ПОРОЧНЫЙ КРУГ

Мануэль разлепил глаза. Каждая мышца отзывалась тупой болью. Он медленно приподнял голову, пытаясь сфокусировать поплывший взгляд. Спальня Дэниела. Воспоминания о прошлой ночи накатили мутной волной, заставляя щеки гореть. Дэниел сидел за столом у окна, сосредоточенно печатая на ноутбуке. Заметив движение, он обернулся с легкой улыбкой: — Доброе утро. Как себя чувствуешь? Мануэль попытался сесть, но тело пронзило острой болью, и он не сдержал стон. — Будто меня переехал грузовик. — Это пройдет, — Дэниел пожал плечами. — Боль — часть процесса. Она делает твою музыку глубже. Мануэль кивнул, хотя что-то внутри противилось этим словам. Он уже не был уверен, что боль питает его музыку. Но возразить не решался. — Что пишешь? — спросил он, пытаясь увести разговор. — Пресс-релиз альбома, — Дэниел не отрывался от экрана. — Ты производишь фурор. Все ждут новых песен. Мануэль сглотнул. — Дэн, — голос все-таки дрогнул. — Я… не уверен, что готов. У меня нет новых песен. Дэниел медленно повернулся, и его взгляд стал острым и внимательным. — Вот как, — произнес он ровно. — И почему же? Паника сдавила грудь. — Не могу писать. Ничего не выходит. Я пытаюсь, правда… Дэниел поднялся и неторопливо подошел к кровати с тем же непроницаемым лицом. — Мануэль, — произнес он мягко. — Ты же понимаешь, что на кону слишком многое. Твоя карьера. Наше будущее. — Я знаю, — прошептал Мануэль, и в глазах защипало. — Я правда пытаюсь. Но внутри пусто. Как будто нечего больше отдать музыке. Дэниел сел рядом и положил руку ему на плечо. Прикосновение было почти нежным. — Тогда найдем способ наполнить тебя заново, — сказал он тихо. — Любой ценой. Мануэль кивнул, чувствуя, как что-то внутри снова надламывается. «Любой ценой» звучало как смертный приговор. Недели потекли непрерывной чередой экспериментов. Дэниел испытывал на нем все новые способы «вдохновения», каждый раз преступая очередную границу. Таблетки, порошки, боль — все смешалось в один поток ощущений. С каждым днем Мануэль чувствовал, как осыпается песком сквозь пальцы его прежнее «я». На коже расцветали новые синяки и метки, следы «творческого процесса». Сознание затуманилось от вечного стресса и химии, превращая реальность в зыбкое марево. Но самым страшным было другое: музыка, его вечная отдушина, теперь ускользала. Он мог часами сидеть над пустым листом, но черная дыра зияла там, где раньше жили мелодии. Мануэль бросил взгляд на телефон, молчавший уже неделю. Короткие сообщения Сэму — «все хорошо», «не волнуйся», «просто занят» — иссякли. Память о последней ссоре с братом жгла сознание: злые слова, тревога в родных глазах. Где-то в глубине души он теперь верил, что Сэм был прав, но признать это означало бы встретиться лицом к лицу с ужасом своего положения. Дэниел наблюдал за его творческими мучениями с интересом ученого, препарирующего бабочку. Порой он часами молча сидел рядом, лишь отбивая пальцами по подлокотнику какой-то одному ему слышный ритм. От этого монотонного стука мир начинал плыть перед глазами. Неделя? Месяц? Мануэль потерял счет времени. Реальность размылась, превратившись в вереницу бессонных ночей, лихорадочных творческих порывов и моментов, которые он отчаянно пытался вытеснить из памяти. Они с Дэниелом существовали в каком-то безумном ритме, урывками отсыпаясь днем и погружаясь в бесконечный процесс создания музыки по ночам, прерываемый лишь… Мануэль тряхнул головой, отгоняя непрошеные мысли. В один из таких дней, неотличимых от ночи, он сидел на полу студии среди разбросанных черновиков и сломанных карандашей. Взгляд потух, руки мелко подрагивали. Каждое движение отзывалось болью в груди — эхом недавней «сессии» с Дэниелом. Дэниел стоял над ним, разглядывая с холодным любопытством. — Соберись, — произнес он негромко. — Что ты сейчас чувствуешь? Мануэль поднял на него измученный взгляд: — Пустоту. Я выжат досуха. — Тогда пиши о пустоте. — Не могу. Во мне больше ничего не осталось. Дэниел шагнул ближе: — А я вижу злость, Мануэль. Используй ее. — Не получится, — он покачал головой, внутри разрасталось отчаяние. — Я не слышу музыку. Не могу творить по заказу. Это… убивает меня. Дэниел опустился рядом, и его лицо оказалось в опасной близости. Мануэль инстинктивно отстранился. — Мне нужна страсть, Ману. Лучшие песни рождаются из нее. Движение было таким быстрым, что Мануэль не успел уклониться. Ладонь Дэниела обрушилась на его щеку с оглушительным хлопком, разнесшимся по пустой студии. Голова мотнулась в сторону, и перед глазами вспыхнули алые искры. Граница, которую они никогда не пересекали, исчезла в одно мгновение. — Что чувствуешь теперь? — голос Дэниела звучал почти ласково. Мануэль медленно повернул голову, прижимая дрожащие пальцы к горящей коже. В глазах стояли слезы, но он не позволит им упасть. Не сейчас. — Ничего, — прошептал он. — Только… предательство. На лице Дэниела мелькнуло раздражение: — Видимо, я в тебе ошибся. Я-то думал, ты создан для величия. Мануэль сидел неподвижно, борясь со слезами. Наконец Дэниел отступил, и его выражение снова стало непроницаемым. — Пожалуй, стоит сделать паузу, — бросил он, и Мануэль почти поверил в передышку. — Спасибо, Дэ… — он осекся, заметив, как ловкие пальцы выстраивают на столе белые дорожки. Сердце сжалось от страха и… жадного предвкушения. — Дэн, не надо, прошу, — выдавил он, но тело уже тянулось к знакомому забвению. — Ты же знаешь, что это помогает, — в бархатном тембре прорезались острые нотки. — Иначе так и застрянешь. — Нет, — прошептал Мануэль. — Хочу остаться трезвым. Хоть день чувствовать себя собой, — но его решимость истончалась. Дэниел приблизился: — Уверен? Это притупит боль. Но если настаиваешь… обойдемся без допинга. Мануэль уловил угрозу и отшатнулся: — Пожалуйста, Дэн. Я не хочу больше. Прошу тебя. В глазах Дэниела застыла ледяная пустота. — Мы сделаем это в любом случае, малыш. А потом ты напишешь песню. О наслаждении… или о страхе. Выбор за тобой. Мануэль вжался в стену, отчаянно косясь на дверь. В голове метнулась безумная мысль: успеет ли добежать? Дэниел перехватил этот взгляд. — Даже не думай. Дверь заперта. Мы не выйдем отсюда, пока не закончим альбом. — Тебе ведь плевать на альбом, да? — Мануэль дрогнул, в глазах защипало с новой силой. — Нет, Ману, это главное. Твоя музыка особенная, она сделает тебя великим. Тихий голос внезапно стал жестким: — А теперь иди сюда, пока я сам не подошел. Последние искры сопротивления гасли одна за другой. Мануэль медленно двинулся к столу, но каждый шаг давался с трудом, как сквозь густой кисель. Дэниел коснулся его щеки почти нежно, почти с любовью: — Вот так, хороший мальчик, — шепнул он, вкладывая в дрожащие пальцы свернутую купюру. Мануэль склонился над столом, невидяще глядя на белые дорожки. Порошок расплывался перед глазами, маня забвением и обещая пустоту вместо боли. Где-то на краю сознания мелькнула мысль: он окончательно себя потерял. Но даже это понимание не вызвало ничего, кроме тупого безразличия. Услышав нетерпеливый вздох Дэниела, он моргнул, и слезы капнули на стол. Мануэль втянул сначала одну дорожку, затем вторую. — Молодец, — Дэниел положил теплую ладонь ему на шею, слегка надавив. — Теперь снимай футболку.

***

Спустя два часа Мануэль забился в угол студии, обхватив колени дрожащими руками. Засохшая кровь на кончиках пальцев потрескалась, осыпаясь бурой крошкой. По телу все еще пробегали судороги. Вдохи отзывались тупой пульсацией в груди. Внутри разверзлась пропасть, будто кто-то безжалостно вывернул его наизнанку и небрежно запихнул обратно в собственную кожу. Дэниел невозмутимо работал за пультом, его пальцы летали над фейдерами, а губы беззвучно шевелились в такт какой-то неслышной мелодии. На его правой руке тоже темнели бурые пятна. — Послушай что-нибудь, — бросил он, не оборачиваясь. — Может, поймаешь вдохновение. Мануэль потянулся к наушникам безвольным движением. Какая разница, что слушать, лишь бы заглушить собственные крики в голове. Палец оставил красноватый след на экране, когда он включил случайный трек. Первые аккорды «Change» хлынули в уши знакомым потоком. Он слышал эту песню сотни раз, но только сейчас она вскрыла его заживо. Гипнотический ритм проникал под кожу, заставляя сердце биться в такт басовой линии. Бархатный голос ласкал тело, как прикосновения любовника, а гитарные риффы, тягучие и вязкие, растекались по венам чистейшей эйфорией. Мануэль прикрыл глаза, отдаваясь этому звуковому наркотику. «I watched you change Into a fly I looked away You were on fire» Перед глазами вспыхнуло видение себя прежнего, юного, полного огня и влюбленного в музыку до одержимости. «I watched a change in you It's like you never had wings Now you feel so alive» Горькая правда. Да, он изменился, он чувствовал себя живым как никогда, но какой ценой? Каждая нота сочилась темной чувственностью, и тело само начало покачиваться в такт. «I took you home Set you on the glass I pulled off your wings Then I laughed» Вот. Именно это сделал с ним Дэниел: приручил, сломал и вырвал крылья. А теперь наслаждается его беспомощностью. Песня манила своей мрачной красотой, но чем глубже Мануэль погружался в музыку, тем острее чувствовал пропасть между завораживающим звучанием и жестокой правдой текста. Он скользнул взглядом по фигуре Дэниела, все еще склонившегося над пультом. Как он мог быть таким слепым? Как позволил этому человеку отнять у него все? Песня была идеальным отражением его отношений с Дэниелом. Такие же гипнотические, страстные и затягивающие. Но то, что казалось прекрасной симфонией, превратилось в какофонию боли и потерь. Мануэль зажмурился, и слезы прочертили дорожки по щекам. В памяти всплыли последние песни. Темные, пропитанные болью и отчаянием. Не его песни. Яд, который Дэниел выдавил из его души. Мануэль сорвал наушники и вскочил на нетвердых ногах. Бежать. Немедленно. — Дэн, — выдавил он севшим голосом. — Я хочу домой. Дэниел медленно развернулся: — Ты никуда не пойдешь. У нас еще много работы. — Нет, — Мануэль мотнул головой. — Мне нужно позвонить Сэму. Где мой телефон? — Понятия не имею, — Дэниел пожал плечами. — Вечно ты что-то теряешь. Мануэль точно знал, что не терял телефон. Дэниел забрал его, как забрал все остальное. — Пожалуйста. Мне нужно услышать брата. — Зачем? У тебя есть я. Сейчас тебе больше никто не нужен. Мануэль отшатнулся, сердце колотилось как безумное: — Нет. Ты не все, что мне нужно. Ты… ты украл мою жизнь. Дэниел поднялся, и его фигура вдруг заполнила все пространство, подавляя и душа: — Я дал тебе все, Мануэль. Я создал тебя заново. Мануэль окинул Дэниела взглядом, впервые по-настоящему его видя. Выше на полголовы, мощные плечи, сильная фигура. Мускулы, некогда воплощавшие защиту, теперь казались оружием. Руки, чьих прикосновений он жаждал, могли с легкостью удержать его против воли. С убийственной ясностью пришло понимание: в физическом противостоянии у него нет ни единого шанса. — Нет, — слезы снова потекли по щекам. — Ты уничтожил меня. Ты… оторвал мне крылья. Дэниел сузил глаза: — Что ты сказал? — Ты оторвал мне крылья, — едва слышно повторил Мануэль и бессильно рухнул на диван. Он отвернулся. Последние крохи надежды таяли. Ни позвонить, ни написать, ни сбежать. В ловушке. Эта мысль заставила сжаться в комок, мечтая раствориться в воздухе. Дэниел наблюдал за ним долгим взглядом. В темных глазах мелькнуло что-то неуловимое. — Больно, да? — произнес он мягко. — Когда тот, кого любишь больше всего на свете, забирает твою свободу. Превращает в бабочку под стеклом, — он подошел ближе и почти невесомо коснулся щеки Мануэля. — Но разве не прекрасна эта боль? Напиши о ней, малыш. Выплесни все, что чувствуешь. Он вернулся к пульту, оставив Мануэля дрожать от этой извращенной нежности, от которой внутри что-то обрывалось и плакало.