Boulevard of broken hearts

      У Чимина уходит несколько дней на то, чтобы прийти в себя и начать нормально функционировать, если его состояние вообще можно так назвать. А потом ещё несколько на то, чтобы собраться с духом и поговорить наконец с Мингю, который с того самого дня, как Чимин вернулся от Чонгука, не задал ему ни единого вопроса. Вообще ничего не сказал, будто делая вид, что ничего не было. Но Чимин так не может. Совесть сожрала его до основания, и нет нужды бессмысленно оттягивать этот момент, который всё равно будет болезненным. Но Чимин знает, что Мингю просто даёт ему время, о котором он его даже не просил. И это ещё один повод для ненависти к самому себе, потому что Мингю заслуживает большего, чем может ему дать Чимин. Поэтому пришло время это наконец исправить.       В отличие от Чимина, взявшего всё-таки больничный, Мингю продолжает ходить на работу, не забывая оставлять каждое утро для Чимина завтрак, потому что сам тот откровенно на это забил, совершенно не имея аппетита. И чтобы не сдохнуть, хотя, по правде, этого хочется куда сильнее, и кажется, что именно этого Чимин и заслуживает, ему приходится еду в себя заталкивать. А потом уповать на то, что та не попросится обратно.       Мингю возвращается домой вечером, не слишком поздно, как это случалось всё чаще в последнее время. Словно он подсознательно больше не может себе этого позволить, опасаясь за Чимина сильнее, чем когда-либо. И Чимин не выходит его встречать, к чему Мингю уже успел привыкнуть, находя того последние дни в спальне, чаще спящим после конских доз успокоительного, реже чем-то занятым и бодрствующим до глубокой ночи. Но в этот раз Чимин не в спальне и точно не спит, хотя успел уже закинуться своими волшебными колёсами. Ещё бы они и правда такими были, творили чудеса, но, увы.       Он сидит на диване в гостиной с чашкой травяного чая, стоящей на кофейном столике. Смотрит, как от той поднимается пар, рассеиваясь в воздухе. Он слышал, что Мингю уже пришёл, но не может оторвать себя от дивана, ощущая какую-то предательскую слабость во всём теле. Но это грёбаная психосоматика. Потому что когда Мингю заходит в гостиную, присматриваясь с осторожностью к Чимину, тот поднимает на него глаза, в которых всё читается без слов. И Мингю принимает это, не старается съехать на дурачка и продолжать делать вид, будто ничего не было. Было. Просто им обоим нужно было время, чтобы это принять и смириться. Он только стоит и смотрит на Чимина, ожидая, когда тот начнёт, а на деле — занесёт топор над его головой.       Но это нелегко. И как бы Чимин ни собирался все эти дни с духом, соскребая остатки себя и своей совести в кучу, подбирая правильные слова, он понимает, что таких по сути не существует. Есть сухая правда, и чаще всего она ранит больно и точно в цель. И нет смысла её сглаживать, нужно просто пережить этот пик. А дальше станет легче. Должно стать.       — Я заварил чай, — говорит глухо Чимин. — Будешь? — смотрит на Мингю.       — Я сам налью, — отвечает, тем самым соглашаясь и предупреждая Чимина, чтобы тот не вставал.       На самом деле не один Чимин собирался с мыслями все эти дни. Мингю также планировал этот разговор независимо от того, решится на него Чимин или нет. Кто-то из них должен был это сделать. Но легче от того, что его всё-таки начинает Чимин, почему-то всё равно не становится.       И тот продолжает сидеть на диване, лишь наблюдает за тем, как Мингю достаёт себе чашку и наливает чай из заварника. На самом деле Чимин настолько морально измотан, что у него нет сил даже на волнение от предстоящего разговора. Всё, включая и его самого, выглядит обречённым. Но так будет правильно. В их с Мингю истории давно должна была стоять точка, чтобы тот мог начать двигаться дальше, а не топтаться вместе с Чимином на одном месте.       Мингю не спеша идёт в гостиную и садится на диван, ставя и свою чашку чая на столик. Не двигается к Чимину ближе, оставляя между ними достаточно расстояния, чтобы не давить: воздух и без того тяжёлый.       Чимин же выдерживает паузу ещё с пару секунд, после чего всё-таки решается:       — Я не хочу, чтобы ты думал, что всё это происходит только из-за Чонгука, — будто снова старается оправдать того в глазах Мингю, но на самом деле нет. — Потому что дело не в нём, а во мне. И мы оба это знали… всегда, — тяжёлый вздох. — Я был бомбой замедленного действия, которая, если бы не рванула сейчас, то сделала бы это потом, возможно, с куда худшими последствиями. Чонгук лишь стал катализатором этого взрыва. И меньше всего мне хотелось, чтобы им зацепило и тебя… — Чимин мнёт свои пальцы, заламывая их в районе суставов, чтобы продержаться ещё немного.       — Чимин…       — Мингю, — перебивает он того. Ему нужно сказать всё, что он должен, пока ещё может. — Я хочу, чтобы ты меня сначала выслушал, хорошо? — вроде спрашивает, но по сути просит. И Мингю уступает, позволяя Чимину продолжить, хотя во всём этом нет никакой необходимости: Мингю всё понимает, ни в чём Чимина не обвиняет, не держит на него зла или обиды. Он с самого начала знал, на что идёт, но, как дурак, верил, надеялся до последнего, что сможет всё исправить. Поэтому на кого ему и стоит злиться за то, что внутри сейчас так болит, так это на себя самого. Но он ни о чём не жалеет.       — Мне не хватит слов, чтобы выразить свою благодарность тебе, — голос Чимина начинает ломаться. — За всё то, что ты для меня делал всё это время; за то, что был рядом; за ту жизнь, что ты мне дал после того, как я был готов от неё отказаться полностью, — в горле уже ком. — Прости меня, Мингю. Мне правда очень, очень жаль, — поднимает на того блестящие влагой глаза, повернув голову чуть в сторону. — Я так и не смог тебе отплатить за это, и этот долг останется со мной навсегда.       Чёрт! Как же внутри всё болит. Чимин будто царапает свежие раны, продолжая раздирать их в кровь.       — Чимин, — всё-таки не выдерживает Мингю. — Ты мне ничего не должен. Это было моим желанием, моим решением и выбором. Поэтому единственный, кому ты что-то и должен, — это ты сам. А должен ты быть счастливым. Это всё, чего я всегда хотел и… хочу до сих пор, — хочет к Чимину приблизиться, чтобы утешить, видя, как у того глаза уже переполнены, и слёзы готовы вот-вот сорваться по щекам, но по-прежнему продолжает гасить в себе эти порывы: он сам ещё не всё сказал. — Всё это время я ведь боролся не ради себя и того, чтобы тебя удержать рядом, эгоистично привязать тебя к себе. Я люблю тебя, это правда, и с этим ничего не поделаешь, — обречённо пожимает плечами, грустно улыбаясь. — В тебя невозможно не влюбиться, Чимин, — всё-таки касается его щеки, стирая большим пальцем скользнувшую по ней дорожку слезы. Но руку после убирает, не задерживая этот контакт. — Поэтому я даже не осуждаю Чонгука, только понимаю и… завидую, — горько усмехается. — Но всё же я всегда боролся только ради тебя, за тебя. Не знаю, может, это синдром спасателя или ещё хрен знает что, но… Я ни о чём не жалею, Чимин, и никогда не буду. Ты никогда не был моим, но эти три года были прекрасными, я благодарен тебе за них; за то, что ты позволил мне быть рядом, — не сводит с Чимина глаз. Словно пытается насмотреться, запомнить его, отпечатать его образ в своей памяти. — Тебе не нужно оправдываться, ни за что. Просто время пришло. И я это понимал, только принять было сложно. Но это правильно… для всех нас. Ты должен быть счастлив, Чимин. Слышишь? — будто спрашивает, но на деле это звучит как требование. — И если твоё счастье рядом с ним… я приму это.       И кажется, что Чимина сейчас захлестнёт очередной истерикой, ну потому что чёрт возьми! Это невыносимо. Но Мингю тут же подсаживается ближе и всё-таки Чимина обнимает, прижимая крепко к своей груди. Если тот хочет плакать, пусть плачет. Мингю стерпит, даже если чужие слёзы заставляют болеть сердце и ныть душу.       — Мне кажется, что я больше не знаю, где моё место, — глухо, в самую грудь бормочет Чимин, обхватив Мингю в ответ за живот, принимая и отвечая на эти объятия.       — Знаешь, малыш, — гладит того по волосам, успокаивая, хотя у самого внутри всё изодрано в клочья. Но это не сравнится с тем, что чувствовал и чувствует Чимин. Даже сейчас Мингю хочется забрать чужую боль на себя. Но это уже не его проблема и задача.       Быть может, они бы могли попробовать остаться друзьями, но точно не сейчас. Им всем нужно пережить этот переломный момент, переболеть. А что будет потом, никто не знает и знать не может. Жизнь подкидывает столько дерьма, что остаётся только вооружиться лопатой и запастись терпением.

***

      Чонгук не хочет просыпаться.       Но ему приходится, потому что Кекс настойчиво его будит каждое утро: усиленно сопит в ухо, увлечённо лижет в лицо, без жалости бьёт лапой, а если Чонгук не реагирует, пытаясь спрятаться от него под накинутым на голову одеялом, то запрыгивает на него сверху, наваливается всей тушей и пытается выкопать его из «норы». Надо отдать этому неугомонному псу должное: он и мёртвого поднимет, чтобы его вывели поссать.       И хотя Чонгук в такие моменты ругается и злится, отмахиваясь от наглой и слюнявой собачьей морды, после двух чашек кофе, вейпа и выхода на прогулку он не испытывает ничего, кроме благодарности и признательности. Если бы не Кекс, он бы точно уже наглотался снотворного, которое пьёт и так, просто не в смертельных дозах. И ничто не помешало бы ему заглотить весь пузырёк за раз… Но приходится думать уже не о себе, а о собаке, которая ни в чём не виновата и тоже успела настрадаться. Хотел бы Чонгук так же, как Кекс, в любую погоду радоваться каждому дню, обычной еде и прогулкам по одним и тем же маршрутам — всё вызывает у пса неподдельный восторг, словно случается с ним впервые.       Кекс такой жизнерадостно-бестолковый, что на него невозможно долго злиться. Может быть, Николь права, и собаки появляются в нашей жизни не просто так. Чонгук вроде как не планировал заводить одну в ближайшее время, но обстоятельства так сложились, что он пошёл на этот шаг. И не жалеет ни о чём, потому что Кекс пока единственная причина, по которой он не сдался и не слёг.       И Чимин тоже прав: они нужны друг другу. Чонгук на самом деле нуждается в Кексе даже больше, чем Кекс в нём. Чонгук не справляется. Объективно. Он помнит, что сам на это согласился: дать Чимину столько времени, сколько ему потребуется, даже если ждать придётся всю жизнь. Но Чонгук не думал, что это будет так тяжело.       Он скучает. Так дико, безумно, отчаянно скучает. Потребность увидеть и невозможность даже услышать голос Чимина сводят с ума.       И Чонгук не выдерживает. Уже в конце недели предлагает Чимину встречу — просит лишь раз. Получает мягкий отказ, читая между строк: Чимин ещё не готов. И Чонгук больше к этой теме не возвращается. Но отвечает почти сразу на его сообщения, будто круглосуточно караулит с телефоном в руках. И по сути так и есть.       Будто это его непосредственная обязанность, Чонгук отправляет Чимину по его просьбе фото- и видеоотчёты с Кексом. Он снимает каждый день, стараясь не пропускать забавные или милые моменты, потому что ему хочется хотя бы так поддержать небезразличных ему людей, чтобы те, взглянув на ужимки и выходки несуразного Кекса, немного поулыбались, забыв на пару секунд о своих тяготах и горестях. Чонгук отправляет фото и видео сразу в три чата: Чимину, Николь и Яре. Отчитывается о состоянии Кекса так же исправно всем троим, чтобы они не беспокоились. Новая схема лечения работает: Кекс перестал расчёсывать старые раны, и те даже уже начали покрываться новой шерстью. Но Кекс всё ещё ходит в платках от модных брендов, потому что Чонгук ему не доверяет: стопроцентов опять себе раздерёт всё, стоит Чонгуку потерять бдительность.       Зато Кекс самый модный пёс на районе, и все, включая детишек, норовят с ним сфотографироваться. А Чонгук только рад развеять хотя бы у ещё десятка людей их предубеждения о «бойцовских» породах. Кого и стоит изолировать от общества, а может, и эвтаназии подвергнуть, так это дурных людей, а не собак, которых эти неадекваты заводят.       И поэтому Чонгук понимает Николь: он сам бы не смог вот так отдать Кекса непроверенным, незнакомым людям. А если те будут его бить? А вдруг вообще начнут натаскивать как бойцовскую собаку? Или вовсе Кекса используют для травли, потому что тот и мухи не обидит, даже если ему сделать больно — боец из него вообще никакой. Когда ему неизбежно причинял боль ветеринар в клинике, Кекс только заваливался лапами кверху, поджав хвост, всем своим видом говоря «я сдаюсь, пожалуйста, не обижайте меня». Чонгук очень боится, что с Кексом будут обращаться плохо. Поэтому никак и не решается начать искать ему новых хозяев. Да и сам он уже, чего греха таить, успел к псу привязаться. И, если уж каяться во всём, пустил его к себе в кровать по итогу. И перестал плакать в одиночестве перед тем, как вырубиться от общего морального и физического истощения. Засыпать в обнимку с живым, горячим существом — очень приятно. Чонгук на это конкретно подсел. И даже сам перебирается спать к Кексу на пол, лишь бы рядом с ним, когда псу становится жарко на кровати и он уходит туда, где прохладно. Заснуть без Кекса не получается, несмотря на новые препараты, которые Чонгуку выписал лечащий врач, но, увы, с его текущим уровнем стресса волшебные колёса не справляются.       Фото, видео и переписка с карты памяти тоже уже не дают того эффекта, что раньше, даже когда Чонгук пересматривает их часами, уйдя в этот процесс с головой. Не узнаёт для себя ничего нового, все эти картинки и слова будто уже отпечатались на подкорке, но всё равно чувствует пульсацию ещё живой связи. Как будто эти общие воспоминания единственное, что между ним и Чимином сейчас есть. Как звёзды, которые одинаково светят по ночам для них обоих, даже если они находятся на разных концах города.       Выдержки и силы воли Чонгука хватает всего на пару недель, чтобы не искать с Чимином встреч, и в итоге он едет в центр. Знает, что поступает неправильно, но убеждает себя, что, если всё останется в тайне, это не причинит никому вреда. Он только посмотрит. Издалека. Ему нужно Чимина увидеть. Ему надо убедиться собственными глазами, что тот в порядке, потому что эти обезличенные сообщения со стандартными смайлами в их редкой переписке ни о чём Чонгуку не говорят.       Чонгук использует предлог — наконец соглашается встретиться с сестрой. Выбирает дог-френдли ресторан неподалёку от театра. Сохи не знает, где Чимин работает, так что не заподозривает неладного, с готовностью соглашаясь приехать — куда угодно, хоть на другой конец света, лишь бы Чонгук не передумал.       — О, ты не один… — Сохи удивляется, когда видит у Чонгука в ногах под столом Кекса, которому обожающие всякую четвероногую живность сотрудники кафе уже дали вкусняшку — высушенную трахею. Чонгук не стал у Кекса отнимать лакомство, подумав, что от одной штуки большого вреда не будет, да и анализы крови пищевой аллергии у Кекса не выявили. Скорее всего, пёс правда знатно стрессанул, когда его на двое суток оставили дома одного: Николь была с Дэвидом в больнице, а Яра не сразу смогла приехать из-за стажировки в другом городе. И чтобы не заставлять Кекса вновь переживать и расчёсывать себя на нервной почве из-за того, что он будет думать, будто его опять бросили, заперев в четырёх стенах, Чонгук всюду таскает его с собой.       Кекс ведёт себя прилично в общественных местах — Чонгуку за него не стыдно, даже гордость берёт, потому что поначалу Кекс всех пугает своими габаритами и «опасной» внешностью, а потом влюбляет бесповоротно и до полоумия. Сохи не становится исключением: стоит ей присесть, чтобы поприветствовать Кекса, как она уже во всю его гладит, тискает и смеётся.       Чонгук наблюдает за ними со слабой улыбкой, отставив чашку с чаем на стол — не хочет, чтобы его раньше времени выдал тремор рук.       — С ума сойти! Кекс! Это ты! Это же он?! Не думала даже, что снова тебя увижу, здоровяк… Как он оказался у тебя?! — Сохи вскидывает глаза на Чонгука. Видит его состояние и болезненный внешний вид, но не акцентирует на этом внимание. Пока ещё рано для личных вопросов.       — Случайно, — отвечает Чонгук, хотя это не было никакой случайностью. Он искал эту собаку целенаправленно. Ему даже пришлось ехать с личным визитом к своему бывшему продюсеру, Лидии, с которой он не виделся несколько лет, чтобы она помогла ему через свои связи выйти на Николь. У него не получилось связаться с ней самому по тем контактам, что были в договоре о передаче Кекса под её с Дэвидом опеку.       Чонгуку приходится рассказать Сохи кратко о том, что произошло, и та, перестав тискать Кекса и сев напротив за стол, хмурится.       — Это плохо. И что теперь? Кекс останется у тебя?       — Не знаю, — честно отвечает Чонгук, взглянув на пса, который, получив свою порцию обнимашек, снова вернулся к трахее. Это важнее. Чонгук его не осуждает: путь к сердцу не только мужчины лежит через желудок.       Чонгук правда не знает, как сложится судьба Кекса. Всё зависит от Николь. Хоть та и твердит, что хочет отдать Кекса Чонгуку, она может передумать, когда с Дэвидом всё разрешится. В лучшую или худшую сторону. Чонгук боится забегать раньше времени вперёд и представлять, что Кекс останется у него. Потому что если так не случится, ему будет больно. Даже если кажется, что больнее уже попросту некуда. Его сердце разбито. Практически буквально. Когда он парит вейпом, ему мерещится, что он слышит, как отвратительно, влажно булькают плавающие в крови ошмётки того, что от сердца осталось. Странно даже, что оно ещё бьётся.       — Что ж, твоя детская мечта исполнилась, — улыбается Сохи грустно. — Мама говорила, ты всегда хотел завести себе большую и страшную собаку, и не передумал даже после того, как тебя покусали.       — Да? — удивляется Чонгук. — Я не помню.       Сохи отводит взгляд. Хоть уже прошло пять лет, и они все вроде как научились жить с тем, что память Чонгука фрагментирована, это всё ещё тяжело. Тяжело смириться с этим и принять. Принять то, что уже ничего не исправишь. Сохи обхватывает двумя руками чашку, куда Чонгук налил ей чай из заварника — он взял сестре тот, что она любит, а себе, как обычно, из гибискуса с апельсином и имбирём.       Сохи какое-то время молчит, собираясь с мыслями, будто они встретились случайно, им есть многое, что обсудить, но она не знает, как начать — всё это слишком неожиданно и внезапно. Но Сохи готовилась. Только вот это оказалось непросто: выдавить из себя хоть слово, смотря брату в глаза и вспоминая всё. Всё, что происходило до аварии и после неё.       — Ты смог… вспомнить что-то? — спрашивает осторожно. Не знает, просмотрел ли Чонгук карту памяти.       — Что-то смог, — отвечает Чонгук, безразлично пожав плечами. — Я не сильно рассчитываю на то, что память восстановится. Что было, уже было. Меня больше волнует то, что происходит сейчас.       — А Чимин? — ещё более робко уточняет Сохи. — Что с ним?       — Ничего, — Чонгук опускает голову и смотрит в розовато-оранжевый чай в своей белой чашке. Выглядит и пахнет вкусно, но пить не хочется. Чонгука снова мутит. Наверное, стоило позавтракать. — Я не спрашивал тебя, но теперь мне вдруг стало любопытно. Как ты отнеслась к тому, что мы начали встречаться тогда? Он ведь нравился тебе.       — О, — Сохи криво ухмыляется. — Я никому не говорила, что ты разбил мне сердце, даже тебе. Мне было стыдно признаться, что мой брат увёл у меня моего парня.       — Он не был твоим парнем, — сразу возражает Чонгук.       — Ты что, меня не знаешь? Я успела на второй день нашего с Чимином знакомства нафантазировать себе, как мы поженимся, наплодим кучу детей и переедем жить куда-нибудь в Эмираты, — смеётся Сохи тихо. — А если серьёзно, я погрустила немного, но была рада за вас. Мне нравилось думать, что хоть у тебя и Чимина всё хорошо, а я… — неловко пожимает плечами. — Умру старой девой.       Чонгук хмыкает.       — Потому что нечего было всем говорить, что я твой парень. Распугала всех женихов.       Сохи прыскает смешком. Глядит на Чонгука долго, рассматривая его, изучая, после чего негромко произносит:       — Я знаю, что это не исправит уже ничего, но… мне жаль. Я не знаю, сколько раз мне повторить это, но мне правда жаль, что… всё так. Не было ни дня, когда бы я не жалела о том, что ничего не сделала, когда могла… Я… — запинается, но через силу продолжает, буквально вырывая из себя каждое слово, будто выдёргивает ножи из своего сердца. Зная, что нельзя этого делать, иначе можно умереть от потери крови, но ей будто уже нечего терять. — Я не сказала тебе, но… Я ведь нашла Чимина, встретила его случайно. Через год, как он выписался из клиники… Мы пересеклись в центре, он был с тем парнем… на свидании? Это было похоже на свидание. И… — резко выдыхает, закусывает губу почти до крови, стараясь болью взять себя в руки. — Я так и не решилась к нему подойти и рассказать… о тебе, обо всём; сказать ему правду… Мне тогда показалось, что ничего уже не исправить. Что всё безвозвратно испорчено и потеряно. И даже если Чимин будет знать… ты всё равно не узнаешь его. И я… я боялась сделать хуже. Тебе. Из-за твоих приступов… Я как будто всё решила за вас, да? — стискивает руки под столом в кулаки. — Мне надо было попытаться всё исправить ещё тогда, может быть, всё сложилось бы иначе… Гук-а, прости…       — Это бы ничего не изменило. И вряд ли хоть одному из нас бы помогло, — мягко возражает Чонгук. — Видя, как сейчас родители исходятся на говно и психи, могу представить, что они устроили бы тогда. Чимин бы точно попал под раздачу, а не только я. Возможно, ты сделала лучшее, что могла в той ситуации — просто не стала вмешиваться, не сделав хуже.       — Возможно… — тихо и отрешённо соглашается Сохи, заново проживая то, что помнит куда лучше Чонгука. И это совсем не то, что ей хотелось бы вспоминать. — Я виделась с Саран, — внезапно произносит она. — Не знаю, говорила она тебе или нет, но она хотела сделать аборт. Но её бойфренд — или кто он ей теперь? — вроде как отговорил её… Она с ним летит к родителям в Корею. Не знаю уж, на смотрины или просто решили отсюда свалить. Я иногда подумываю о том, чтобы тоже так сделать.       — Что тебя останавливает? — спрашивает Чонгук, внимательно смотря на Сохи. Когда та выходит из своего образа богатой и избалованной папиной дочки, сразу становится другой. Хоть Чонгук и привык её воспринимать, как свою младшую сестру, Сохи уже давно выросла. Чонгуку почему-то грустно видеть её такой и понимать, что она за эти годы тоже успела хлебнуть немало дерьма. Если бы он мог… уберечь и её, и Чимина от всех бед и страданий, он бы всё для этого сделал. Но, увы, он не всевластен. И даже себе по итогу помочь не может.       — Сначала ты, — честно отвечает Сохи. — Я не простила бы себе, если бы бросила тебя… после всего. Я же видела… видела, что тебе не нравится Саран — и она тебе никогда не нравилась; видела, что ты сторонишься родителей, как будто… чувствуешь их фальшь? — она снова прячет взгляд, опустив голову вниз. — Но ты вроде справлялся, так мне казалось, и я… не знаю, — шумно выдыхает и вовсе закрывает глаза, стараясь собраться с разбегающимися мыслями. — Мне кажется, после всего, что я сделала… я не заслуживаю счастья. Любви. Мне хотелось себя наказать. Я всё ещё не чувствую, что понесла соразмерное наказание. Что я заслуживаю прощения. И я… правда, Гук-а, прости меня.       — Я уже давно простил тебя, — выдыхает Чонгук почти неслышно. — Теперь осталось самое сложное: тебе простить себя.       Сохи зло вытирает слёзы, которые неизбежно заскользили по её щекам, и запрещает себе плакать. Не она тут пострадавшая сторона. Кто и имеет право на слёзы, так это Чонгук. Но он за эти дни выплакал, как ему кажется, всё. Ему уже физически больно это делать — всё внутри воспалено, постоянно ноет, из-за чего дышать тяжело настолько, что хочется пропускать вдохи.       И после встречи с Сохи, когда они наконец смогли обо всём поговорить друг с другом откровенно, Чонгук понимает, что есть ещё один человек, с кем ему нужно встретиться. Чтобы тоже отпустить вину, которая гложет где-то на подсознании. И если головой Чонгук может себя оправдать и успокоить, то сердцу не спокойно каждый раз, как он мельком вспоминает о человеке, которого все забыли.       Но все его мысли в голове растворяются моментально, когда он, спрятавшись за углом соседнего здания, видит, как после окончания своего рабочего дня с крыльца театра спускается Чимин. Он узнаёт его сразу, по силуэту, мелькающему среди других людей. Его шумные коллеги, а особенно Даяна, загораживают Чонгуку обзор, но он не решается выйти на открытое пространство — боится привлечь к себе внимание и выдать своё присутствие. Сжимает нервно в пальцах гладкий корпус вейпа, сглатывает шумно, с трудом — сердце уже колотится где-то в глотке.       Сначала от радости, потому что Чимин, кажется, в порядке. Улыбается даже, прощаясь с детишками, которые сбегают вниз по лестнице, спеша к своим родителям, дожидающимся их в припаркованных у тротуара машинах, мигающих аварийкой.       А потом Чонгуку становится горько, потому что ему кажется, что Чимин вернулся к своей прежней жизни, где Чонгуку нет и не будет места. Что он всё-таки принял решение не ворошить прошлое и сосредоточиться на настоящем, чтобы построить то будущее, которое он хочет. Может, с Мингю. Может, вообще без отношений. Если бы он хотел попытаться восстановить то, что было поломано, он бы сказал Чонгуку об этом, верно? Но Чимин ушёл, оставив его в неопределённости, и Чонгук до сих пор находится в вязкой, душащей неизвестности… Этот второй шанс — он будет? Чимин даст его ему? Или решит, что Чонгук того не стоит? Они ведь были вместе не так долго — меньше, чем порознь; меньше, чем были вместе Чимин и Мингю… И Чонгук не тот человек, ради кого Чимин мог бы разрушить свою жизнь вновь после того, как так долго и мучительно годами собирал её и себя по осколкам. И Чонгук даже не смеет его ни о чём спросить, не то что попросить — сжалиться над ним, потому что уже невыносимо. Ему ничего не остаётся, как продолжать вариться в одиночестве в своём персональном Аду.       Но он всё-таки не один. Чонгук вспоминает про Кекса. Тот отошёл понюхать газон, и Чонгук подзывает его к себе, после чего берёт его на короткий поводок. Смотрит на пса сверху вниз — тот поднял голову в ответ и преданно заглядывает ему в глаза, виляя хвостом. Ждёт, наверное, что Чонгук его похвалит или хотя бы погладит, ведь он правда хороший, послушный мальчик, но Чонгук едва ли различает что-то за пеленой слёз. Смаргивает их, запрокинув голову назад, чтобы не дать стечь горячим и едким от соли каплям по лицу, и убирает вейп в карман.       — Ну что, приятель, — голос предательски сипит, — поехали домой? День сегодня был длинным.       Кекс не понимает человеческую речь, хотя иногда кажется, что понимает каждое слово, но усиленнее виляет хвостом. Чонгук бросает последний взгляд в сторону здания театра. Уже не видит Чимина, не знает, ушёл тот с остальными, чтобы поехать на метро; или сел в такси; или его забрал после работы Мингю. Чонгук ищет знакомый силуэт глазами, но не находит, и в моменте, когда снова хочется просто начать скулить от собственного бессилия и тупого отчаяния, Чонгук чувствует, как Кекс лижет его сжатую в кулак руку. Его язык влажный, горячий, это и мерзко до мурашек, и в то же время приятно, потому что у Чонгука пальцы ледяные, он их едва ощущает из-за онемения, а собачье дыхание и тепло наконец его руку согревают.       — Подлиза, — хмыкает Чонгук и треплет Кекса между смешных висячих ушей. — Что бы я без тебя делал, м?       Кекс не отвечает, только дышит жарче, но Чонгуку ответ и не нужен. Он его знает. Как знает и то, что его время, похоже, подходит к концу. Он чувствует, что осталось недолго. Осталось потерпеть ещё чуть-чуть. И всё наконец закончится — так, как должно было закончиться ещё пять бессмысленных лет назад.

***

      И вот, достигнув дна, Чонгук зачем-то от него отталкивается.       Возможно, на него так повлияла встреча с тем самым водителем, который стал виновником роковой аварии. Чонгук давно так не нервничал, как когда стоял у крыльца незнакомого ему дома и ждал, когда дверь ему откроет человек, которого он ни разу не видел. И очень боялся увидеть. Его глаза. Его поломанное тело.       Но всё оказалось совсем не страшно. Даже по-своему успокаивающе и вдохновляюще. У этого мужчины такая дружная и приятная семья. Они встретили Чонгука тепло и взволнованно, не ожидав совсем, что тот захочет с ними встретиться пять лет спустя. Чонгук тоже от себя этого не ожидал, но ни секунды не пожалел. Чонгуку подумалось, что у него тоже это всё может быть: и семья, и дети, и полноценная жизнь, о которой он мечтал до того, как поставил на себе крест. Чонгук пожалел в итоге лишь об одном: что откладывал эту встречу на потом, хотя знал, что ему это нужно.       Но на тот момент он не понимал зачем. А теперь знает: хочет уйти спокойно, закончив все незавершённые дела. И ему важно было этого человека, которого он винил до того, как начал винить себя, увидеть вживую, поговорить, выслушать, понять, что никто из них по сути виноват не был. В жизни случаются вещи, которые они не могут предотвратить; которые невозможно предсказать, как и нельзя ими управлять. И это было бы даже забавно, если бы не было так грустно, что все эти годы они думали об одном и том же: а если бы они повернули руль в другую сторону; а если бы они сбросили скорость; а если бы они успели выскочить на обочину; а если бы, а если бы… Но Чонгук узнал и увидел то, чего не ожидал: у пострадавшего не меньше их с Чимином участника той злополучной аварии всё хорошо, правда хорошо. Он приспособился к жизни на инвалидной коляске, работает, заботится о своих жене и детях, они даже завели собаку. И Кекс с восторгом поиграл с новой подружкой. Чонгук предупредил, что приедет не один, и все исключительно с радостью восприняли эту новость. Дети Кекса всего затискали и заездили, потому что на их кокер-спаниеле особо не покатаешься.       Но Кекс к этому привычен. Он обожает детей — он прекрасная нянька, очень терпеливая и аккуратная, несмотря на свои габариты. Если бы у Чонгука были дети, Кекс стал бы для них лучшим и верным другом. Но у Чонгука нет детей. И это, наверное, та причина, по которой каждый день он приходит на детскую площадку рядом с их домом. Садится на скамейку с краю, чтобы никому не мешать, усаживает Кекса у себя в ногах, гладит его отрешённо и смотрит, как веселятся и играют детишки. Все к Кексу уже привыкли, знают его, подбегают, чтобы погладить и угостить сушёным лёгким — Чонгук всегда носит с собой горсть лакомства, чтобы дети или другие люди могли Кекса покормить. И под рукой у него предусмотрительно лежат влажные салфетки — обычно обмусоленные детские ладошки приходится после вытирать. Лишь бы, пока Чонгук занят, Кекс не успел добраться до детского личика и оставить и там свой мокрый поцелуй. Дети заходятся в восторге обычно, а Чонгуку только остаётся виновато улыбаться родителям, которые этих восторгов не разделяют. Но общаться с Кексом не запрещают. И ни разу не попросили Чонгука уйти с детской площадки, где ему по правилам с собакой находиться запрещено.       Но есть один ребёнок, который от Кекса просто без ума. Он несётся к нему, едва завидев, и хоть они встречаются каждый день, мальчик не устаёт радоваться, почти что подпрыгивая от обуревающих его эмоций. На что его молодая мама только тяжело вздыхает и, как обычно, устало оседает рядом с Чонгуком на скамейку.       — Он каждый день просит меня завести собаку, — признаётся она обречённо. — Меня спасает лишь то, что он хочет такого, как Кекс, а второго такого нет.       Чонгук на это лишь посмеивается, хотя прекрасно понимает страдания несчастной девушки. Обычно они не разговаривают друг с другом, только следят каждый за своим малышом, чтобы те во время своих буйных игр никого случайно не сбили и не покалечили. К счастью, из двоих детей Кекс всегда слушается и прибегает первым, если его позвать, и непоседливому мальчишке ничего не остаётся, как последовать за ним, потому что у Кекса есть преимущество: он в большей весовой категории и попросту силой тащит за собой ребёнка на поводке — тот его не отпускает ни при каких обстоятельствах, ответственно подходя к выгулу чужой собаки, хотя по сути это собака выгуливает его.       Но именно сегодня мама мальчика почему-то решает с Чонгуком не только поговорить о наболевшем, но и рассмотреть его внимательнее, чего себе раньше не позволяла. То ли слишком устаёт, воспитывая ребёнка одна, без отца; то ли хорошие манеры не позволяют беспардонно пялиться на незнакомого по сути человека.       — Простите… мы не встречались раньше? Я имею в виду до… О! — до неё доходит с запозданием. — Вы же Чонгук! Чон Чонгук, верно? — у неё глаза очаровательно распахиваются, прямо как у её сына, когда тот видит Кекса.       — Верно, — подтверждает Чонгук, потому что соврать не получится. Хоть он и сменил цвет волос, что немного, но спасает его от до сих пор почему-то не сошедшей на нет популярности в определённых кругах, лицо у него за эти пять лет не сильно поменялось. А скрывать его за какой-нибудь маской кажется излишним и надуманным. Чонгук не так часто выходит из дома, чтобы постоянно сталкиваться со своими фанатами.       — Я вас не узнала, — смущается девушка. Они тут уже несколько недель ежедневно отсиживают каждый свой срок на одной скамейке, а озарение на неё снизошло лишь сейчас.       — Я сам себя не узнаю, — шутливо отвечает Чонгук, чтобы не вгонять бедняжку в краску ещё больше этим неловким разговором, которого бы лучше не было.       И понимает, что на самом деле не шутит. Он правда не узнаёт себя: каждое утро долго и пытливо всматривается в своё отражение в зеркале в ванной, спрашивая себя, что не так. Что с ним не так? Почему до встречи с Чимином он мог худо-бедно существовать сам по себе? А после всё будто потеряло всякий смысл. Словно Чимин забрал с собой всё, что Чонгуку было важно и дорого, и как это вернуть, Чонгук не знает. Он будто столкнулся с тем, что ему неподвластно — с задачей, которую не может решить, даже если будет биться над ней до смерти. И хотя он может повлиять на исход, может ведь хоть прямо сейчас сорваться и поехать к Чимину, найти его, схватить, удержать силой и сказать в лицо, в глаза, что он больше так не может, Чонгук этого не делает. Выбор правда есть. Но он сделал его не в свою пользу. И потерял себя окончательно.       Он понимает это, когда уже не может остановиться. Превращается в какого-то одержимого, нездорового сталкера: следует за Чимином тенью, карауля его до работы и после. Скрываясь от его взгляда, чтобы не оказаться пойманным с поличным. И, затаившись где-нибудь, где его не видно, Чонгук может так стоять часами, пока Чимин ужинает один «У Сэма», явно не торопясь домой. А потом ещё полночи Чонгук проводит под окнами его дома, даже когда в них гаснет свет и Чимин отходит ко сну.       И только когда начинает идти дождь, Чонгук вспоминает о том, что он не один, а с ним всё так же Кекс, вынужденный мокнуть и мёрзнуть за компанию. Чонгук пробовал оставить его в машине, но Кекс начинает лаять, привлекая к себе ненужное внимание, и поэтому Чонгук уже привычно зажимает его между ног, усадив так, чтобы закрыть зонтом от дождя вместе с собой. Иногда Кекс так и засыпает, свернувшись калачиком, смирившись с тем, что домой они попадут не скоро. Кто-то из соседей наверняка уже думает, что Чонгук не в себе — странно, что ни разу полицию не вызвали. Но даже если бы Чонгука забрали в участок, вряд ли его бы это отрезвило и привело в чувства. Он ведь не делает ничего плохого, верно? Какая разница, где ему курить и выгуливать собаку? Он может это делать у себя на районе, а может и здесь, где Чимин. И пускай Чонгук не видит его за стенами театра или его дома, ему почему-то становится спокойнее и легче дышать, когда они физически находятся на расстоянии нескольких десятков метров.       Чонгук понимает, что ему надо это всё прекратить, но не может. Вся его жизнь теперь как будто крутится только вокруг одного человека. С которым он не может увидеться, и ему остаётся довольствоваться только их короткой перепиской. Чонгук присылает что-то с Кексом, Чимин на это реагирует парой фраз, смайликами или стикерами и… больше ничего. Чонгуку уже сложно врать себе, что он дождётся; что всё наладится; что всё будет хорошо. Он постоянно ловит себя на предательской мысли, что Чимин попросту не может найти в себе достаточно храбрости и моральных сил, чтобы сказать ему прямо, что между ними всё кончено. Что Чимин решил идти дальше без него. Что Чонгук ему больше не нужен, особенно как напоминание о том, что он хочет забыть и выкинуть из своей жизни.       Это такой же день, как и все предыдущие. Ничем не отличается. Но это именно тот день, пасмурный и дождливый, когда Чонгук окончательно сдаётся. Всё, он больше так не может. Не может больше ждать. Кекс удивляется, когда они после утренней прогулки идут домой, а не к машине. Тянет к ней по привычке, теряется, потому что Чонгук за ним не следует; смотрит растерянно то на него, то на машину, остановившись посреди дороги и крутя туда-сюда головой.       А Чонгук глядит только на свою машину. Не думает о том, что мог бы сесть за руль и крутануть его не в ту сторону на той скорости, когда не спасёт ни одна подушка безопасности и ремень. А думает о том, что хочет вырваться. Уехать куда-нибудь. Далеко. Вспоминает их разговор с Сохи. Он мог бы предложить ей свалить отсюда подальше вдвоём. Только придётся посадить Кекса на карантин, чтобы тот мог отправиться в путешествие с ними. А потом Чонгук вспоминает про Николь. Что так и не дал своего согласия оставить Кекса себе, потому что допускает вероятность того, что тот вернётся обратно в свою семью. Как будто Чонгук дожидается с тайным, мрачным предвкушением момента, когда лишится последней соломинки, которая держит его на плаву — и он со спокойной совестью пойдёт наконец ко дну. Лишь бы не оттолкнуться от него снова.       А дни продолжают идти за днями. Ничего не меняется. Чонгук всё так же не хочет просыпаться по утрам, но делает это из-за Кекса и ради него. В центр он больше не ездит. Они гуляют с Кексом по паркам и лесопаркам, даже выбираются пару раз в заповедник. Но всё остальное время Чонгук проводит дома, закрывшись в четырёх стенах, где всё уже привычно и знакомо; где нет других людей, кого он не хочет видеть. Даже на совещания он подключается без камеры: спасибо современным технологиям, когда работать можно по удалёнке, не выходя из дома — главное вовремя сдавать отчёты, с чем у Чонгука трудности, как и со сном, но он справляется.       А вот ежедневные отчёты по Кексу будто уже вошли в привычку. У него уже вся память телефона забита фото и видео с ним, как когда-то было с Чимином. Но Чонгук больше не пересматривает их старый архив. Он не пытается забыть Чимина или учиться быть дальше без него — он просто едет по накатанной. Ему так проще. Не думать. Не вспоминать. Не жить.       Чонгук отправляет очередное видео из парка, где Кекс весело носится по лужам на радость детишкам, в три чата, выбрав их списком: на этом номере у него нет других переписок. И пока видео грузится, успевает сделать пару глотков кофе, после чего слышит звук входящего сообщения. Яра. Чонгук только бросает короткий взгляд на превью, не успевает осознанно вчитаться в короткий текст, состоящий всего из нескольких слов, как его обдаёт могильным холодом. Такое знакомое ощущение, никогда его не покидающее. Будто, не получив его пять лет назад, смерть лично ходит за ним по пятам и дышит ему в затылок.       «Дедушка умер», — отпечатывается на сетчатке, но Чонгук отказывается верить своим глазам.       Он и Николь не переписывались толком, она лишь благодарила его за каждое новое фото или видео с Кексом; Чонгук не задавал неуместных и личных вопросов, потому что не хотел лезть, когда помочь ничем по сути не может. Всю информацию он получал от Яры, которая сама делилась с ним новостями из больницы — она стала ездить туда чаще, как только пропала необходимость тратить это время на Кекса. И хоть Дэвид медленно приходил в себя после пережитого инсульта, всё ещё плохо реагируя на внешние раздражители, врачи не предполагали острого криза, который обычно случается в первые дни, а не спустя столько времени. Чонгук даже не может предположить причину. Тромб? Повторный инсульт? Инфаркт? Дэвид оставался лежачим, могло и не выдержать сердце. Но причина уже не так важна. Дэвида больше нет.       Чонгук в ступоре смотрит на свой телефон, игнорируя Кекса, который, мокрый и счастливый, крутится перед ним, намекая, что им пора идти дальше, и не понимает, почему Чонгук стоит до сих пор на месте. Чонгук тоже не понимает, что ему делать. Звонить Яре или Николь неправильно: им сейчас точно не до него. Но и остаться в стороне он не может. Если он в состоянии хоть чем-то помочь, он это сделает.       Поэтому Чонгук цепляет Кекса на поводок, извиняется перед ним, что прогулку придётся закончить раньше, и, выбросив недопитый кофе, спешит с псом обратно домой. Быстро моет ему лапы, кормит, даёт таблетки, обрабатывает шею и, наспех собравшись и одевшись, мчит в больницу, сев за байк: так быстрее всего. Он не знает, куда торопится, когда по сути уже некуда, и не уверен даже, что ему удастся встретиться с Николь или Ярой; что те вообще захотят с ним говорить. Что он может им сказать? Никакие слова не могут утешить и унять боль от потери. Это так не работает.       Он приезжает раньше Яры, которая отпросилась с пар и ещё едет на такси. Николь сидит в рекреации — там же, где они последний раз виделись с ней, когда Чонгук приезжал, на краешке скамейки у окна. Николь крошечная, ссутуленная, бледная, глядит отстранённо куда-то в окно, не замечая ничего вокруг. Чонгук подходит медленно, осторожно, встревоженно осматривая её, но Николь выглядит лишь подавленной, а не убитой горем. Возможно, она плакала, но сейчас её глаза сухие, хоть и такие же воспалённые, с тёмными кругами под ними, как Чонгук и запомнил в последнюю их встречу здесь же, в этой больнице.       Он молча присаживается рядом с Николь на скамью. Видит, как мелко у неё дрожат руки, в которых она бездумно теребит носовой платок, и, не произнеся ни слова, молча накрывает её руки своей ладонью. Чуть сжимает пальцы, стараясь через это прикосновение дать понять, что он рядом, и Николь смотрит на него со слабой улыбкой, встречая его напряжённый и в то же время сочувствующий взгляд. Чонгук не терял никого в этой жизни, кроме себя, но он знает, что такое смерть человека, которого ты любишь. Хоть Чимин и жив, но Чонгук живёт с ощущением, что потерял его навсегда.       — Спасибо, — немного сипло произносит Николь.       — Если я могу чем-то помочь… — решается сказать Чонгук, не отводя взгляда. — Только скажи.       Николь лишь качает головой.       — Ты уже помог. Спасибо, Чонгук, — она сама накрывает руку Чонгука своей, чтобы погладить, и тот сидит потерянный, не зная, что ещё сказать.       — Я найду хорошего похоронного агента через своего юриста. Он возьмёт всё на себя, а я оплачу расходы. — Николь что-то хочет возразить, и Чонгук довольно резко заканчивает: — Это не обсуждается.       Николь теряется от этого властного тона, но сейчас у неё попросту нет никаких сил спорить и настаивать на своём. Поэтому она просто молчит, а Чонгук принимает это за знак согласия.       Они сидят так ещё какое-то время, наблюдая за перемещениями незнакомых людей по рекреации. К ним никто не подходит из врачей, будто про них все забыли. Чонгук себя чувствует странно. Николь не плачет, и он не может понять, хорошо это или плохо. Всем нет до неё и её горя никакого дела. И это жизнь. Людям правда плевать на других, когда их это не касается. Возможно, это одна из тех причин, по которой Чонгук выбирал Чимина раз за разом. Потому что Чимину всегда было не наплевать. Потому что он готов прийти на помощь хоть бродячей собаке, хоть незнакомому человеку. Чонгук для семьи Николь тоже по сути незнакомец, и всё же между ними изначально возникла взаимная симпатия, которая никуда не пропала спустя столько лет. Николь всегда нравилось повторять: «хорошие люди притягивают хороших людей».       — Ты плохо выглядишь, — внезапно произносит Николь. Теперь уже она смотрит на Чонгука внимательным, встревоженным взглядом. — Заболел? Тебе бы дома отлежаться, а не тут быть…       — Я в порядке.       — Я же вижу, что нет, — возражает Николь мягко. Продолжает гладить Чонгука по руке, и её пальцы уже не дрожат. Она и Чонгук чуть согрелись от тепла друг друга, прижавшись плечами, чтобы почувствовать чужие присутствие и поддержку. Это помогает лучше слов, кажущихся в этой ситуации пустыми и бесполезными. — Яра рассказала мне, что встречалась и с Чимином тоже… Как он?       — Надеюсь, что хорошо.       — Вы больше не вместе?       Чонгук замирает. Глаза невольно распахиваются, он не в силах проконтролировать своё удивление, переходящее в оторопь, потому что совершенно не ждал этого вопроса; что Николь вообще поднимет эту тему, тем более сейчас. Откуда она знает, что они были вместе?       — Откуда ты?.. — Чонгук даже не может сформулировать мысль до конца.       — Ох, милый, — на бесцветных губах Николь появляется слабое подобие её прежней, красивой и тёплой улыбки. — Глаза не могут обмануть.       Чонгук хмурится. Он не знает, как часто они виделись раньше, до аварии, у него сохранилась только переписка с Николь и Дэвидом. Но, наверное, это уже и неважно, в какой момент Николь поняла, в каких они с Чимином находятся отношениях. Потому что:       — Мы больше не вместе.       Николь принимает этот ответ и вновь отрешённо глядит куда-то в окно. Молчит, обдумывая то, что хочет сказать, а Чонгук сидит, как в воду опущенный, ощущая давление от этой тишины, усиливающееся с каждой секундой. Сердце отчего-то щемит в груди, потому что это был первый раз, когда он вслух, другому человеку озвучил то, что до сих пор не может принять сам.       — Знаю, что если спрошу тебя, почему, ты ответишь «всё не так просто», — наконец произносит Николь и снова на Чонгука смотрит, а тот замирает под её взглядом, почти переставая дышать. — Люди любят всё усложнять. А на деле всё очень просто. Если живы — живите. Если любите — любите. Тогда не придётся ни о чём сожалеть, когда придёт время расстаться. И многие думают, что навсегда, но я уверена, что смерть — лишь смена мерности. Но если вы потеряете друг друга при жизни, тогда это действительно может быть навсегда.       Чонгук ничего не успевает ответить. Потому что отвлекается на резкое движение. Это Яра, которая бежит к ним, сразу увидев их, как только вошла в больницу, и Чонгук заторможенно, но встаёт, мягко высвобождая свою руку из рук Николь. Отходит на шаг в сторону, давая возможность Яре сесть рядом и с бабушкой обняться. Яра уже не может сдержать рыданий, и Николь тоже плачет, как будто из-за внучки и её боли, а не из-за Дэвида. Чонгук понимает, что ему нужно уйти, но почему-то не может сдвинуться с места.       В голове крутятся озвученные голосом Николь её слова, и Чонгук в смятении. Он-то уже почти принял для себя решение Чимина отпустить, а тут вдруг начинает сомневаться, правильно ли это? Кто вообще придумал эту чушь «если любишь — отпусти»? И Чонгук внезапно вспоминает её продолжение: «если оно твоё, то обязательно вернётся. Если нет — то никогда твоим и не было».       Их случайная встреча с Чимином пять лет спустя… Можно ли её считать возвращением? Ведь благодаря ей Чонгук правда вернулся. К жизни. К себе. Ему как будто дали второй шанс не только после аварии, которая легко могла закончиться летальным исходом. И Чонгук упускает его, отказывается от него… почему? Потому что не готов бороться? Не считает свою любовь достойной этой борьбы? Как будто проще сдаться, сказав, что так надо. Что так кем-то решено. Что ничего уже не вернуть и не исправить. Но на самом деле это не так. Даже смерть не может поставить точку. Николь поставила многоточие. И Чонгук наконец осознаёт: это правда не конец. И потерять Чимина при жизни он не готов, не хочет, не позволит этому случиться.       Он точно знает: он ни о чём не будет сожалеть так сильно, как о том, что даже не попытался бороться. Ему казалось, у него попросту не осталось на это сил, но он чувствует себя так, будто у него появилась надежда, которая заставила его едва тлеющее сердце вновь разгореться.       Иногда приходится столкнуться со смертью, чтобы почувствовать себя живым.