ПОРОЧНЫЙ КРУГ

Сэм сидел на кровати, впившись пальцами в колени. На экране телефона мерцали сообщения, вроде бы знакомые, но что-то в них было не так. Все слова были на месте, стиль похож, даже обычная небрежность Мануэля с пунктуацией присутствовала. И все же… Пальцы замерли над клавиатурой. Он должен попытаться еще раз. «Эй, Ману. Слушай, я соскучился по твоему голосу. Может, созвонимся? Хоть на пять минут?» Телефон завибрировал почти сразу: «Привет. Прости, сейчас реально завал с новым материалом. Давай позже?» Сэм прикусил губу. Ману всегда с головой уходил в музыку, мог не спать сутками, забывать поесть, игнорировать весь мир. Но не его. Никогда — его. Даже в самые безумные дни они находили время поболтать, хотя бы переброситься парой сообщений. А сейчас… Сейчас что-то было катастрофически не так. Они не разговаривали по телефону уже почти месяц, только эти короткие сообщения. Одно дело — не встречаться лично с тех пор, как Мануэль переехал к Дэниелу, но отказываться даже от звонков… «Ману, я волнуюсь. Ты правда в порядке?» «Все норм. Не парься». По спине пробежал холодок. «Не парься». Это было не их слово, не из их общего словаря близнецов. Но может, это правда Ману? Может, он просто злится или устал? Или… это Дэниел? К горлу подкатила тошнота, но он заставил себя дышать ровно. Нельзя поддаваться панике. Нужно мыслить здраво. Пальцы чуть дрожали, но он заставил себя набрать: «Ману. Нам надо увидеться. Лично. Или я иду в полицию». На этот раз ответ пришел не сразу. Сэм представил, как где-то там, в каком-нибудь идеальном пентхаусе, Дэниел — если это действительно он — просчитывает варианты. Или это все-таки брат медлит с ответом, раздраженный его настойчивостью? «Сэм, это перебор. Я правда в норме. Просто много работы». «Тогда докажи, — он вцепился в телефон так, что стало больно. — Видеозвонок. Сейчас же». Пауза. Бесконечная, выматывающая пауза. Потом наконец: «Хорошо. Дай пять минут».

***

Мануэль сидел на кровати, впившись пальцами в мягкую ткань одеяла. По спине пробегала дрожь каждый раз, когда взгляд падал на дверь. В последние дни мысли о побеге преследовали его неотступно, как назойливый припев песни, от которого никак не избавиться. Но страх перед Дэниелом сковывал по рукам и ногам, превращая решимость в бессильную злость на самого себя. Когда Дэниел бесшумно появился в дверном проеме с его телефоном, сердце пропустило удар. От этой кошачьей грации становилось не по себе. — Твой брат настаивает на видеозвонке. Мануэль резко вскинул голову, и на миг в его глазах вспыхнул слабый, но живой огонек: — Сэм? Дэниел замер у кровати, внимательно наблюдая за ним: — Именно. Но давай договоримся, никаких глупостей. Не стоит заставлять брата… беспокоиться о нашей ситуации. Мануэль сглотнул. За внешне спокойным тоном Дэниела крылась привычная угроза. — Что мне говорить? — голос все-таки дрогнул. Дэниел опустился рядом, властно обнимая. От прикосновения хотелось отшатнуться, но Мануэль заставил себя сидеть неподвижно. — Все просто, малыш. Расскажи, как ты счастлив здесь. Как увлечен работой над новым материалом. И что скоро навестишь семью, — пальцы Дэниела впились в плечо. — Справишься? Мануэль кивнул, чувствуя, как предательски дрожат губы. Этот звонок мог бы спасти его, но цепкий взгляд Дэниела не отпускал ни на секунду. Когда на экране появилось осунувшееся лицо Сэма, к горлу подступил ком. — Ману? Господи, наконец-то! Я с ума сходил. Как ты? Мануэль попытался выдавить улыбку. Рука Дэниела на плече напоминала об опасности неверного слова. — Привет, — он старался говорить ровно. — Все… в порядке. Работаю над новыми песнями. Сэм подался к экрану, и морщинка между бровей стала глубже. — Черт, Ману, ты себя в зеркале видел? На тебе лица нет. Пальцы Дэниела больно впились в кожу, предупреждая. — Да забей, — небрежно бросил он. — Просто не сплю почти. Ты же знаешь, какой я, когда… — он запнулся, подавляя отчаянное желание закричать. — Когда над чем-то работаю. Сэм уловил эту заминку. Его глаза тревожно сузились. — Ману, — голос стал напряженнее. — Скажи честно. Тебе нужна помощь? Один кивок — и все могло бы закончиться. Почему не кивнуть? Какого черта он не может заставить себя сделать это крошечное движение? — Я… — Мануэль с трудом сглотнул. — Правда в норме. Просто студия выматывает. Дэниел чуть ослабил хватку в награду за послушание. — Эй, помнишь? — спросил Сэм многозначительно. — Если гитара расстроена, надо сказать. У Мануэля екнуло сердце. Детский код опасности. Он открыл рот, но слова застряли на полпути под тяжелым взглядом Дэниела. — Гитара… в норме, — выдавил Мануэль, зная, что предает брата. — Все настроено. Просто… — он судорожно вздохнул. — Я очень устал. Этот проект — та еще мясорубка. — К черту проект, я еду к тебе, — отрезал Сэм. — Хватит прятаться. Дэниел тут же подался вперед: — Сэм, сейчас правда неудачный момент. Мы на финальной стадии. Пальцы на плече сжались до боли. — Да, — поспешно подхватил Мануэль. — Это важно для меня. Для карьеры. Дай мне закончить, ладно? — Максимум пара недель, — вмешался Дэниел. — Обещаю, он сразу тебе позвонит. На лице Сэма отразилась внутренняя борьба. Он прикусил губу, мечась взглядом между братом и продюсером: — Точно все нормально? — Точно, — соврал Мануэль, ощущая во рту привкус желчи. — Скоро увидимся. Сэм тяжело выдохнул. — Ладно, — процедил он сквозь зубы. — Но если через две недели… — Я позвоню. Честно. Сэм помолчал, пытаясь разглядеть правду за экраном. — Эй, придурок… ты же знаешь, что я всегда на твоей стороне? Что бы там ни случилось. — Знаю, Сэм, — в глазах защипало. — Я… я тоже тебя люблю. Когда звонок оборвался, Дэниел довольно погладил его по волосам: — Молодец, малыш. Все как по нотам. Но вдруг пальцы впились в подбородок, заставляя запрокинуть голову. — Думал, я не вижу твои сомнения? — голос стал ледяным. — Решил сбежать? После всего, что я для тебя сделал? — Дэн, — прошептал Мануэль, собирая крохи храбрости. — Пожалуйста. Я хочу домой. В темных глазах Дэниела что-то сверкнуло. Но через мгновение его лицо окаменело, и он нежно провел пальцами по щеке Мануэля: — Бедный мой мальчик. Ты же понимаешь, что это невозможно. Наш шедевр еще не закончен. Последняя искра надежды угасла в груди, оставив после себя лишь холодную пустоту. Мануэль знал, все это ложь. Дэниел никогда его не отпустит. Но какая-то жалкая часть его души все еще цеплялась за эту иллюзию. — Пожалуйста. Я хочу домой. Пальцы Дэниела впились в его колено с такой силой, что Мануэль невольно дернулся от боли. — Это и есть твой дом, Мануэль, — в голосе прорезался металл. — Здесь ты в безопасности. Здесь ты можешь быть собой. Разве не этого ты хотел? Мануэль кивнул, не в силах сопротивляться. Лицо Дэниела мгновенно смягчилось, он притянул Мануэля к себе в объятия. — Ну-ну, не плачь, малыш, — шепот обжег ухо. — Знаю, тебе трудно. Но мы делаем великое дело. Ты станешь звездой, обещаю. Мануэль прижался к нему, ненавидя себя за эту слабость, но отчаянно нуждаясь в утешении. — А теперь, — Дэниел поднялся одним плавным движением, — вернемся в студию. У нас еще много дел. Мануэль встал следом, как послушный ребенок. Он знал, что ждет впереди: бесконечные часы работы над песнями, которые он больше не чувствовал, эксперименты с веществами, которые не хотел принимать, и ночи, полные боли, которая давно вышла за грань выносимого. Но это стало его реальностью. И часть его, та часть, которую Дэниел так тщательно взрастил, даже находила в этом извращенное удовольствие. Здесь, в этом замкнутом мире, он был звездой. Музой. Всем. И ничем одновременно. Мануэль застыл на полушаге. — Дэн, — выдавил он дрожащим голосом. — Ты… ты любишь меня? Дэниел замер, медленно оборачиваясь: — Что за глупости, малыш? — Просто скажи. Ты когда-нибудь любил меня? По-настоящему? На миг в глазах Дэниела мелькнуло удивление, сменившееся чем-то похожим на жалость. Он подошел вплотную, нежно обхватив лицо Мануэля ладонями. — Ох, Ману, — мягко произнес он. — Конечно, люблю. Разве не видишь? Все, что я делаю — ради тебя. Ради нашего альбома. Его голос звучал искренне, но в глазах таилось что-то неуловимое и непонятное. Мануэль смотрел на него, пытаясь разгадать эту загадку, но чувствовал лишь, как сердце сжимается от неясной тревоги и смутной надежды. — Лжешь, — прошептал он. — Ты никогда меня не любил. Он глубоко вдохнул, собирая остатки мужества: — Если ты действительно любишь меня, зачем делаешь это со мной? Взгляд Дэниела стал отстраненным. — Ради искусства, малыш, — произнес он наконец, и в его голосе сплелись нежность и жестокость. — Великое искусство рождается из боли и страдания. Сейчас ты не понимаешь, но однажды… — палец прошелся по скуле Мануэля, — возможно, ты поймешь, что все это было необходимо. Мануэль покачал головой. В глазах снова защипало. — Нет, Дэн. Никакое искусство не стоит… этого, — он сглотнул. — Ты говоришь о любви, но разве любовь не должна делать нас лучше, а не разрушать? По лицу Дэниела пробежала тень. В глубине глаз мелькнула острая, неожиданная боль, но он мгновенно трансформировал ее в холодную ярость. Пальцы впились в щеки Мануэля, оставляя красные следы на бледной коже. — Ты еще слишком юн, чтобы что-то понимать, — прошипел он. — И не нужно. Твое дело — чувствовать. Творить. Создавать музыку, от которой мир встанет на колени. Взгляд потемнел, став почти черным: — То, что между нами — не та слащавая любовь из дешевых песенок. Это огонь, который выжигает все лишнее. Это боль, которая очищает. Это жертва. С обеих сторон. В голосе проскользнуло что-то почти уязвимое, но тут же исчезло, сменившись злобой: — Любовь? — он скривил губы. — Я дал тебе нечто большее: славу и смысл жизни. И это только начало. Разве тебе мало? Слезы прочертили влажные дорожки по щекам Мануэля. Он поднял взгляд, встречаясь глазами с Дэниелом. — Да, — произнес он едва слышно, но жестко. — Мало. Всегда было мало. Дэниел с силой оттолкнул его: — Неблагодарный щенок. Без меня ты был бы никем. Пустым местом. Он резко схватил Мануэля за запястье, впиваясь пальцами до синяков, и потащил к студии. Мануэль не сопротивлялся. Внутри что-то разбилось окончательно. Дэниел втолкнул его в комнату и с грохотом захлопнул дверь. Его щеки все еще пылали от ярости, но он явно пытался взять себя в руки, ведь музыка требовала контроля. — Хватит истерик. У нас работа. Мануэль рухнул на стул перед микрофоном, чувствуя себя выжатым до дна. Дэниел подошел к пульту и включил аппаратуру привычными отточенными движениями. — Мы закончим этот трек сегодня. Чего бы это ни стоило. Он запустил запись, и студию заполнили тяжелые, мрачные, пульсирующие болью аккорды. То, над чем они бились последние дни, выжимая из Мануэля все соки. — Пой, — приказал Дэниел. — Я знаю, ты можешь лучше. Мануэль глубоко вдохнул и позволил музыке захватить его. Голос вырвался наружу хрипло и надломленно, пропитанный отчаянием. Это было даже лучше обычного, эмоции придавали песне темную глубину: — Chains of gold, they bind my soul Your love, a prison I can't control Whispers in the dark, promises so sweet But every touch leaves me incomplete Hollow embrace, my eternal refrain I'm lost in your game, going insane You build me up, then watch me fall Hollow embrace, you're my all in all Дэниел едва заметно кивнул. Гнев постепенно уступал место творческому азарту. — Вот так, — выдохнул он. — Используй свою боль. Преврати ее в искусство. Они работали часами напролет. Дэниел заставлял перепевать одни и те же строки снова и снова, требуя больше страсти, больше надрыва, больше сырых эмоций. — Shadows dance on shattered dreams Nothing's ever what it seems I cry for help, but no one hears Drowning in these silent tears I want to run, I want to hide But your voice echoes deep inside «You're nothing without me,» you say As you lead me further astray Is this love or just addiction? My heart's caught in contradiction I hate the pain, but crave your touch Hollow embrace, it hurts so much Когда голос Мануэля начал срываться, Дэниел достал знакомый пакетик с белым порошком. Пальцы двигались быстро, привычно выстраивая аккуратную дорожку. — Тебе нужно вдохновение, — приказал он. Мануэль даже не пытался спорить — бесполезно. Он молча подошел и склонился над столом. Порошок обжег ноздри, и мир вокруг вспыхнул острыми красками. Боль никуда не делась, но теперь билась где-то на краю сознания, почти приятная в своей отстраненности. — А теперь, — глаза Дэниела лихорадочно блестели в полумраке, — создадим что-то действительно великое. Они погрузились обратно в работу. Пальцы Мануэля жили своей жизнью, извлекая из гитары звуки, пропитанные чистой концентрированной тоской. Дэниел колдовал за пультом, внося правки, требуя больше искренности. Время потеряло значение. Мануэль растворился в потоке музыки и наркотического дурмана, где реальность смешивалась с кошмаром, а боль становилась искусством. После изнурительной ночи в студии Дэниел схватил Мануэля за руку и вместо долгожданного отдыха куда-то потащил. — Нам нужно отпраздновать, малыш, — выдохнул он, захлебываясь восторгом. — То, что мы создали… это просто охренительно. Мануэль едва переставлял ноги от усталости, но спорить было бессмысленно. Он безвольно позволил утянуть себя в роскошную гостиную, где все еще витал легкий запах вчерашних благовоний. Дэниел метнулся к бару, выхватил бутылку редкого виски и два тяжелых хрустальных стакана. Янтарная жидкость полилась щедрым потоком, пока он без умолку вещал о треке, о славе, о том, как весь мир падет к их ногам. — За нас, — он поднял стакан. — За наше чертово будущее. Мануэль поднес стакан к губам. Виски обжег горло, смешиваясь с остатками кокаина в крови. В ушах шумело, реальность подергивалась дымкой. Дэниел продолжал говорить, все больше распаляясь. Внезапно он бросился к музыкальному центру и включил их новый трек на полную мощность. От басов задрожали стены, и вибрация отдалась в костях. — Давай, малыш, танцуй со мной, — потребовал он, рывком притягивая Мануэля к себе. Тело Мануэля молило о пощаде, но Дэниелу было плевать. Он кружил его по комнате, дергая, как тряпичную куклу. — Ты чертовски прекрасен, — шептал он исступленно. — Мое лучшее творение. К горлу подступала тошнота, веки тяжелели. Мануэль мечтал только об одном: упасть и отключиться. Но Дэниел держал мертвой хваткой. — Еще по одной, — он снова наполнил стаканы до краев. — За твой талант, за нашу музыку. Мануэль пил механически, чувствуя, как алкоголь и наркотики превращают кровь в гремучую смесь. Дэниел внезапно стиснул его в медвежьих объятиях: — Ты мой, Мануэль. Навсегда. Мануэль зажмурился, по щекам катились слезы. Слишком измотан, чтобы сопротивляться. Слишком пьян, чтобы соображать. Сознание металось между реальностью и кошмаром, теряя грань между ними. Но вдруг что-то изменилось в Дэниеле: взгляд потеплел, а движения стали мягче. — Ты был великолепен сегодня, малыш, — прошептал он, нежно обнимая Мануэля. — Ты заслужил награду. Вместо обычной грубости, Дэниел стал удивительно ласковым. Его прикосновения были мягкими и бережными, он осыпал Мануэля легкими поцелуями, шепча слова похвалы. — Ты мое сокровище, моя муза, — выдыхал он с трепетом. — Я так горжусь тобой. Мануэль, ошарашенный этой переменой, почувствовал, как внутри снова всколыхнулись противоречивые чувства. Часть его помнила о боли и страхе, но другая отчаянно жаждала этой нежности и одобрения. — Повтори, — прошептал он срывающимся голосом. — Скажи, что любишь меня. Дэниел обхватил его лицо, заглядывая в глаза: — Я люблю тебя, Ману. Ты самое важное в моей жизни. Мануэль закрыл глаза, позволяя этим словам омыть измученную душу. — Еще, — выдохнул он. — Повтори. Дэниел послушно шептал признания снова и снова, сопровождая слова невесомым поцелуем: в висок, в щеку, в уголок губ. С каждым «люблю» реальность становилась все более зыбкой, а боль и страх отступали. Мануэль тонул в этих словах и осторожных прикосновениях. — Я люблю тебя, люблю, люблю, — выдыхал Дэниел, и каждое слово ложилось бальзамом на кровоточащие раны. Слезы катились по щекам, и Мануэль уже не понимал, от облегчения или от глубоко запрятанной боли. Он просто позволил себе раствориться в моменте, в этой хрупкой иллюзии любви и заботы. Сквозь рыдания он едва слышно выдавил: — Прошу… не делай мне больно больше. Он поднял взгляд на Дэниела — и тот замер. Сразу несколько эмоций промелькнуло в глазах: удивление, страх, вина и что-то похожее на раскаяние. — Ох, малыш, — сказал он, перебирая его волосы. — Я никогда не хотел причинять тебе боль. Все, что я делаю — только ради тебя, твоего таланта и будущего. Он крепче прижал к себе дрожащее тело: — Клянусь, я буду осторожнее. Я так люблю тебя, Ману. Последнее, чего я хочу — навредить тебе. Мануэль вцепился в Дэниела, содрогаясь от рыданий и облегчения: — Правда? Пожалуйста… люби меня нежно. Дэниел кивнул и поцеловал Мануэля: — Обещаю, малыш. Я стану лучше. Мы оба станем лучше. Мануэль растворился в этом обещании и бережных объятиях. Где-то в одурманенном мозгу билась предательская мысль: это лишь временное затишье, не стоит так легко верить, утро может разрушить все. Но сейчас, измотанный и уязвимый, он отчаянно нуждался в этой иллюзии безопасности. — Я люблю тебя, — пробормотал он, проваливаясь в дрему. — Скажи, что тоже любишь. Дэниел продолжал шептать признания и обещания, пока Мануэль не уснул в его руках с лицом все еще мокрым от слез. Балансируя на грани сна и яви, он позволил себе поверить, что все может измениться. Что нежность и любовь могут стать их новой реальностью.