцах. — Я рано? Или… слишком поздно? — горло неприятно сдавливает, но это единственное, что Чимина волнует после того, что он от Чонгука услышал.       И весь этот разговор выглядит таким скомканным и странным. Совершенно непонятным. Поэтому Чимин решает всё сразу прояснить. Он ведь и так собирался писать Чонгуку, зато теперь не нужно ждать и гадать, что Чонгук ему ответит: согласится на встречу или пошлёт куда подальше. Чимин не знает, как поступил бы сам на его месте.       — Я собирался написать тебе и попросить о встрече. Потому что хотел тебя увидеть; потому что, что бы я ни делал, я всё равно думаю о тебе; потому что я чертовски по тебе скучал, Чонгук… Все эти пять лет.       Голос подводит, говорить всё сложнее, но плакать Чимин себе не позволяет. Держится, потому что не собирается давить на жалость — это не его цель.       — Я знаю, что ты был не обязан меня ждать, и, возможно, уже слишком поздно, — теперь Чимин сжимает крепче кулаки, — но мне хочется верить, что нет. Что у меня… у нас ещё есть шанс.       Чимин тяжело сглатывает, но глаз от Чонгука не отводит. Если это всё; если именно здесь всё и закончится, Чимин хочет встретить этот конец лицом к лицу — так проще будет пережить его после. Но что-то ему подсказывает, что в этот раз уже выжить после такого у него не получится.       Чонгук не может дать ответ. Не способен даже слово из себя выдавить: ком встал поперёк горла, и сердце стучит уже где-то в глотке. Как будто до конца остаются считанные секунды, и, как и в тот раз в момент аварии, Чонгук кидается к Чимину. Роняет на песок поводок и вейп, освободив обе руки, и обхватывает Чимина так сильно, дёрнув одновременно на себя, к себе, что тот теряет равновесие. Но не падает, потому что его держат так крепко, будто хотят переломить рёбра.       И эта реакция Чимину уже знакома. В их последнюю встречу, когда Чимин хотел уйти, Чонгук обнял его так же порывисто и отчаянно, изо всех сил прижав к себе, и он снова зарывается носом в изгиб его шеи. Не плачет, но дышит быстро, сипло, урывками, словно его вот-вот накроет паническая атака. Он правда на грани от переизбытка всего, что в этот момент ощущает, и почти готов вновь рухнуть с Чимином на колени на песок и начать рыдать, а может, и выть в голос.       Ему не верится, что Чимин к нему вернулся — ему так страшно в это поверить. Что Чимин сам нашёл его, тут, в их тихом, уединённом месте, о котором больше никто не знал из их близкого окружения. Где их не смогли бы обнаружить, даже если бы искали. Чонгук всегда ощущал себя здесь в безопасности, но обычно эту уединённую тишину он делил только с одиночеством… И лишь с приходом Чимина Чонгук понял, что такое дом. Как он ощущается. И чем пахнет. Чонгук глубже вдыхает запах Чимина, стараясь себя успокоить им, убедиться окончательно, что он не слетел незаметно от себя с катушек окончательно. Он даже мысленно возвращается назад и перепроверяет, принял ли он таблетки. У него нет никакого доверия к себе и искажённой от всех этих переживаний реальности. Чонгук себя ощущает сейчас так, будто просидел все эти два месяца в темнице, без окон и дверей, потерявшись в пространстве и времени, заблудившись в своём воспалённом сознании, и Чимин только что открыл дверь, выпустив его наружу. А Чонгук даже шага сделать не может, будто вновь парализованный. Сжимает руки ещё крепче, его всего трясёт.       И Чимин обхватывает обеими руками Чонгука за спину в ответ, насколько это позволяют чужие объятия. Дышать трудно не только из-за рук, сдавливающих его всего, но и из-за того, что Чимин на грани всё же разреветься. Но на этот раз уже не от боли и горя. Глаза застилают слёзы, и Чимин зажмуривает их, позволяя солёной влаге прочертить мокрые дорожки по щекам, а потом так же прячет лицо в изгибе шеи Чонгука. Сердце продолжает загнанно биться, встречая ответный стук чужого, бьющегося с ним в унисон, словно эти два органа так отчаянно друг к другу тянулись, что, наконец оказавшись рядом, сливаются воедино.       — Я люблю тебя, — глухо бормочет Чимин Чонгуку в шею, не открывая глаз. Не заходится в рыданиях, просто тихо плачет, оставляя мокрые следы на чужой коже. — Всегда любил и… всегда буду.       И приходит уже очередь Чонгука плакать. Он наконец может выдохнуть, отпустить все свои переживания и вдохнуть полной грудью. Это больно, потому что рёбра всё ещё сдавливает от сильных эмоций, но с каждым вдохом становится всё легче. Тяжесть в теле пропадает, и голова светлеет. Чонгук наконец в полной мере понимает, что сейчас происходит и что Чимин только что сказал ему.       У Чонгука нет сомнений в том, что он чувствует сам — это было единственным настоящим во всём этом бесконечном море лжи, где он дрейфовал так долго, грозясь вот-вот уйти на дно. И неважно, смог он полюбить Чимина вновь, узнав, почувствовав его настоящего; или же старые чувства возродились в нём вместе с осколочными воспоминаниями. Важно лишь одно:       — Я тоже, — шепчет коротко, потому что не может сейчас формулировать длинные и сложные предложения. Ему хочется замереть, застыть в этом моменте, обхватив Чимина обеими руками, и продолжить жадно насыщаться его близостью, теплом его объятий, сладким запахом его кожи. Чонгук зарывается в неё носом и чуть послабляет свою хватку, начиная не только успокаиваться, но и расслабляться. Пережитый стресс ещё даст о себе знать, но сейчас у него словно открылось второе дыхание. Чонгук будто на всё готов: и горы свернуть, и нырнуть на дно океана, и звезду украсть с неба — готов на что угодно, о чём Чимин его ни попросит, лишь бы тот был счастлив.       И Чимин счастлив. Вот так, просто стоя рядом с Чонгуком, утопая в его объятиях, без звёзд с неба и всех этих красивых подвигов во имя любви. Ему ничего не нужно, только Чонгук… И Кекс, конечно же. Без него уже никак.       Чимин сам отстраняется немного, чтобы взглянуть Чонгуку в лицо, стереть у того слёзы со щёк, мягко проходясь всё ещё чуть-чуть холодными большими пальцами под глазами и по скулам. Улыбается ему счастливо, будучи сам заплаканным. И без слов немного подтягивается к Чонгуку, по-прежнему обнимая его лицо ладонями, чтобы мягко и нежно прислониться к его губам своими, запечатывая поцелуем этот момент, который будто замирает для них обоих.

***

      Чонгуку страшно к Чимину прикоснуться. Он делает это быстро, вскользь, украдкой, опасаясь быть пойманным с поличным, и старается вести себя естественно, обыденно, с чем, конечно же, проёбывается. Но не так-то просто сделать вид, что ничего не было, когда случилось столько всего. И некоторые вещи до сих пор сложно осознать.       Чонгуку страшно поверить в то, что это реальность; что Чимин вернулся к нему, в его жизнь, и не как его случайный знакомый или давний друг, а как его возлюбленный; как тот, кого Чонгук так боялся потерять.       А теперь, когда Чимин рядом, боится ещё больше. Сделать что-то не так. Никак не может справиться со своими скованностью и нервозностью, и ситуацию лишь немного спасает и сглаживает Кекс, не давая им погрузиться в эту неопределённую тишину, повисающую каждый раз, как их взгляды встречаются. В них так много вопросов, но почему-то никто из них не решается их задать. Чонгук отводит взгляд первым.       Он Чимина ждал. Надеялся, что тот вернётся. Но сейчас, когда тот здесь, в этом уединённом доме на обрыве у моря, Чонгук как будто не может найти себе места. Рассеянно реагирует, всё роняет, не может сосредоточиться. Он должен радоваться, но отчего-то испытывает лишь стресс и трепет, который сложно охарактеризовать, как волнительный и приятный. Чонгук Чимина хотел, а теперь по факту попросту не знает, что с ним делать. Ему кажется, он точно натворит какой-то херни, если они сблизятся. Но Кекс не оставляет им шансов: он тоже хочет лечь на диване и теснит их, пыхтя довольно, пока Чимин невольно не вжимается в Чонгука, и так забившегося в угол к подлокотнику.       Кекс блаженно вздыхает, развалившись своей тушей на полдивана, а Чонгук и вовсе не дышит, глядя на Чимина огромными, чёрными глазами, распахнув их будто испуганно. Сглатывает шумно и даже не пытается придумать, что сказать. Он и не может — дыхание перехватило. Неумолимо тонет в этих глазах напротив, напрочь забыв о фильме, который они решили глянуть прежде, чем лечь спать.       Даже не верится, что этот день пролетел так быстро. Кажется, будто они только пару часов назад встретились случайно на пляже в бухте, а успели уже и пообедать, и погулять, и приготовить вместе ужин, и съесть его, и снова вывести Кекса на вечернюю прогулку, и принять душ. И хотя эмоции уже улеглись, дышать и думать стало значительно проще, они оба поняли, что не смогут уснуть, да и не хочется ложиться. Хочется вот так сидеть и жадно смотреть в лицо напротив, чувствуя на коже чужое дыхание, от которого та мгновенно расходится мурашками.       Чонгук знает, что хочет сделать. Но всё ещё не уверен. Тогда, на пляже, поцелуй казался чем-то естественным, будто логичное завершение всего, что происходило ранее. Сейчас же, если он случится, это скорее станет началом. И Чонгук колеблется, переживает, боится поторопиться, потому что сам не знает, готов ли он. Не может спросить, готов ли Чимин, — это больше не та тема, на которую он может говорить легко и просто. Прошлая жизнь осталась далеко лишь смутными воспоминаниями, а последние три года Чонгук исправно ходил к сексопатологу. И он сомневается, что его недуг, как в волшебной сказке, вот так излечится за один поцелуй. Чимин знает о его проблеме, Чонгук этого не скрывает и не стыдится, но внутренние страхи сделать что-то не так, разочаровать, сковывают не только мысли, но и тело.       И всё же в этот раз Чонгук первым взгляд не отводит. Не знает, что пытается прочесть по лицу Чимина, бегая по нему глазами, но всё же робко, очень деликатно приобнимает его со спины за талию, раз уж тот вынужденно прижался к нему, чтобы освободить Кексу место. Чонгук старается дышать глубоко и не паниковать раньше времени. Может быть, Чимин то и дело опускает взгляд к его губам лишь потому, что у него там от еды что-то осталось? Чонгук бы облизнулся, но это точно будет воспринято превратно. Господи, почему всё так сложно? И несуразно. Когда раньше, Чонгук уверен, он бы уже на Чимина набросился и разложил его прямо на полу, раз диван занят.       Чимин тоже не собирается этого делать — набрасываться на Чонгука. Он видит его состояние и понимает, что это сейчас сыграет только против них, даже если по факту и правда хочется Чонгука едва не сожрать. И всё-таки отвести глаз, как и отстраниться, Чимин не может. Не только потому, что Чонгук его обнимает, а отсесть по сути вообще некуда, если только на Кекса — этот засранец будто всё знает и понимает, а потому и ведёт себя так, словно сваха, которой надоело смотреть на то, как двое его бестолковых хозяев мнутся рядом друг с другом, как школьники, не зная, что делать.       Чимин не хочет никуда торопиться, даже несмотря на то, сколько времени они упустили, потеряли: восполнять это по ускоренной программе — не лучший вариант. Но и съезжать совсем тоже не хочет, в конце концов они взрослые люди, не девственники, если что-то пойдёт не так — не беда. Всё можно решить, спокойно поговорить и, возможно, расчертить временные границы, если в них будет необходимость. Но чтобы это понять, нужно сделать первый шаг, который на себя берёт Чимин.       Он упирается ладонью в бедро Чонгука, чтобы иметь опору, и подтягивается лицом ближе, замирая на пару секунд прямо у губ напротив, словно бы давая Чонгуку последнюю возможность этого избежать, если он ещё не готов. В конце концов, Чимин хочет пока что Чонгука просто поцеловать. Чуть глубже и чувственнее, чем было там, на пляже, но никаких перспектив на секс или любой другой интим даже не строит. Ему просто хочется близости, любой…       И поскольку Чонгук его не останавливает, только продолжает глядеть испуганно то в глаза, то на губы, Чимин всё же преодолевает последние миллиметры расстояния между ними и касается губ Чонгука своими. Сминает осторожно, по очереди, прикрыв глаза. Возможно, всё же стоило Чонгука сначала об этом спросить, потому что тот весь обмер, судорожно сжав пальцы на талии Чимина. И Чимин это хорошо чувствует, но это не ощущается как протест, поэтому Чимин не останавливается и не отстраняется. Только сильнее сам к Чонгуку жмётся, продолжая перебирать его губы своими, словно пробуя их на вкус, по которому до дрожи соскучился.       Хорошо, что у Чонгука за спиной спинка дивана, в которую он может вжаться, будто отчаянно хочет просочиться сквозь неё и исчезнуть. Но на самом деле он ищет опору, потому что даже мягкие и нежные касания чужих губ бросают его то в дрожь, то в холод, то в жар, и ему кажется, что он рухнул с обрыва в бездну — аж все внутренности скручивает от ощущения бесконтрольного падения. Пальцы сами собой сжимаются на футболке Чимина, натягивая её, словно Чонгук готовится в любой момент Чимина дёрнуть, отстранив от себя. Но вместо этого он только закрывает глаза, вздохнув шумно, и наконец начинает отвечать на поцелуй. Пытается расслабиться, что сложно, и не только из-за страхов и неуверенности, а потому, что близость Чимина волнует и пьянит. А Чонгуку бы не терять самообладание — он вряд ли справится с последствиями.       — А говорил, что наелся, — бормочет он в губы Чимина, включая свою привычную защитную реакцию. Почему-то не может целоваться молча, слушая только их дыхание и влажные звуки касаний губ и языков.       И это можно было бы воспринять как попытку очень тактично и мягко слиться, когда прямо в лицо сказать «стоп» кажется слишком грубым и отталкивающим, но в тот же момент Чонгук, выпустив футболку Чимина, проскальзывает рукой под неё и проводит широко раскрытой ладонью по бархатной, горячей коже, только лаская, не пытаясь Чимина властно прижать к себе. Ему пока нравится эта неспешность и почти невинность. Это даёт ему возможность и время заново познать и привыкнуть к чужой, желанной близости. Чонгуку не с чем сравнить этот контакт, разве только с теми несколькими неудачными попытками с Саран, но он и не пытается ничего анализировать, поглощённый своими ощущениями, которые только усиливают испытываемые им в этот момент чувства. Он точно ничего подобного не проживал раньше.       Чимин на слова Чонгука хмыкает с улыбкой, не переставая играться с его губами, задевая то нижнюю, то верхнюю своими, но не целуя. Ему чертовски приятен этот контакт между его кожей и чужой ладонью под его футболкой, отчего неизбежно сходит волна мурашек, которую Чонгук может почувствовать пальцами.       — Десерт никто не отменял, — интимно шепчет Чимин, но ни на что не намекает. Губы Чонгука и без того для него слаще мёда, так что если на этом поцелуе всё и закончится, Чимин всё равно останется довольным. Он надеется, что теперь у них вся жизнь впереди, чтобы насладиться друг другом так, как они того заслуживают.       И всё-таки Чимину хочется сменить немного позу, перебравшись к Чонгуку на колени, но он не уверен, как это будет воспринято, не напугает ли Чонгука, что его вдруг оседлают — непонятно с какой целью. Поэтому Чимин колеблется, не решается пока действовать так, как хочется, поддавшись внутренним порывам. Только мнёт почти неосознанно чужое бедро, в которое по-прежнему упирается ладонью. Но не сдвигает её никуда, тем более ближе к паху. Чимину не хочется встретиться с паникой в чужих глазах, а потом оправдываться, что он ничего такого не хотел, потому что хочет же, чёрт возьми, но страшно, будто это впервые.       Но планы и намерения Чимина в очередной раз рушит Кекс, который давно задрых на диване, ему даже что-то снится, отчего он с силой лягает задними лапами Чимина в поясницу, и тот, потеряв и так хрупкое равновесие, неловко на Чонгука почти наваливается, проехавшись по его губам щекой и уткнувшись носом в оголённую воротом футболки ключицу. Рука с бедра Чонгука рефлекторно оказывается на подлокотнике, а колено Чимина между бёдрами Чонгука. Он замирает так на мгновение, не зная, какую реакцию встретит, если поднимет на Чонгука глаза. И пока длятся эти безмолвные секунды, где слышно лишь их тяжёлое дыхание, сердце ускоряет свой ритм.       Чимину некуда отстраниться обратно, потому что Кекс вытянулся весь, как балерина, и ничего не остаётся, как вскинуть на Чонгука глаза, чтобы без слов попросить прощения за то, что он собирается сейчас сделать. Чимин помогает себе рукой, которой держится за подлокотник, и всё-таки перекидывает через ногу Чонгука колено, тесно упираясь им в сиденье дивана между бедром Чонгука и подлокотником. Зависает так на пару секунд, возвышаясь над Чонгуком, глядя на него сверху вниз, переведя другую руку на спинку дивана возле его головы. А после медленно оседает на уже сведённые колени Чонгука, не отрывая глаз от его лица.       И Чонгуку ощущение тяжести тела Чимина на своих ногах отчего-то нравится и не вызывает напряжения. Может быть, это отголоски многих приятных моментов, пережитых в этой позе, и вряд ли Чимин любил сидеть на нём сверху только во время секса. Что-то Чонгуку подсказывает, особенно намекают его руки, сразу оказавшиеся на чужих бёдрах, что он частенько бывал снизу и бессовестно каждый раз этим наслаждался.       У него на лице даже появляется небольшая улыбка, которая даёт Чимину выдохнуть. Это был опасный манёвр, хоть и вынужденный, но, слава Богу, хуже он не сделал. Чонгук даже кладёт голову на спинку дивана и глядит теперь на Чимина снизу вверх, прикрыв глаза, и его взгляд становится таким томным, вязким, проникновенным.       — Такими темпами нас выживут из дома, — не может не пошутить на тему всей этой нелепой ситуации Чонгук, который сам ощутил толчки задних лап Кекса. Он Чимину ещё не говорил, что они с псом спят вместе. И иногда Чонгук оказывается на полу, особенно когда Кексу снится, что он куда-то бежит, опаздывая. — Чимин… — Чонгук резко меняется в лице, чуть хмурится, вновь напрягается, потому что, наверное, это не та тема, которую стоит сейчас поднимать, но Чонгуку важно поговорить об этом, когда он решился. А то потом снова струсит. — У меня больше нет дома… и я пока не нашёл своё место… Но, может быть, ты захочешь поискать его со мной? Я бы хотел… Я не могу сейчас ничего купить на своё имя из-за суда. Но хотел бы… купить нам дом. И оформить его на тебя. Если ты… не против, — это не вопрос, но Чонгук заглядывает в глаза Чимину так, будто ищет там ответ раньше, чем он прозвучит. Гладит его бёдра, чуть сжимая пальцы, стараясь этим себя успокоить, а не Чимина отвлечь.       Чонгук понимает, что для такого предложения, возможно, ещё слишком рано, но он устал жить по отелям и чужим домам. У него больше не получается убедить себя, что это временное приключение. Он чувствует себя бездомным. Никому не нужным. Всеми покинутым. Четыре стены это ощущение не изменят, но у Чонгука хотя бы появится место, куда он сможет возвращаться; где он будет в безопасности. И если там будет Чимин, Чонгуку вообще плевать, где жить.       Чимин такого разговора сейчас точно не ждал. Когда Чонгук произнёс его имя, сменившись в лице, Чимин думал, тот сейчас осторожно попросит его слезть и не торопиться, даже несмотря на то что это было не столько решение самого Чимина, сколько почти безвыходность его положения на экспроприированном Кексом диване. Но то, что Чимин в итоге слышит… удивляет. Не шокирует или пугает. Он и сам не собирался больше с Чонгуком расставаться, даже на ночь, чтобы увидеться только на следующий день. Им не нужно ничего выжидать, прежде чем съехаться… снова. Они проходили этот этап когда-то давно, поэтому сейчас совершенно не хочется тратить на это время заново. И всё-таки это немного не то, что Чимин себе мог представить после такого начала.       Он не пытается с Чонгука слезть, чтобы встать и попробовать поговорить на такую тему иначе, в другом положении, потому что его ничего не смущает. Наоборот, он опускает обе ладони Чонгуку на шею, поглаживая большими пальцами чёткую линию челюсти, находя на ощупь маленькие тонкие шрамы, очевидно, от порезов разбитого стекла в той аварии. Это огорчает, но не ранит так сильно.       — Я сам был в поиске нового жилья, — внезапно признаётся, говоря тихо и довольно спокойно. — Мингю давно съехал, как только мы расстались, но та квартира… — вздыхает будто обречённо. — Бесит жутко, — и тут же улыбается, роняя смешок. — Боже, я готов её сжечь, правда, — не унимается, слабо содрогаясь на коленях Чонгука от смеха. Но затихает, глядя в глаза напротив уже серьёзно. — Я хочу этого… Хочу жить с тобой, хочу наш дом. Хочу просыпаться с тобой каждое утро, засыпать каждую ночь, — приближается к лицу Чонгука своим. — Давай вернёмся туда, на чём остановились? — спрашивает почти шёпотом в самые губы, но это скорее не вопрос, а предложение. И плевать, что уже ничего не будет, как раньше, ведь у них появился шанс сделать всё ещё лучше. Хотя бы попытаться.       — Давай, — выдыхает Чонгук, который их последний день восстановил, как мозаику, по кусочкам. И он знает, что собирался тогда сделать. И знает, что сделает это сразу, как настанет подходящий момент. И, возможно, он даже может предсказать, какой ответ даст ему Чимин на вопрос, хочет ли тот обручиться с ним.       Чонгук сам тянется к губам Чимина, таким мягким, полным, вкусным, и целует его, вновь закрывая глаза. Не хочет отвлекаться ни на что, кроме этого поцелуя. И уже пробирается обеими руками под чужую футболку, поглаживая только бока и спину, не собираясь заходить дальше, пока они ещё в состоянии оба балансировать на этой тонкой грани тихого удовольствия, не доходя до возбуждения, которое точно не позволит им наслаждаться друг другом так чувственно и неспешно. Хорошо, что Кекс, как ребёнок, отрубается всегда моментально и не проснётся, даже если они случайно придавят ему лапу или хвост.       — Можно?.. — Чонгук зачем-то спрашивает, прежде чем собирает в пальцах подол чужой футболки. Чуть отстраняется вновь, запрокинув голову назад, чтобы увидеть лицо Чимина.       Чонгук хочет… попробовать. Рискнуть пойти дальше, надеясь, что он ничем Чимина не обидит. У него есть память тела, в чём он уже убеждался не раз, но за столько лет навыки могли быть окончательно потеряны. Для Чонгука это, можно сказать, его первый раз, и он боится напортачить. Особенно если позволит себе мысль о том, что все эти годы чужие руки и чужие губы его Чимина ласкали. Он и так уже в щепки расколол тут всю дровницу, пытаясь успокоиться, когда его снова накрывало от этих мыслей: где Чимин, что он делает, с кем, по-прежнему с Мингю? И даже сейчас, когда Чимин с ним, вернулся к нему и хочет начать всё с того места, на котором они остановились, Чонгук не может вот так просто взять и выкинуть эти пять лет своей жизни. Ведь другой он по сути не знает, помнит лишь частично. Зато знает, как жил Чимин все эти годы. И с кем. И справиться с этим пока ещё сложно. Плохо, что брёвна закончились. Вымещать бессильную ярость, отчаяние, ревность и злость на мебели не хочется, но Чонгук очень близок к тому, чтобы расхерачить как минимум стулья, а может, и кофейный столик. Жаль, что не о чью-то голову.       Вместо ответа Чимин только кивает положительно и поднимает обе руки вверх, позволяя Чонгуку снять с себя футболку, обнажаясь перед ним впервые спустя пять лет. Чимину не стыдно, что Чонгук увидит его шрам вдоль белой линии живота: он его не стесняется, даже если красоты он совершенно не прибавляет. Как там говорят: «шрамы украшают мужчину»? Чушь собачья. Чимин волнуется лишь о том, что это может вызвать в Чонгуке совершенно другие эмоции. Ему бы не хотелось, чтобы Чонгук начал об этом волноваться, ведь это всё в прошлом. От этого уже никуда не денешься — оно часть Чимина и его жизни, — но это давно не вызывает никаких переживаний.       Но Чимину боязно смотреть Чонгуку в глаза, когда тот наконец снимает с него футболку и откидывает её на подлокотник дивана рядом. Чимин бы не хотел портить этот момент чем-то грустным. Но в этом ведь нет ничего такого. У Чонгука самого вся голова в шрамах, как и на лице есть парочка. Чимину, можно сказать, даже повезло: у него на лице были только ссадины и царапины, которые сошли бесследно. И прикрывать шрам руками Чимин не собирается, только сидит и часто дышит, медленно опустив голову вниз, чтобы взглянуть на Чонгука. Сердце беспокойно стучит, но не от предвкушения чего-то большего, чем поцелуй.       Чонгук не знал точно, что увидит; понимал лишь, что не у одного него остались шрамы. Но его скрыты под волосами, а совсем старые — под татуировками, и он относится к ним спокойно, нейтрально, по сути вообще никак. А вот увидеть следы от травм на Чимине… Он даже вдохнуть не может от того, как сильно и болезненно сжимается сердце, стоит ему представить, насколько тяжело Чимин был ранен, что пришлось его практически вскрывать. Чонгук сотни раз просмотрел этот момент на видеозаписи с машинной камеры. Он выкрутил руль в надежде уйти от лобового столкновения, выскочив на обочину, но это было попросту невозможно: увернуться без последствий на такой скорости. Вылетевший на их полосу автомобиль всё равно врезался в них, в заднюю часть, и в итоге их машину развернуло и выбросило на встречку. И ещё один удар пришёлся на сторону Чимина, после чего они перевернулись, слетев с дороги в кювет. Чонгук всё ещё не знает, спас он этим им жизни или сделал только хуже, — никто не знает. Всё произошло за секунды, когда скорости человеческой реакции попросту недостаточно для того, чтобы спрогнозировать действия всех участников движения и минимизировать ущерб. Да и траекторию бесконтрольного движения автомобиля после удара невозможно предсказать. Он не отвлекался в этот момент, но, может, лучше бы отвлёкся? Чуть сбросил из-за этого скорость, и вылетевший им в лоб водитель успел бы или вернуться обратно на свою полосу, или выскочить на обочину. А может, лучше бы Чонгук ускорился, чтобы поскорее оказаться на побережье? Тогда они бы проскочили этот проклятый участок, и авария могла бы и не случиться вовсе или случиться с кем-то другим…       Чонгук чуть встряхивает головой, прогоняя все эти мысли, которые не возвращались к нему после встречи с тем водителем, а теперь вдруг всколыхнулись снова: Чонгук вроде уже успокоился, отпустил ситуацию и свою вину, а шрам Чимина тут же стриггерил болезненные воспоминания и мысли. Чонгук старается переключиться и вернуться в момент настоящего, где всё уже свершилось и сожалениями ничего не исправишь. А испортить всё сейчас очень легко, свернув не туда.       В этот раз Чонгук не шепчет «можно?..», но смотрит Чимину в глаза, будто правда спрашивает разрешения. Осторожно поднимает руку и касается подрагивающими кончиками пальцев светлых рубцов. Ведёт по ним, изучая неровности на месте послеоперационного шва, после чего вновь вскидывает на Чимина взгляд.       — Моё предложение по поводу консилиума… всё ещё в силе, — осторожно говорит. Не станет ни на чём настаивать, но всё же надеется, что Чимин подумает об этом. С шеей шутки плохи. Как и с головой. Но в случае Чонгука уже сделано всё, что можно, а Чимина, если повезёт, получится немного починить. Хотя бы снизить риски, связанные со вторичным травмированием. Это ведь важно не столько для того, чтобы вновь вернуться к танцам, сколько для того, чтобы полноценно прожить долгую, здоровую и качественную жизнь, если и ограничивая себя в чём-то, то не так, чтобы страдать из-за этого. Для Чонгука это правда имеет огромное значение. Он переживает о Чимине куда больше, чем о себе, привыкнув за эти пять лет к тому, что он теперь поломанный. И починить его может разве что только смерть.       Чимин прижимает пальцы Чонгука к шраму ближе к груди сильнее, полностью прислонив к коже его ладонь, накрыв ту своей. Чимин выдыхает, не встретив слишком резкой реакции и очевидных сожалений, которые было бы невозможно скрыть. Сейчас для них нет места. Но всё же проигнорировать слова Чонгука Чимин не может. Он понимает его: сам повёл бы себя точно так же. Поэтому, даже если не считает это необходимостью, соглашается. Больше для Чонгука, чем для себя.       — Хорошо… я подумаю над этим, но не сейчас, ладно?!       Он не ждёт от Чонгука согласия снова дать ему время, потому что они правда могут обсудить это вместе, но потом. Чимину не хочется уводить этот момент в совершенно невесёлое русло, к разговору о его здоровье и последствиях той аварии, снова вязнуть в тех воспоминаниях. Они ещё успеют сделать это не раз, потому что от этого всё равно никуда не деться, и так или иначе, но прошлое будет о себе напоминать, пока они не создадут для себя новое будущее. И это то, о чём хочется думать в первую очередь.       Но больше Чимин ничего не говорит, только позволяет Чонгуку гладить себя не так робко, будто с опаской, не убирая своей ладони с чужой, провожая каждое движение. И подаётся к Чонгуку чуть ближе, останавливая его руку где-то у своего пупка, чтобы снова Чонгука поцеловать. Все эти ощущения кажутся такими непривычными, словно Чимин испытывает их впервые. Но на деле они просто совершенно отличаются от тех, что он чувствовал последние три года. Эмоциональный отклик играет огромную роль в восприятии абсолютно одинаковых вещей. И сейчас у Чимина внутри поднимается ураган, который он не уверен, что сможет как-то остановить или подавить. И Чонгук слишком отчётливо ощущает, как у Чимина подрагивает живот под его ладонью.       Губ Чимина Чонгуку уже мало. И он соскальзывает к его шее, привлекая его ближе к себе, чтобы дотянуться туда, к нежной коже за ухом, опалив её горячим дыханием. Целует Чимина, медленно спускаясь ниже, поглаживая одной рукой основание его шеи, а вторую оставив на животе. Теоретически он понимает, что от него требуется, но пока ещё не уверен, что не запорет практику, поэтому позволяет себе медлить, тем более что это так приятно — целовать Чимина везде, упиваясь сладостью его мягкой кожи; ласкать его не только губами, но и руками, восхищаясь тем, какое восхитительное на ощупь его тело, такое нежное и упругое одновременно.       Чонгук пока ещё не загоняется по поводу отсутствия возбуждения, что точно всё испортит, и просто позволяет всему идти своим чередом. Просит без слов Чимина отклониться чуть назад, придерживая его под голову, даже в такой момент не забывая о его шее, которую не стоит перенапрягать, и припадает губами уже к его груди. Перемещается от соска к соску и к рубцу, насколько из такого положения дотягивается. Хочется за твёрдую горошину соска чуть прикусить, но Чонгук не знает, понравится это Чимину или нет, не будет ли ему неприятно, поэтому начинает сосок сосать, играясь с ним во рту кончиком языка, сместив свободную руку с живота на другой сосок — не хочется его оставлять без внимания.       А вот возбуждение Чимина себя ждать не заставляет, отзываясь тяжестью внизу живота и вырывая из него первые глухие стоны сквозь прикушенные в порыве губы. Он мгновенно вплетает в светлые волосы Чонгука пальцы, сжимая их у корней, но даже не думает за них тянуть, чтобы Чонгука отстранить от себя. Скорее наоборот, моментами даже вжимает Чонгука в свою грудь, едва контролируя свои действия. Из такого положения он не может почти ничего, оставаясь безучастным, что ему не нравится, но и прерывать Чонгука тоже не хочется.       У Чимина вздымаются грудная клетка и живот всё чаще, хочется наконец сменить положение, учитывая, как выгодно он сидел изначально, но теперь инициатива так ненавязчиво перешла в чужие руки, чему он совершенно не против, но хочется получить и свою порцию сладостей. Чимин даже невольно бросает взгляд на диван рядом, где беспардонно дрыхнет Кекс, периодически дёргаясь во сне. Будить и просить его по-дружески свалить с дивана не охота — тот точно засуетится и слишком заинтересуется тем, чем Чонгук и Чимин заняты; почему вдруг едят друг друга. И отвлекаться на то, чтобы отпихивать любопытную морду Кекса от себя, тоже нет никакого желания.       Чонгук медленно отстраняется, вытерев ладонью свою слюну на ореолах сосков, чтобы та не стыла на коже. Он снова смотрит снизу вверх в глаза Чимина, заглядывая в самую душу, а потом произносит тихо, чуть сипло:       — Я хочу сделать тебе приятно, очень хочу, но… я не знаю как, — прижимается губами к подбородку Чимина, вновь возвращая руки на его бёдра. Гладит, сжимает, перескакивает на талию и уже крепко обхватывает за неё. Млеет от ощущения податливости чужой кожи под пальцами, еле сдерживая порыв стиснуть их сильнее. — Поэтому… скажи мне, что и как ты хочешь.       Чонгук согласен на любой расклад. Он не знает, сможет ли возбудиться сам, но точно приложит все усилия для того, чтобы подарить Чимину заслуженный оргазм. Может быть, даже не один, если всё сделает правильно. Чонгук надеется, что Чимин ему поможет, направит, подскажет. К сожалению, он совсем не помнит его тела и его чувствительности, но обязательно наверстает всё, только не за один раз.       Услышав слова Чонгука, Чимин хмыкает, улыбается совсем уж блядски.       — М-м-м… — мычит хрипло, многозначительно, словно перед ним шведский стол и он не знает, с чего начать, когда хочется попробовать всё и сразу. И это правда так, чего он от Чонгука и не скрывает: — Тебя хочу, — тихо. — Твои руки, — прихватывает губы Чонгука своими, но не целует, сразу выпуская их. — Пальцы, — голос почти вибрирует. Чимин проскальзывает по щеке Чонгука своей, останавливаясь прямо у уха, куда и шепчет: — Твой член.       И не спешит отстранятся дальше, подцепляя кончиком языка мочку уха и вбирая её в рот, посасывая. Чимин помнит о том, что у Чонгука есть некоторые физиологические проблемы, которые, Чимин уверен, имеют под собой лишь психологическую подоплёку. С чем Чимин и надеется Чонгуку помочь не только разобраться, но и справиться. Не станет давить, разумеется. Они могут идти к этому медленно, мягко преодолевая шаг за шагом. Это Чимина совершенно не отталкивает и не пугает. И то, что он сейчас всё это Чонгуку говорит, не значит, что тот должен его немедленно трахать, желательно членом. Чонгук задал вопрос, Чимин дал на него честный ответ. Никто из них к такому развитию событий был не готов, учитывая, что и эта встреча вышла случайной, а не запланированной.       Но раз у них есть такая возможность, ничто не мешает им изучить друг друга по новой. Чимин ничуть не против. И неважно, чем это всё закончится. Ведь главное начать, а дальше в ход пойдут чувства, ощущения и банальные рефлексы.       — Но для начала давай хотя бы сравняем счёт, — с улыбкой проговаривает тихо Чимин, выпустив мочку уха Чонгука. И подразумевает он то, что сам сидит без верха, а Чонгук несправедливо всё ещё одет.       Поэтому Чимин тянется к подолу чужой футболки и начинает неторопливо собирать ткань в пальцах, чтобы потянуть вверх. Чонгук же совсем неохотно талию Чимина выпускает, успев к ней пристраститься, и Чимин помогает ему стянуть футболку через голову. Вновь видит ту же цепочку и два кольца — Чонгук их не снимает. Он тоже на них смотрит в растерянности, не зная, сейчас тот самый момент, чтобы их разделить и отдать второе кольцо Чимину? Или ещё слишком рано?       И он бы зациклился на этой мысли, но его взгляд невольно фокусируется на том, что ещё он видит перед собой. Он этого не ощущал животом, потому что Чимин по его желанию чуть сдвинулся, иначе Чонгук бы не дотянулся до его груди, но теперь Чонгук под тканью чужих джинсов отчётливо распознает стояк. Замирает на несколько секунд, будто не знает, как реагировать, а потом поспешно произносит, уже обеими руками взявшись за пояс джинсов Чимина, чтобы подцепить сначала пуговицу, а потом молнию:       — Ты ведёшь по очкам.       И Чимин даже охнуть не успевает, как пальцы Чонгука уже сжимают ствол его члена через ткань белья. Больше изучающе, чем из желания простимулировать, что через одежду всё равно делать неудобно. Чужой член в руках Чонгук ещё не держал, с поправкой на эту жизнь, и это вызывает внезапное волнение, аж до онемения в кончиках пальцев. Хотя это наверное больше из-за того, что кровь неожиданно прилила к низу живота, заставив Чонгука поморщиться от не самых приятных ощущений, словно все сосуды слиплись, атрофировались за ненадобностью и к такому кровяному давлению больше не приспособлены. Но Чонгук согласен потерпеть, лишь бы сделать Чимину хорошо. Ещё бы узнать как.       Чимин дышит прерывисто, часто сглатывая, будто на рефлексе каком-то. Прослеживает взглядом за тем, что делает Чонгук. Чуть шипит, но не от боли или неприятных ощущений, наоборот, от повышенной чувствительности, ведь возбудился он не только сейчас, о чём свидетельствует и влажное пятнышко на белье от впитавшейся капли предэякулята.       Чимин понимает, чего Чонгук добивается и что собирается делать дальше, ведь Чимин дал ему чёткий ответ, что хочет и пальцы Чонгука, которыми тот может и хочет его простимулировать. Но торопиться с этим Чимин не хочет: он не умрёт, если получит свою долгожданную разрядку от рук Чонгука чуть позже.       Но руку Чонгука со своего члена пока не убирает, не просит того остановиться, стойко выдерживая эти изучающие касания. Только подаётся снова к Чонгуку ближе, упираясь обеими руками в спинку дивана позади чужой головы и почти в самые губы шепчет:       — Если ты мне позволишь… я могу попробовать уравнять наш счёт, — произносит это с осторожностью, будто боится услышать отказ или Чонгука напугать: Чимин прекрасно чувствует чужие неуверенность и мнимую неопытность. — Я в любом случае останусь в выигрыше, можешь даже не сомневаться, — добавляет, чтобы Чонгука то ли успокоить, то ли заверить в том, что, что бы ни случилось, всё будет хорошо.       И это не только о том, что если Чимин не получит разрядку — не расстроится. Он знает, что с ним это точно случится: ему много не надо, достаточно даже просто осознания того, что именно и с кем сейчас происходит. Так что Чонгуку даже напрягаться сильно не придётся.       — Ладно, — соглашается Чонгук совсем неуверенно, но потом произносит более чем решительно: — Только сменим поле. Обними меня, — просит обвить руками его шею и, когда Чимин так делает, добавляет: — Держись крепче.       Наклоняется, перенося вес вперёд, чтобы было проще встать на ноги, с чем справляется с первой попытки. Главное, не уронить Чимина по дороге, но тот силой сжимает ногами его талию, что вызывает у Чонгука тихий восторг, который он в своём взгляде и не скрывает, тут же подняв глаза на Чимина. Улыбается, удобнее беря его под бёдрами, и несёт в сторону спальни, держась подальше от мебели, о которую можно споткнуться.       Ближе к лестнице Чонгук старается здраво оценить свои силы. Это раньше, судя по старым видео, у него не было никаких проблем с поднятием и удержанием больших весов, а в нынешних реалиях он так и не смог вернуться к привычному режиму тренировок из-за ограничений. Но, наверное, предвкушение и общее состояние возбуждения от всего, что происходит, играют свою роль, и Чонгук спокойно поднимается по лестнице, не переживая о том, что Чимина не удержит — ему кажется, он в него намертво вцепился, как и Чимин в него.       И к стене перед тем, как зайти в спальню, Чонгук его прижимает вовсе не из-за того, что у него руки и спина начали уставать и потребовался короткий перерыв для восстановления. Ему просто захотелось. Потому что Чимин пахнет так сумасшедше приятно и ощущается так волнующе в его руках, что Чонгуку хочется не просто Чимина сжать крепче, прижать к себе, а вплавиться в него, стать одним целым, и это даже не сексуальный порыв, а что-то более глубинное, едва осознаваемое и практически неподконтрольное.       Чему Чимин даже противиться не стал бы, ведь он чувствует то же самое. Потому что когда-то они и были этим одним целым, но их насильно оторвали друг от друга, бросив выживать поодиночке. Но вопреки всему, они снова нашли друг друга и притянулись, как два магнита. Невозможно сопротивляться этому притяжению. И Чимин снова льнёт к чужим губам своими, перехватывая Чонгука за плечи удобнее, а пальцами вновь зарывается в его волосы на затылке. Ему нравится то, как Чонгук вдавливает его в стену, вжимаясь в его обнаженный торс своим. Ощущение от соприкосновения кожи с кожей дурманит, заставляя Чимина вновь невольно постанывать в поцелуй, всё больше углубляя его, будто он и правда пытается Чонгука сожрать.       Он так чертовски скучал, и его тело выдаёт это откровеннее любых слов, реагируя даже на малейшие действия со стороны Чонгука, то и дело покрываясь мурашками и будоража кровь, что невозможно оставаться спокойным. Чимин буквально ёрзает в руках Чонгука, будто пытаясь оказаться к нему ещё ближе, когда дальше просто некуда — между ними ни миллиметра воздушной прослойки, так тесно, что скоро станет нечем дышать. Но Чимин готов задохнуться.       И всё же поцелуй он разрывает первым, дыша загнанно, облизывая пульсирующие губы, которыми тут же припадает к линии челюсти Чонгука, спускаясь влажной дорожкой поцелуев к его шее. Чимин помнит, какая та у Чонгука была чувствительная, и очень надеется, что это не изменилось. Но даже если и так, он найдёт другое место, заново составит для себя карту поцелуев, отметив все новые эрогенные зоны. Ну а пока… Нежно касается своей любимой родинки слева, буквально только поглаживая её губами, чувствуя под ними пульсирующую жилку, за которую до сумасшествия хочется прикусить, нежно сомкнув зубы на коже. Но Чимин пока себя сдерживает, ему нужно понимать, правильно ли он всё делает, нравится ли это Чонгуку до сих пор…       — М-м-м, — мычит Чонгук, пока ещё не решаясь издавать более провокационные звуки, даже если хочется застонать. Он не то чтобы думает, что всё испортит этим и они остановятся, уже буквально стоя на пороге спальни, но ему правда нужно ещё немного времени, чтобы расслабиться и отпустить все эти ненужные сейчас мысли и переживания.       С чем Чимин ему активно помогает, переключая его внимание на свои действия. Чонгук даёт себе пару секунд на то, чтобы, закрыв глаза, погрузиться в эти приятные, чуть покалывающие жаром ощущения, но потом всё-таки отстраняется от стены. Подкидывает Чимина, чтобы тот не сполз, и заносит в спальню. Кровать не застелена, потому что они с Кексом сюда приходят только спать, и Чонгук сначала ставит колено для устойчивости на матрас, а потом осторожно опускает на край Чимина. После чего сдёргивает покрывало с изножья — он его специально расстилает для Кекса, чтобы тот песок с лап по всей кровати не разносил.       Чонгук замирает в этой позе, нависая над Чимином, глядя на него сверху вниз. А потом медленно, не сводя глаз с его лица, опускается перед ним на колени, между его разведённых ног. Хочет наконец поцеловать шрам. И живот. Хочется зацеловать Чимина всего, но тот ещё наполовину одет, и Чонгук собирается исправить это в ближайшие пару минут. Только ещё немного подышит чужим запахом, прижавшись губами и носом к тёплой, нежной коже, делая это с закрытыми глазами; вкладывая в эти прикосновения куда больше чувств и эмоций, чем может себе позволить сейчас показать. Не хочет вновь акцентировать своё и Чимина внимание на старых ранах. Хочется уже поскорее зализать их и зажить свободно, дыша полной грудью. Но и сделать вид, что их нет, Чонгук тоже не может. Поэтому целует шрам бережно, а руками вновь ласкает пленительные изгибы чужого тела. А потом берётся за пояс джинсов: если Чимин приподнимется, оперевшись ему на плечи, он сможет быстро, за пару рывков стянуть с него джинсы вместе с бельем.       Но Чимин не торопится этого делать. Не прерывает этих нежных ласк, наслаждаясь ими. Гладит чужие волосы, вновь обхватив Чонгука ногами; не сдавливает, не пытается привлечь его ближе, но будто отбирает возможность отстраниться. И все же, когда Чонгук доходит губами до пупка, замирая где-то под ним, прямо у линии резинки белья, Чимин глубоко вдыхает и неосознанно задерживает дыхание, остановив собственную руку на плече Чонгука. И это можно было бы воспринять неправильно, словно Чимин вот-вот готов Чонгука попросить притормозить и не продолжать, но всё совсем иначе. Чимин лишь замирает в каком-то предвкушении, потому что всё это слишком волнительно, а Чонгук, стоящий перед ним на коленях, так нежно и осторожно целующий его шрам и живот, вызывает внезапное желание заплакать, которое Чимин гасит в себе. Знает, что может этим всё испортить, ведь Чонгук наверняка расценит эти слёзы неправильно.       Поэтому руку с плеча Чонгука Чимин убирает, упираясь уже обеими в матрас по обе стороны от себя, и приподнимается, чтобы дать Чонгуку возможность себя раздеть до конца. Не думает о том, что счёт снова неравный: Чимин надеется, что у него получится это исправить. Он для этого очень постарается. Но если не выйдет, они как-нибудь с этим разберутся, лишь бы Чонгук не загонялся после сам и дал себе время, потому что Чимин никуда не торопится — это ведь не самое важное…       Чонгук, хоть у него и есть возможность Чимина всего не только рассмотреть, но и потрогать, а может быть, даже поцеловать, ей не пользуется, потому что помнит про правила игры. Раз Чимин уже раздет, раздеться нужно и ему, для чего он поднимается на ноги. Снимает штаны сразу с бельём, стараясь не фокусировать своё внимание на том, что у него, в отличие от Чимина, не получается так с ходу прийти в нужное состояние, но его это не смущает. Он знает, что Чимин его примет любым, в любом случае. И удовольствие Чонгук получит так или иначе — уже просто от осознания, что может быть с Чимином вот так, без одежды и преград, кожа к коже; прижиматься к нему, обнимать, чувствовать его тепло и любовь. Ему этого правда достаточно. А с физиологией они разберутся. Если не сегодня, то рано или поздно.       Вместо того, чтобы опрокинуть Чимина на кровать, чего, наверное, от него хотят и ждут, Чонгук садится рядом. Но сразу же берёт Чимина за руку, тянет на себя, без слов прося вернуться в ту же позу, в какой они были внизу на диване. Чонгук ведь предложил сменить поле, а не их положение.       Улыбаясь довольно от того, насколько приятнее стало ощущать Чимина сверху вот так, без слоев ткани, голой кожей, Чонгук с силой проводит руками по его бёдрам к талии, мнёт её пальцами, а потом сразу переходит на ягодицы, сжимая их уже куда ощутимее. Мычит довольно, прижавшись губами к ключице, к своей любимой родинке, и тянется к губам Чимина за поцелуем. Ему надо, очень надо его поцеловать, будто Чимин источник его кислорода, а время уже на исходе, и каждая секунда без дыхания может стать последней.       Чимина снова пробирают мурашки от чужих рук и таких властных, совсем не робких касаний к своему телу. Кажется, они на верном пути, и Чонгуку нужен лишь финальный толчок, чтобы его тело вспомнило всё, что нужно и на что оно способно. Чимин охотно целует Чонгука в ответ, чуть притираясь к нему, так бесстыже упираясь раз за разом влажной головкой в его напряженный живот, и снова не может, да и не хочет сдерживать глухие стоны, тонущие в сладости поцелуя. Но поскольку Чонгук согласился на попытку уравнять счёт, Чимин собирается заняться этим прямо сейчас. А потому сперва мягко давит Чонгуку на плечи, чуть соскользнув ладонями к груди после, а затем разрывает поцелуй. Смотрит взглядом сирены и уже с силой толкает Чонгука, вынуждая того лечь полностью на спину. Зависает так над ним, не убирая рук с крепких грудных мышц, которые бы с удовольствием и помял, и даже покусал любовно, но у Чимина сейчас немного другие планы и задачи.       Он только ворует напоследок короткий поцелуй, но не спускается снова к шее, а сползает по Чонгуку и его бёдрам чуть ниже, чтобы оказаться губами аккурат возле одного из его сосков. Не медлит и разрешения не спрашивает, а сразу же облизывает небольшую горошину, которая под языком тут же твердеет, а Чимин видит, как чужая кожа расходится мурашками. Улыбается довольно, бросив короткий взгляд на лицо Чонгука, которое тот поднял, чтобы видеть всё, что Чимин делает. А после Чимин всасывает в рот уже весь сосок, играясь с ним кончиком языка внутри. Посасывает, опустив на второй пальцы, чтобы стимулировать их оба. Это не какой-то заученный метод или чёткий план по возбуждению, на самом деле Чимину просто этого хочется и он наслаждается этими ласками, не думая пока о том, подействуют они как-то или нет.       Чонгук же старается лечь максимально удобно, чтобы расслабиться и больше включиться в процесс через свои тактильные ощущения, чем головой, потому что именно она ему мешала. И мешает немного до сих пор. Но у Чонгука к Чимину безоговорочное доверие; у него нет никаких представлений о том, как всё будет, потому что никто из них не ожидал этой встречи и не готовился продолжить её уже в постели, так что он не боится не оправдать чужих ожиданий или разочароваться сам.       И хотя пока ещё сложно разобраться в своих ощущениях, Чонгук мягко вплетает пальцы в волосы Чимина, чтобы погладить его, помассировать кожу головы и шею, тоже сделать приятно, и выдыхает шёпотом, словно опасается отвлечь или прервать:       — Так хорошо, — хочет дать Чимину понять, что тот всё делает правильно, даже если его тело реагирует не так, как могло бы, не будь у Чонгука проблем. Поэтому Чонгук не хочет оставаться безучастным, словно он переступает через себя, позволяя Чимину над собой экспериментировать, а сам не получает от этого ровным счётом никакого удовольствия. Получает. И ещё какое.       Чимин на это ничего не отвечает, всё ещё будучи увлечённым своим занятием. Только улыбается сам себе, хотя Чонгук это тоже и видит, и чувствует кожей. Но долго мучить чужие соски Чимин не собирается, потому что ему хочется оставить свои поцелуи не только на них, но и буквально на всём теле Чонгука, что он и делает. Двигается хаотично, но к паху губами не приближается, а вот рукой да. Чонгук не может сдержать глухого, немного болезненного стона, потому что ощущения пока ещё не самые приятные. И чтобы Чимин не забрал руку, испугавшись, что сделал что-то не так, и не решившись продолжать, накрывает его пальцы своими. Пробует сам понять, какой степени давление и интенсивность должны быть, чтобы давать нужную стимуляцию без дискомфорта, и снова шепчет:       — Мин-а… Поцелуй меня.       Ему нужно немного отвлечься, пока он не стал вновь загоняться, иначе всё закончится точно так же, как и в предыдущие разы — и уже никакая физическая стимуляция не даст желаемого результата, когда все мысли Чонгука будут сосредоточены на переживаниях, блокирующих любого рода удовольствие.       И Чимин тут же подаётся вверх, накрывая губы Чонгука своими, будто и сам в этом отчаянно нуждался. На этот раз поцелуй уже не нежный, трепетный и неспешный, а более глубокий, чувственный и страстный, потому что в Чимине вот возбуждение скоро достигнет своей максимальной отметки, и дальше уже будет лишь повышаться напряжение во всём теле и расти дискомфорт, если он не получит необходимую ему разрядку.       Но в отличие от того, как Чимин Чонгука целует, рукой на его члене он двигает всё ещё осторожно, мягко соскользнув к яичкам, но не перебирая их, а лишь нежно поглаживая по шву. Чимин правда опасается делать что-то резко и импульсивно, даже если пальцы уже едва не судорогой сводит. Как и всё сильнее растёт желание опуститься к паху губами, расцеловать и там каждый миллиметр кожи, но Чимин не уверен, готов ли к этому Чонгук, даже если Чимин и пытается его максимально отвлечь и расслабить.       Чимин прикусывает нижнюю губу Чонгука, помня, что когда-то там были серебристые колечки пирсинга, которые ему так нравились не только визуально, но и нравилось прикусывать их во время поцелуя, по очереди играясь с гладким металлом языком. Но их отсутствие на губах Чонгука сейчас Чимина нисколько не огорчает. Он выпускает нижнюю изо рта и чуть отстраняется головой, заглядывая Чонгуку в глаза, когда не глядя возвращает ладонь на ствол его члена. Будто хочет отследить чужую реакцию по эмоциям. Может, стоит сменить тактику или подход, всё-таки попробовать приласкать Чонгука ртом?!       — Кто из нас обычно был сверху? — внезапно спрашивает Чонгук. Они не обсуждали этот тонкий момент, потому что Чонгука не волновали подобные вещи ранее. А теперь вот внезапно хочется знать, кто из них выступал принимающей стороной — может быть, в этом дело? По крайней мере стоит попробовать начать с того, к чему Чонгук привык, вернее, его тело. Его член уже не такой вялый и безжизненный, но и полноценной эрекцией это назвать нельзя, и кончить только от стимуляции головки вряд ли получится: это больше будет походить на пытку, чем на попытку достичь оргазма. Чонгуку не хотелось бы употреблять слово «насилие», но в общем-то чем-то подобным он до этого и пытался заниматься.       Сейчас же ему хочется попробовать иначе. И чтобы не перебирать все варианты, лучше остановиться на том, который работал раньше. Чонгуку становится даже интересно, насколько разнообразным был у них секс. Что с ним проблем не было, он уже понял не только со слов Чимина, но и по всем тем кускам видео и разговорам, сохранившимся и как аудио, и как переписка. Но там не было никаких грубостей и вульгарщины с прямым указанием, кто кому куда вставляет, так что Чонгуку оставалось только строить предположения.       — Ты, — спокойно и тихо отвечает Чимин.       Раньше он и не задумывался о том, чтобы сменить их роли. По сути Чимин никогда и не практиковал активную позицию, а с Чонгуком этого и не хотелось: тот трахал его так хорошо, что в голове не было ни единой левой мысли. Как не возникало и желания что-то кардинально изменить. Но сейчас внезапно Чимин об этом задумывается. Не уверен, что смог бы справиться с этим так же хорошо, как когда-то Чонгук, но если вдруг сейчас тот захочет именно этого… Если это поможет ему, наверное, Чимин мог бы согласиться попробовать. Но сам такой вариант пока не предлагает, даже не озвучивает его чисто с теоретической точки зрения.       — М, — произносит Чонгук. Сначала облизывается, а потом покусывает нижнюю губу. И думает, и решается. — Тогда давай поменяемся.       Не ждёт от Чимина согласия: уже хватает его в охапку, чтобы прижать к себе одной рукой, и переворачивается вместе с ним. Чуть замедляется, хочет лучше прочувствовать этот момент: когда он между чужих ног, а Чимин лежит под ним, такой красивый и возбуждённый. Чонгук обводит его вдумчивым, изучающим взглядом, в итоге неизбежно останавливаясь на члене. Переносит вес на одну руку, по-прежнему нависая сверху, и мягко обхватывает твёрдый, пульсирующий от прилившей крови ствол. Ласкает его нежно, жадно следя за чужой реакцией, которая внезапно возбуждает его намного сильнее, чем даже прекрасный вид, не говоря уже о собственных ощущениях. Ему определённо нравится его нынешнее положение. Особенно когда он чувствует, как Чимин непроизвольно сжимает его сильнее между коленей, стоит ему провернуть кисть вокруг головки, размазывая естественную смазку, чтобы облегчить скольжение.       А потом он берёт в одну руку оба их члена. Наклоняется, целуя Чимина в шею, чуть постанывает, но уже больше от удовольствия. Приносимого не стимуляцией, а тем, как отзывчиво Чимин реагирует — Чонгука это чертовски заводит. И то, что его член пару раз даже встаёт, правда, ненадолго, опадая после вновь, побуждает его продолжать.       Как и убеждает Чимина в том, что проблема у Чонгука исключительно в голове. Но с этим проще справиться. И сейчас уже Чимину ничего не мешает стонать в голос, невольно подмахивая бёдрами в такт чужой руки, потому что лежать спокойно Чимин не может. Одной рукой впивается в предплечье Чонгука, другой же собирает пальцами простынь в кулак. Очевидно, что Чимин кончит раньше, потому что пока непонятно, сможет ли Чонгук вообще дойти до разрядки. Но так скоро сливаться Чимин не хочет, а потому буквально терпит это доводящее практически до сумасшествия удовольствие.       Старается отвлечься по примеру Чонгука, а потому просит того себя поцеловать, выпустив чужое предплечье и уложив ладонь Чонгуку на шею сзади, чтобы чуть-чуть потянуть на себя. Но ещё Чимину хочется ощутить на себе тяжесть чужого тела, хоть и не полностью, ведь Чонгук, судя по всему, выпускать их члены, а особенно член Чимина, не собирается, уверенно наращивая не только темп своих ласк, но и их качество. Всё-таки память тела интересная штука, чему Чимин невольно улыбается в чужие губы, словно дурачок.       Но Чонгук пока не планирует доводить Чимина до оргазма своей рукой. Он вообще-то только начал разогреваться. Поэтому выпускает их члены, чтобы принять более устойчивую позу и опуститься на Чимина сверху, лишь частью своего веса, но этого достаточно, чтобы создать идеальное трение, когда Чонгук начинает имитировать фрикции, настойчиво к Чимину притираясь. Жадно глотая его стоны и сам постанывая в чужие податливые губы от удовольствия, которое сконцентрировано не в члене, как ни странно, а в самом ощущении столь желанного и горячего тела под ним.       — В тумбочке есть смазка и резинки, — бормочет Чонгук Чимину в губы, ни к чему конкретно его не склоняет, просто предоставляет информацию, которая может Чимина волновать. Чонгук нашёл это добро случайно: видимо, кто-то из последних постояльцев забыл свои вещи или специально тут это всё оставил до следующего раза. Чонгук обнаружил находку, задвинул в конец ящика и забыл, а теперь вдруг вспомнил. Хоть и понимает, что это звучит как некое предложение, учитывая то, что всё, что они делали до этого, напоминает скорее жаркую прелюдию.       Чимин хмыкает и чуть хмурится, но не зло, а скорее шутливо. Хотя, по правде, Чимин даже думать не хочет, откуда это всё у Чонгука и для чего. Потому что прямое назначение этих вещей и без того очевидно. Но серьёзно загоняться на эту тему и не собирается, понимая, что вряд ли это всё действительно принадлежит Чонгуку, а подготовиться заранее тот точно не мог, потому что понятия не имел, что Чимин окажется на этом пляже. Как и Чимин даже не предполагал, что Чонгук временно поселился в этом доме и они наверняка столкнутся здесь.       Поэтому пытается свою реакцию свести к шутке:       — Как удачно, — также прямо в губы. — Совпадение ли? — улыбается ещё шире, пока не срывается на смешок, сжав покрепче ягодицы Чонгука, куда соскользнул руками, пока поглаживал его спину и бока, будто раскачивая Чонгука на себе сильнее, не останавливая этого приятного трения их тел и членов друг о друга.       Чимин не собирается вгонять Чонгука в краску или заставлять того судорожно оправдываться за наличие того, что ему было без надобности, учитывая его состояние. Поэтому он смеётся, не требуя от Чонгука ответа, а потом снова целует коротко несколько раз в губы.       Но всё-таки Чимин возвращается к этой теме, не игнорируя её, ведь Чонгук не просто так об этом сообщил.       — Хочешь растянуть меня? — спрашивает, чуть съехав головой по постели в бок, не отрывая глаз от лица Чонгука. И пока Чонгук затормозил и просто лежит на нём, Чимин убирает одну руку с его ягодицы и переводит её тому на затылок. Поглаживает и ерошит волосы, не переставая тепло улыбаться. — Я могу сходить в ванную и сделать всё сам, это не проблема, — предупреждает на всякий случай, чтобы Чонгук не думал, что единственным верным ответом может быть только согласие. Для Чонгука всё это будто в первый раз, и Чимин это прекрасно понимает, а потому не давит, а лишь предлагает ему варианты развития событий — выбор оставляет за ним.       Но Чонгука больше волнует другое:       — Ты хочешь? — переспрашивает тупо, не зная, что имеет в виду конкретно: подготовку или сам анальный секс. После чего зачем-то добавляет: — Если что, это не моё, — будто хочет оправдаться за непристойное предложение, хотя учитывая, что он уже у Чимина между ног, это звучит потешно.       Чонгук правда в моменте теряется. Нет, он прекрасно слышал, что Чимин ему сказал ещё внизу, и там были и руки, и пальцы, очевидно, внутри, а не снаружи, и член… Но от стремительности и неизбежности развития событий у Чонгука немного идёт кругом голова. И он понимает, что надо делать и что от него требуется, но ему словно нужно от Чимина ещё какое-то подтверждение тому, что тот не обидится, не расстроится, не разозлится и не разочаруется, если Чонгук что-нибудь сделает не так. И это желание Чимину угодить и сделать исключительно приятно перерастает в патологический страх, что у него ничего не получится. Ни разу же не получалось до этого. И то, что у него сейчас стоит, вовсе не значит, что ещё через пару минут не упадёт — он вообще ни хрена не понимает, как это всё работает, и даже всерьёз рассматривал фаллопротезирование, но его останавливал наркоз, который мог дать осложнения.       И даже в моменте, когда всё уже происходит и останавливаться будет куда хуже, чем продолжить, Чонгук не может собрать яйца в кулак. Он никогда не был к Саран привязан, но соврёт, если скажет, что его это не задело — то, что он не смог её удовлетворить, как мужчина, и она ушла к другому. Чимин ведь не сделает так же? Не уйдёт от него из-за этого? Раньше ведь у них проблем с этим не было, а теперь, очевидно, есть. И Чонгук-то на всё готов, хоть страпон на себя повесить, но не знает, подойдёт ли это Чимину.       Все эти мысли успевают моментально пронестись в голове, и Чонгук старается не поддаться панике. Хотя Чимин наверняка и так уже всё прочёл в его глазах, потому что его расслабленное и игривое выражение лица тоже меняется. И Чонгук вовсе перестаёт дышать, а сердце уже в глотке колотится от болезненного осознания, что он таки всё испортил.       Но Чимин только обеими руками обхватывает лицо Чонгука, чтобы погладить большими пальцами по скулам и попытаться успокоить эту сверкающую в глазах напротив панику.       — Хочу, — отвечает на заданный вопрос, без разницы, что именно Чонгук подразумевал под ним. — Я хочу тебя в любом виде, как угодно, поэтому мы не обязаны делать это прямо сейчас. Мы сравняли счёт, — снова улыбается, будто пытается и через улыбку Чонгука успокоить. — Что уже круто. И мой вопрос был лишь вопросом, а не руководством к действию. Всё это слишком спонтанно… Я… — Чимин начинает запинаться, потому что понимает, как это всё, чёрт возьми, может выглядеть. — Мне ведь не секс нужен… Нет, его я тоже хочу, разумеется, он был великолепен, ты был великолепен, чёрт… — ругается, чувствуя себя идиотом, что не может нормально и правильно сформулировать свои мысли, внезапно занервничав, словно вынуждает Чонгука заниматься с ним сексом, когда тот ещё не готов к этому ни морально, ни физически, хотя с физикой они уже вроде как справились. — Это не самое важное. Я даже не знаю, как передать словами все те чувства, что я испытываю от самой мысли о том, что ты сейчас со мной; что я в твоих объятиях; что мы получили шанс снова быть вместе…       Чимин закусывает губу, словно вот-вот готов расплакаться, хотя не собирался. Только мысленно корит себя за то, что всё испортил своим тупым вопросом, поторопившись и вогнав Чонгука в панику.       Чонгук молчит какое-то время, продолжая всматриваться в глаза Чимина, когда тот уже замолчал. Он испытывает то же, и словами всей глубины его чувств не передать. И всё же любить Чимина не только душой, но и телом, для Чонгука тоже важно. И он понимает, что лучше точно не сделает, если будет тянуть до последнего, не решаясь перешагнуть через свои надуманные страхи. Ему нужно пройти через них сейчас. И Чимин ему в этом поможет, он уверен. В нём даже больше, чем в себе.       — Я постараюсь… не сделать тебе больно, — наконец выдыхает Чонгук. Ладно, может быть, всё будет не так ужасно, как он себе представляет, и Чимин не сбежит от него на утро. — Но ты остановишь меня, если что не так, хорошо? — требует ответа, заглядывая Чимину в глаза, и ему достаточно кивка.       Чонгук наклоняется, чтобы Чимина поцеловать, больше успокаивающе, без слов прося немного ещё подождать и потерпеть, потому что ему придётся Чимина ненадолго покинуть и добраться до тумбочки. Он на ощупь шарит по ящику, открыв его, и перекладывает упаковку резинок и флакон с лубрикантом на кровать ближе к Чимину. Не знает, как тот хочет и как обычно у них этот процесс проходил, поэтому просит:       — Ложись, как тебе удобно.       А сам уже подстроится, останься Чимин лежать на спине или перевернись он на живот. Чонгук, с одной стороны, хотел бы видеть его лицо и все эмоции, которые находят отражение в столь подвижной, харизматичной мимике, в которую он влюблён беззаветно, но, с другой стороны, под прямым взглядом Чонгук может совсем разнервничаться. Головой он прекрасно понимает, что Чимин никогда ничего неприятного ему не скажет и не сделает, но даже если он промолчит, Чонгуку будет достаточно одного взгляда, чтобы почувствовать себя полным ничтожеством.       Чимин остаётся лежать на спине, только подползает на постели чуть выше, ближе к подушкам, чтобы дотянуться до одной и ухватиться за её край, притягивая к себе. Кладёт подушку себе под поясницу, сейчас больше для удобства Чонгука, чем своего. Он бы мог лечь и на живот, подставившись и открывшись Чонгуку максимально, но так ему будет проще Чонгука направлять и подсказывать, если возникнет такая необходимость. Но ещё Чимину хочется видеть его лицо.       Они снова изучают друг друга, и Чимину тоже нужно понимать, нравится ли что-то подобное Чонгуку сейчас, потому что раньше да, это было что-то, что даже не обсуждалось. Сейчас Чонгук может это делать либо из любопытства, либо из нужды, потому что Чимин сказал, что хочет этого и так было раньше. Но им не обязательно возвращать всё, как было. Они могут построить всё заново, по-другому, лучше и крепче. И Чимину хочется донести именно это до Чонгука, а потому он остаётся в этой позе, чтобы в любой момент правильно и вовремя среагировать.       И когда Чонгук подползает на коленях к нему ближе, вновь устраиваясь между его ног, Чимин смотрит на Чонгука так любяще и мягко, в максимально открытой и уязвимой позе, демонстрируя всем своим видом безоговорочное доверие. И неважно, как пойдёт этот процесс дальше, получится ли у Чонгука всё с «первого раза», в чём Чимин не сомневается, ведь когда-то Чонгук действительно делал это впервые и справился на отлично.       Чимин тянет к нему руку без слов, прося к себе наклониться. И когда Чонгук подаётся к нему, Чимин сразу берётся за его шею сзади, а второй рукой обхватывает плечи, привлекая Чонгука к себе максимально близко и тесно, вынуждая того почти завалиться на себя.       — Я люблю тебя… — шепчет в самые губы, которые после накрывает своими.       Чонгук мог бы ответить, но не хочет прерывать поцелуй. Он скажет Чимину, что любит его, ещё сотни, тысячи раз, может быть, даже за одну эту ночь. Она ведь не станет последней? Чонгук не думает Чимина удивить, потому что ему нечем, как и не рассчитывает на то, что сможет привязать его к себе через шикарный секс — он тоже сейчас вряд ли случится. Чонгук просто хочет поделиться с Чимином своим теплом, энергией, любовью, стать к нему ближе, доставить удовольствие, получить его самому. Закончить этот невероятный, похожий на несбыточный сон день чем-то приятным для них обоих. Дело ведь не в физической близости, а в эмоциональной, духовной. Чонгука к Чимину так сильно тянет, что он не может этому противиться. И не хочет.       Он невольно замедляется в поцелуе. Отвечает, но не активно, отдав Чимину инициативу, потому что его внимание сейчас сосредоточено внизу. Он уже выдавил лубрикант на пальцы и, поглаживая другой рукой мошонку Чимина, прикасается подушечками пальцев ко входу. Гладит, потирает, чуть надавливает, не пытаясь проникнуть ни на фалангу, уверенный, что пока это только приятно и с этими ласками невозможно напортачить. Перехватывает левой рукой член Чимина, мягко двигает сжатыми в кольцо пальцами по стволу; всё делает плавно, ещё не пробуя увеличить интенсивность. Они оба привыкают, заново вспоминают эти ощущения. Чонгуку кажется, он уже делал это раньше, потому что его руки будто действуют сами по себе. Осталось только найти ту волшебную кнопку, которая выключит его бедовую голову, любящую все усложнять и утрировать.       И Чимин старается ему в этом помочь, глухо постанывает, перестав Чонгука целовать, потому что кажется, что он его этим сейчас только отвлекает. Поэтому прикусывает нижнюю губу от приятных ощущений и щекочущего все внутренности предвкушения, и гладит колени Чонгука, до которых дотягивается ладонями. Слабо двигает бёдрами в такт чужой руке и пальцам, будто неосознанно, на рефлексе. Но на самом деле ему просто хочется немного усилить свои ощущения. И чтобы не самовольничать и не сбивать Чонгука своими действиями, Чимин чуть хрипло произносит:       — Смелее. Всё хорошо… Мне очень хорошо, — смотрит прямо в глаза, не переставая гладить большими пальцами согнутые колени Чонгука. — Хочу твои пальцы, — тихо, едва не вибрирующе. Взгляд из-под ресниц совсем тёмный, липкий, словно гипнотизирующий.       И в подтверждение Чимин чуть толкается вперёд, чтобы усилить давление на вход. Мог бы и сам на чужие пальцы насадиться, если бы был точно уверен, что Чонгук их не уберёт. В Чимине горят нетерпение и желание, но он не хочет этим всё испортить: он взрослый мальчик, а до момента, когда его накроет с головой удовольствие, словно цунами, осталось совсем чуть-чуть. Он уверен, что именно так и будет, даже если по факту всё получится неловко и несуразно, словно они подростки. Это всё неважно.       — У тебя есть последовательный план по захвату всех частей моего тела? — сипло шутит Чонгук, понимая, что может своими неуместными ремарками сбить им настрой, но не знает, как иначе дать выход волнению, которое чудом контролирует. Но это не значит, что трясёт его от этого меньше. Хорошо, что пока только внутри.       Но желание Чимина Чонгук исполняет. Надеется, что смазки хватит, он её не пожалел, но если нет, прервётся и продолжит. Он невольно перестаёт дышать в тот момент, когда его палец медленно проскальзывает внутрь тесного и жаркого нутра; когда чувствует, какой Чимин невероятно нежный, тугой, и думает о том, как легко его травмировать. Поэтому опасается двигать пальцем слишком резко или быстро, ему больше хочется потрогать всё чувствительной подушечкой, исследовать, и в теории он даже знает, что ищет. Но делает это вслепую, на ощупь, пока не натыкается на что-то более плотное под тонкой слизистой. Обводит по кругу, определяя размеры, и чуть давит, бережно массируя. С замиранием ждёт чужой реакции, надеясь, что нашёл то, что искал, как и не делает сейчас больно, а исключительно приятно.       И ничего, кроме стона, из Чимина не вырывается. Он невольно запрокидывает голову назад, выгибаясь весь немного на постели, а пальцами крепче сжимает чужие колени, готовый вот-вот впиться в кожу ногтями. Его будто разрядом прошибает, даже несмотря на то что массирует простату Чонгук очень мягко и нежно, деликатно и неспешно. И это буквально сводит с ума, потому что чувствительность на пределе: ещё чуть-чуть, и Чимин запросто может кончить, учитывая, что пальцы второй руки Чонгука по-прежнему на его члене, ласкают так же медленно и неторопливо. Но Чимину и этого будет достаточно, чтобы сорваться.       А делать это прямо сейчас очень не хочется, даже если у него и появится фора и возможность на Чонгуке отыграться и попытаться довести и его к краю. И всё же Чимин держится, но попросить о большем не может: слова ещё на полпути превращаются в какую-то бессвязную кашу. В итоге Чимин только снова и снова стонет, когда Чонгук безошибочно считывает его состояние и не прерывается, а, наоборот, продолжает.       В какой-то момент Чимин порывисто возвращает голову в прежнее положение, приподняв затылок, чтобы открыть глаза и посмотреть на Чонгука так, будто готов его или убить, или сожрать. И он правда готов, а потому и просит его сипло:       — Поцелуй меня.       И звучит это скорее как требование, чем просьба. А кто Чонгук такой, чтобы противиться воле Чимина? Он порабощён им всецело, и ему даже не хочется ничего с этим делать.       — Ты можешь добавить пальцы, — шепчет Чимин в чужие губы, крепко перехватив Чонгука за плечи, как только тот к нему склонился, и не отпускает. Ему хочется ещё немного побыть вот так тесно друг к другу, чтобы чувствовать жар чужой кожи своей, которая неизбежно расходится всё новыми и новыми волнами мурашек.       Чонгук мог бы что-то пошутить опять про то, что Чимину его всего мало, но он слишком занят тем, что находит всё новые и новые способы распробовать его сладкие губы, чувствуя, как те уже горят и пульсируют от его настойчивых действий. И Чонгук проникает в Чимина уже двумя пальцами более чем уверенно. Толкается глубже, представляя невольно, что сделает это уже не пальцами, а членом, и стонет коротко в поцелуй. Старается балансировать на той тонкой грани, когда всё новые и новые картинки из смелых и безграничных фантазий способствуют лучшей эрекции, но не подводят Чонгука к той степени возбуждения, когда он готов кончить от самой простой и быстрой стимуляции, проведя всего пару раз кулаком по стволу. Он всё-таки хочет в Чимина войти. Почувствовать его вот так, насладиться его телом и тем удовольствием, которое оно может ему подарить. А не кончить позорно, пока будет раскатывать по члену резинку.       — Уже можно? — шепчет Чимину в губы, растягивая его одновременно, разводя пальцы в стороны, чувствуя, что мышцы поддаются легче. И хотя ему особенно нравится, как Чимин на его пальцах едва не извивается, стоит ему надавить сильнее на простату, и прекращать эту стимуляцию не хочется, но он уже готов перейти к следующему этапу. И даже не передумает и не струсит в самый решающий момент. Он надеется.       — Нужно, — бормочет едва внятно Чимин в ответ. — Очень, очень нужно, — повторяет задушенно и снова оставляет на губах Чонгука кусачий поцелуй, подмахивая бёдрами и неизбежно проезжаясь своим членом по животу Чонгука, соприкасаясь после с уже чуть влажной головкой чужого члена. И это не может не вызывать дурную, совсем пьяную улыбку: Чимин рад, что Чонгук тоже уже в полной боевой готовности. И больше, чем получить удовольствие самому, Чимину хочется, чтобы его испытал Чонгук, наконец поняв, что с ним всё в порядке и он всё так же способен не только доставлять это самое удовольствие Чимину, но и получать его сам.       Но как только Чонгук мягко выскальзывает из него пальцами, потихоньку отстраняясь и приподнимаясь, чтобы выровняться и дотянуться до резинок, Чимин его опережает. Перехватывает упаковку раньше, достав оттуда один блистер, но не для того, чтобы передать его Чонгуку. Вместо этого Чимин глядит на Чонгука с лёгким прищуром, слегка раскрасневшийся, такой возбуждённый.       — Можно я? — спрашивает аккуратно, имея в виду то, что хотел бы сам надеть Чонгуку презерватив.       Чонгук ничего не имеет против — так даже будет быстрее, потому что у Чонгука пальцы скользкие, пришлось бы рвать блистер зубами. Чимин, правда, именно так и делает, заставив взгляд Чонгука потемнеть. Он встаёт на колени, чтобы Чимину было удобнее дотянуться до него, и гладит его колени, соскальзывая по бёдрам вверх-вниз, поглаживая их всё в том же неспешном ритме. Но в его взгляде читается желание Чимина не отлюбить также вдумчиво и плавно, а вытрахать из него всю душу. Он невольно стонет сквозь зубы, когда Чимин раскатывает латекс по его члену — слишком чувствительно. Хочется уже толкнуться. Хочется хоть что-то сделать, чтобы перестало так ныть и печь.       — Останешься так? — хрипло спрашивает он и вместе с тем, не дожидаясь ответа, берёт Чимина под коленями и поднимает его ноги, сгибая их и прижимая ближе к груди. Чимин в этой позе выглядит… очень горячо, но Чонгук так сразу на него не набрасывается. Всё-таки одну руку временно убирает, чтобы взять лубрикант и капнуть ещё несколько капель уже поверх резинки. Не хочет потом останавливаться, когда наконец дорвётся.       — А у меня есть выбор? — шутливо спрашивает Чимин, улыбаясь так блядски. Чонгук уже буквально подмял его, и Чимину ничего не хочется менять. Ему хочется видеть всё, а главное, чужое лицо и эмоции на нём, какими бы они ни были в моменте. — Возьми меня, как тебе хочется, — едва не урчит, заводя руки над своей головой и чуть сжимая в пальцах простынь. Будто всем своим видом показывая свою покорность и давая прямое разрешение Чонгуку делать с ним всё, что тот захочет. Чимин знает, что ничего такого, что Чимину не понравится или будет неприятным, неприемлемым, Чонгук не сделает. И это безоговорочное доверие к Чонгуку у Чимина осталось до сих пор, даже спустя столько лет.       Чонгуку хочется выматериться из-за того, каким вопиюще наглым образом Чимин его провоцирует на активные ответные действия, но у него последние мозги вышибает, когда Чимин кладёт руки над головой. И Чонгук неосознанно тянется следом, нависая над Чимином. Сам собирает его руки вместе, перекрестив запястья, и удерживает за них, прижав своей ладонью к кровати. Смотрит Чимину в глаза, не вниз, потому что всё равно собирался немного притереться, прежде чем войти, что он и делает, взяв член в руку и проведя несколько раз головкой по входу. Не спрашивает, готов Чимин или нет — он читает этот ответ и так в его глазах. Давит чуть сильнее, проскальзывая легко благодаря смазке, но чувствуя сильное натяжение, поэтому всё делает максимально плавно и выверенно.       Стонет сам глухо от пробирающе-приятного давления кольца мышц на головку, но даже не дёргается в моменте в порыве войти разом глубже. Удерживает второй рукой Чимина под ягодицей, сдавливает её рефлекторно, и хочется Чимина потянуть на себя, насадив на свой член, но Чонгук ещё не совсем отлетел, хотя уже близок. Они явно немного поторопились с подготовкой, и чтобы отвлечь Чимина от неприятных ощущений, Чонгук снова его целует. Не отпускает его рук, фиксируя под собой, и с каждым разом проникает постепенно всё глубже, пока не замирает в итоге, плотно прижавшись бёдрами. С нажимом гладит его по ягодице и бедру, словно пытается компенсировать дискомфорт от своих действий или без слов просит немного потерпеть.       Чимин на поцелуй отвечает без колебаний, легко увлекаемый в этот танец их языков. Немного прогибается в спине, чтобы оказаться к Чонгуку плотнее, потому что руками притянуть того к себе ближе он не может. Но высвободить их даже не пытается: ему нравится то, как Чонгук в итоге на эту провокацию отреагировал — Чимин этого и добивался. А потому доволен всем, что происходит. И тот дискомфорт, который безусловно присутствует, Чимин едва чувствует, потому что концентрируется совсем на других ощущениях и эмоциях. Не только своих.       В моменте ему даже не верится, что всё это действительно происходит; что это Чонгук, который его дождался, и теперь они буквально сливаются в одно целое. Но чужой запах и глухой, утробный стон, прокатывающийся вибрацией по горлу Чимина в поцелуе, не дают усомниться в реальности происходящего, как и те уже приятные ощущения, которые Чимин испытывает ниже.       Он первым начинает ёрзать, постанывая, и двигать под Чонгуком бёдрами, пытаясь усилить удовольствие и без слов сказать Чонгуку, что тот может уже двигаться. Потому что разорвать поцелуй и произнести это вслух Чимин не может: слишком сложно расстаться с этими губами и языком, который он в какой-то момент ловит и начинает провокационно посасывать.       На что следует незамедлительная реакция: Чонгук неосознанно толкается глубже, увереннее, резче, и до дрожи от ярких ощущений пробирает не одного его. Громкий стон Чимина вибрирует на языке Чонгука, и уже вполне намеренно Чонгук свои действия повторяет. Хочет услышать ещё. Хочет почувствовать больше. Жмурится, хмурится, мыча в рот Чимина, как будто наслаждается чем-то очень вкусным, своим любимым блюдом, и это так и есть. И так увлекается тем, чтобы трахнуть Чимина не только своим членом, но и языком, что упускает момент, когда стоило бы притормозить.       Он пробует это сделать, но уже поздно: позабытые ощущения горячо щекочут низ живота, и до взрыва остаются считанные секунды. Застигнутый врасплох Чонгук, не чувствовавший приближения оргазма, уже не может воспрепятствовать неизбежному, даже если хочет. Он замедляется в последний момент, но как будто только делает хуже: все тактильные ощущения обострены до предела. И ему ничего не остаётся, как попросту сорваться, кончив так быстро.       Он разрывает поцелуй и роняет голову вниз, упираясь лбом в плечо Чимина. Отпускает его руки, перенося вес на локоть — так проще удержаться в этом положении, не навалившись на Чимина всем телом, которое предательски дрожит от послеоргазменной слабости и отказывается слушаться. Но выброс адреналина из-за испуга в момент осознания неизбежного конца помогает очень быстро просветлить голову.       И Чонгук ориентируется в моменте так же стремительно, не дав Чимину даже времени на то, чтобы проявить какую-то реакцию. Выскальзывает из него, мажет горячими губами по ключице, груди, стремительно спускаясь ниже, отползая по постели дальше, пока не оказывается головой между разведённых ног. Сразу берёт в рот, даже глаз не открыв для этого и найдя член Чимина на ощупь, а пальцами снова проскальзывает в него без предупреждения: Чимин сжимается, но поздно, и делает себе этим только хуже. Или лучше — с какой стороны посмотреть.       Это первый раз, когда Чонгук у кого-то берёт в рот, но ему не нужно знать, что делать — это понимание интуитивное, логическое, исходя из собственного опыта. Ему нужно создать достаточную стимуляцию через давление от втягиваемых щёк, движения языка вокруг головки и возвратно-поступательных движений головы. И когда у него получается синхронизироваться с пальцами, он наконец слышит восхитительные, несдержанные стоны Чимина, уже не заглушаемые ничем — и до трясучки ими упивается, вбирая член в рот всё глубже, быстрее двигая головой и куда интенсивнее массируя простату, чтобы не дать Чимину и шанса не получить самый яркий и мощный оргазм. Чонгук крайне на это рассчитывает, прилагая для этого все усилия.       Чимин едва успел осознать тот факт, что Чонгук кончил, на что Чимин очень надеялся, но старался не слишком зацикливаться на этом, как он уже вот-вот сорвётся сам. Приходится снова вцепиться в простынь по обе стороны от себя, чтобы удержаться под этим напором, которого Чимин вот вообще не ждал. И вместе с тем, как он весь выгибается, начинает ещё и виться на постели, едва выдерживая такую стимуляцию. Он даже рефлекторно пытается свести бёдра, чтобы зажать голову Чонгука и будто затормозить, хотя на самом деле ему этого не хочется, но он словно уже не контролирует своё тело. Но Чонгук на это не реагирует, не воспринимает как попытку избежать этих ласк и проникновений пальцев, потому что стонет Чимин громко, а руками продолжает словно дырявить ему простынь. Кажется, там точно останутся надрывы на ткани.       — Чёрт! — успевает ругнуться Чимин между порывистыми вдохами и выдохами. Живот уже дрожит, грудная клетка ходуном ходит. Перед глазами звёзды искрятся, а всё тело стремительно напрягается и будто деревенеет. Чимин из последних сил сипит: — Я… я сейчас… Ах! Чонгу-у-ук, — хватается одной рукой за его голову, зарывшись пальцами в волосы, чуть тянет наверх. Чимин не уверен, что Чонгук готов сейчас к тому, чтобы Чимин излился ему в рот. Раньше в этом не было проблемы, это было естественным процессом, приятным им обоим, но сейчас…       Чонгук в самом деле отстраняется немного, но лишь для того, чтобы поменять положение языка, после чего заглатывает максимально глубоко. Давится ожидаемо, но справляется с рефлексом, не дыша несколько секунд, пока Чимин изливается ему в глотку — Чонгук чувствует пульсацию его члена во рту, и от этого ощущения у него бегут горячие мурашки по спине. Он отстраняется медленно, чуть посасывает головку, словно хочет, чтобы Чимин себе ни капли не оставил, и плавно выводит из него пальцы, после чего прекращает эту сладкую пытку на грани гиперчувствительности, позволяя обмякающему члену Чимину упасть обратно на живот. Слизывает с мошонки подтёки своей слюны, чтобы не холодили кожу, и привстаёт после — сразу на Чимина смотрит, чтобы проверить, живой тот или нет. Облизывается невольно и, чуть посмеиваясь хрипло, сипит:       — Что это было? — спрашивает про то, как Чимин пытался ему снять скальп. — Десерта меня хотел лишить? Да, моя сладкая булочка?       Но у Чимина нет сил, чтобы ответить. Его всё ещё разносит и чуть потряхивает. Он давно отпустил волосы Чонгука, когда понял, что тот не собирается отстраняться и позволить Чимину спустить куда угодно, только не ему в рот. Чимин этому не слишком удивлён: Чонгук всегда был таким. И это невольно приятно щекочет все внутренности, вызывая дурную, неконтролируемую улыбку.       Чимин пытается выровнять дыхание и чуть прикусывает нижнюю губу, прежде чем поднять на Чонгука голову и посмотреть в его бесстыжие, наглые, но чертовски красивые глаза.       — Ты всё равно его получил, — так же хрипло смеётся, говоря будто с укором, но на самом деле нет, только подшучивает немного. — Я не был уверен, что ты готов к этому десерту, — наконец оправдывается Чимин. Хотел бы приподняться и дотянуться до Чонгука, чтобы обвить его шею и плечи руками и снова утащить обратно, завалившись на постель в обнимку, но не может: послеоргазменная нега ещё не прошла, и всё тело ощущается ватным. Поэтому он только вытягивает обе руки и приглашает Чонгука в свои объятия, подзывая пальцами. — Иди ко мне, — просит тихо, почти интимно.       — У меня не слипнется от такого количества сладостей за раз? — широко улыбается Чонгук до лучиков-морщинок в уголках глаз и ямочки на щеке, но просьбу Чимина, очень милую и даже волнительную, не спешит выполнить. Он ещё не закончил, прежде чем за компанию с Чимином всецело предаться заслуженному отдыху и близости.       Чонгук садится на кровати. Стягивает аккуратно использованную резинку, завязывает её, потому что не хочется никуда с кровати вставать, чтобы её выкинуть, и бросает на пол — потом уберёт. Он снова роется в тумбочке, но уже в поисках влажных салфеток, которыми пользуется не совсем по ожидаемому назначению: Кекс иногда слюни ему на подушку пускает, и приходится вытирать и его слюнявую морду, и наволочку.       Сейчас же Чонгуку хочется позаботиться о Чимине. Стереть остатки лубриканта с его промежности и ещё раз бережно протереть член, чтобы не возникло никакого дискомфорта позже. Он планирует поваляться с Чимином в обнимку как можно дольше, желательно, конечно, до утра, если им не приспичит заняться чем-то ещё. Вроде секс должен был разморить, но Чонгук так бодр, будто только что проснулся и отлично выспался.       Он правда себя ощущает так, словно заново родился. О чём Чимину и сообщает, когда устраивается с ним рядом, поменявшись местами и затащив Чимина на себя. Он крепче, ему не тяжело, а выпускать Чимина из своих объятий не хочется.       Как и Чимину их лишаться, поэтому он только жмётся к Чонгуку сильнее, зарываясь носом в основание его шеи и вдыхая такой родной запах. В итоге чувствует долгожданный внутренний покой, словно оказался наконец на своём месте, там, где и должен был быть всё это время — дома. Ведь его домом был Чонгук, а потом Чимина будто вышвырнули за дверь и поменяли замки, отобрав любую возможность вернуться.       Но обо всём этом не хочется сейчас думать, а потому Чимин только довольно мычит, пуская по коже Чонгука вибрацию, и ловит ответную реакцию губами в виде крупных мурашек. Он помнит, как дурел от чужой чувствительности, пользуясь этим при любом удобном, а порой и неудобном случае. И сейчас так невыносимо хочется оставить на шее Чонгука след, будто в подтверждение всего, что сейчас произошло, какое-то видимое доказательство того, что Чимин себе это всё не нафантазировал и это точно не затянувшийся сон после просмотра жёсткого диска. Но когда он слышит шипение над ухом, а пальцы Чонгука крепче впиваются в его кожу на плече и бедре, понимает, что это точно реальность, но остановиться уже не может. Засасывает складку кожи сильнее, точно зная, как надо, чтобы остался след. А потом выпускает, дует на влажное пятнышко, чтобы создать контраст от горящей и пульсирующей кожи и прохладного дуновения воздуха. Чонгук вздрагивает весь. А Чимин нежно целует место засоса, извиняясь за эту шалость, от которой не удержался.       — Всё, уравнял наш счёт? — ласково подкалывает его Чонгук, не став сопротивляться и приняв это приятное «наказание» как плату за то, что мог не намеренно сделать больно, в чём Чимин, конечно же, не признается. Хотя Чонгук не знает, может, он любит пожёстче?!       Пока Чимин присасывался к его шее, как новорождённый голодный вампирёнок, Чонгук перебирал его волосы, что он и продолжает делать, но то и дело спускается к основанию шеи. Помнит, что у Чимина это слабое место, поэтому массирует её пальцами очень мягко, лишь чуть сдавливая кожу и мышцы. Чимин лежал не в самой удобной позе, на будущее Чонгук сделал себе заметку сменить положение их тел. Может быть, посадит Чимина сверху — это был бы роскошный вид и незабываемый опыт.       — Придётся теперь выкинуть все водолазки, — Чонгук вздыхает словно бы огорчённо. — Хочу, чтобы все видели твою метку.       Накрывает руку Чимина на своей груди второй рукой. Берёт её в свою, играется с пальцами, рассматривает чужую ладонь, которая кажется ему очаровательно маленькой, особенно в сравнении с его кистью.       Чимин приглушенно смеётся, не отрывая головы от чужого плеча. Ему эта идея очень нравится.       — М-м-м… Как звучит, — урчит в шею. — Могу ставить тебе их регулярно. И не только на шее, — трётся носом о любимую родинку. — Только давай договоримся, что в таком случае ты не станешь ходить и вовсе голый, чтобы всем было видно, ладно?       И тут же смеётся, содрогаясь на Чонгуке. Но потом снова затихает, понимая, что Чонгук будто чем-то озадачен, потому что тот лежит, притихший, не реагируя на слова Чимина, даже если тот и говорил всё в шутливой форме, не слишком серьёзно.       — Мин-а… — Чонгук смотрит на руку Чимина, как загипнотизированный, не отводя взгляда, даже когда обращается к нему. — Ты бы хотел взять себе своё кольцо? — спрашивает осторожно, будто может этим Чимина оскорбить или думает, что точно получит категорический отказ. — Я вроде должен тебе его отдать, но не знаю, есть ли в этом смысл… Я хотел их сохранить как память о том, что было и чего, как мне казалось тогда, уже никогда не будет, но сейчас… Это будто уже неважно? — наконец на Чимина смотрит, продолжая гладить его кисть. — Я хотел сделать сюрприз, а теперь это как будто напоминание об обещании, которое я дал и не сдержал, и… Не знаю, нужно ли вообще их хранить? — заглядывает Чимину в глаза, хочет услышать его ответ. Эти обручальные кольца… могут вызывать совсем не те эмоции и воспоминания, какие хотелось бы сохранить. Чонгук в любом случае, когда соберётся снова сделать Чимину предложение, закажет новые. Но надо решить, что делать с теми, что лежат сейчас на цепочке на его груди, под их скрещёнными руками.       Чимин молчит долгие секунды, будто тянет с ответом, внезапно задумавшись обо всём, что Чонгук сказал. Он не ожидал прямо сейчас такого разговора, но если это то, что Чонгука тревожит…       — Ты никогда не нарушал своего обещания, — тихо начинает Чимин. И это не для того, чтобы Чонгука успокоить. Это всего лишь истина и её подтверждение.       Чимин высвобождает свою ладонь из-под руки Чонгука и касается пальцами колец. Берёт одно, скользит по гладкому металлу ребра подушечкой большого пальца.       — Думаю, спустя столько лет я имею право его забрать, — говорит как-то задумчиво. Он не воспринимает всё это сейчас как предложение, которое Чонгук собирался сделать, но не успел, а теперь берётся за упущенное. Вряд ли это их случай. — Не хочу, чтобы ты их выбрасывал. Может, сделаем на них какую-то гравировку и будем носить как парные подвески? — спрашивает и задирает подбородок, чтобы посмотреть на Чонгука в ответ.       — Мы можем их переплавить и сделать новые, — предлагает ещё один вариант Чонгук. — С гравировкой, — чуть улыбается, чтобы Чимин не думал, будто он сильно расстроен или озадачен. Просто продолжать носить эти кольца на шее теперь, когда они снова вместе, кажется неправильным. И можно их, конечно, задвинуть в дальний ящик, но зачем? У этих колец был определённый смысл, которого больше нет, и всё же выбросить их, как побрякушку, рука не поднимается. Они пережили с ними аварию и столько лет пролежали в той подарочной коробочке, а в итоге отправятся на помойку? — Что бы ты хотел набить? Если мне понравится, я, может, себе на груди тоже набью, — смеётся уже в открытую.       Шутит, хотя на самом деле нет. Он правда уже подумывал продолжить свой правый рукав на правую грудь, набив под ключицей имя Чимина или какую-то фразу. В тот момент это воспринималось как жест отчаяния, а сейчас Чонгук понимает, что в самом деле не против иметь на себе не просто синяк от засоса, а практически клеймо. Другой вопрос, как Чимин к этому отнесётся, не сочтёт ли это перебором?       — Хм… — задумывается Чимин. — Может… «Timeless love», — предлагает и заглядывает Чонгуку в глаза. Чимину кажется, это что-то очень символичное и подходящее к их ситуации и истории. Потому что кажется, что их любовь и правда вечная, раз прошла такой нелёгкий путь и испытание временем и всеми сопутствующими препятствиями. — Или «Forever and ever», — хотя этот вариант и более банальный, но Чимину он тоже нравится, поэтому предлагает и его. Вот только есть одно «но»: — Но если ты хочешь новые кольца, думаю, они действительно должны быть новыми, а эти… — Чимин гладит уже оба кольца на груди Чонгука. — Хранят в себе воспоминания и другую нашу историю. Я не хочу её стирать и переплавлять. Если ты больше не хочешь их носить, я могу забрать оба кольца себе.       И Чимин правда не против, как не расстроится и воспримет совершенно спокойно, если Чонгук действительно испытывает от этих колец своего рода тяжесть. Быть может, это и правда груз прошлого, с которым Чимину всё ещё сложно расстаться, но больше он его так не воспринимает: тот уже не ранит и не терзает душу, не давит на сердце; он просто есть, как часть чего-то, что Чимин уже прошёл, но забывать не хочет.       — Давай оставим как подвески, — Чонгук на ощупь находит замочек цепочки, открывает его и снимает кольцо, которое чуть меньше. Чимин видит внутри полное имя Чонгука. На втором кольце — имя Чимина. Это было простое решение, но Чонгуку оно понравилось — чтобы никто другой не видел, но они знали, кому на самом деле принадлежат и душой, и телом.       Чонгук это делает, не особо задумываясь, как это может быть воспринято: просто хочет примерить кольцо, чтобы знать, подходит ли размер — он ведь их сам подбирал без примерки, чтобы не портить сюрприз. Он продевает безымянный палец Чимина в кольцо и раскрывает своей ладонью его, чтобы рассмотреть, как украшение смотрится. Улыбается неосознанно и выдыхает Чимину шутливо, жарко, щекотно на ухо:       — Муженёк.       И Чимин морщит нос от этих ощущений, но улыбается. А после и вовсе посмеивается, но так же с интересом рассматривает кольцо на своём пальце, как и Чонгук. Вытягивает руку вверх, чтобы разглядеть и покрутить кистью. Ему нравится, как это выглядит, а ещё нравится, как это звучит, даже если Чонгук и говорил это шутливо. Они оба знают, что для них обоих это действительно так, и неважно, есть у них при этом кольца на пальцах или подтверждающие этот факт документы, чтобы по закону, — плевать. Их союз определённо был создан Вселенной, как и судьба найти друг друга — предрешённой. И кто они такие, чтобы этому сопротивляться?!       Правильно, они просто люди, любящие друг друга сквозь время, вопреки всему и несмотря ни на что; прошедшие тернистый путь к своему счастью. Которое, кажется, наконец обрело свою истинную форму. Ведь их глаза снова сияют, а сердца трепетно бьются в унисон.