ПОРОЧНЫЙ КРУГ

День рождения близнецов Шифферов всегда был особенным, но в этом году праздник больше напоминал поминки. Мануэль спустился к завтраку последним, помятый и бледный. Длинные волосы кое-как собраны в хвост, на лице поблескивает пирсинг — молчаливый вызов. — С днем рождения, дорогой, — мать попыталась улыбнуться, но глаза выдавали тревогу. Мануэль буркнул «спасибо», не поднимая взгляда. Отец демонстративно уткнулся в газету. Сэм подвинулся, освобождая брату место: — С совершеннолетием, братишка. По лицу Мануэля скользнула тень улыбки: — И тебя, Сэм. Завтрак тонул в неловкой тишине. Мать металась между столом и плитой, пытаясь создать праздничную атмосферу, но ее суетливые попытки разбивались о стену всеобщего напряжения. — Сэм, — отец наконец оторвался от газеты. — Во сколько твоя презентация? — В три. Успею заехать в университет до нее. — Хоть один из вас не спятил, — отец смерил Мануэля презрительным взглядом. — А ты что, окончательно решил пустить свою жизнь под откос? Мануэль стиснул челюсти: — Я иду подписывать контракт с лейблом. Это моя работа теперь. — Работа? — отец скривился, как будто раскусил что-то гнилое. — Ты это работой называешь? Прыгать по сцене с размалеванной рожей? Ты хоть понимаешь, во что превращаешься? Мануэль вскочил так резко, что стул с грохотом опрокинулся: — Прости, что разочаровал! Но это моя жизнь, и я сам решу, что с ней делать. Он развернулся, задев скатерть, и нож для торта чиркнул по ладони, оставляя порез. — Твою мать… — Мануэль уставился на кровь, выступающую на коже. Боль была яркой. Она пробивалась сквозь эмоциональное оцепенение последних недель, как первое чувство после долгого забытья. Полумрак студии Дэниела, тусклый блик на лезвии скальпеля, горячий шепот у самого уха: «Боль делает музыку глубже, малыш. Она открывает двери в твою душу…» — Ману! Погоди! — голос Сэма выдернул его из воспоминаний. — Дай посмотрю. Пока Сэм обрабатывал порез в ванной, Мануэль молчал, уставившись в одну точку. Он все еще ощущал фантомные прикосновения Дэниела и слышал вкрадчивый голос, нашептывающий о красоте страдания. — Эй, ты как? — тихо спросил Сэм, заматывая бинт. — Нормально. Спасибо, — Мануэль моргнул, возвращаясь из своих мыслей. — Слушай, — Сэм замялся. — Я знаю, тебе паршиво сейчас. Но мы здесь, рядом. Ты не один. Мануэль поднял глаза на брата, и его привычная отстраненность на миг исчезла: — Я знаю, Сэм. Просто… мне нужно время. Когда они вернулись в гостиную, отца уже не было — заперся в кабинете. Мать суетилась у стола, пытаясь придать праздничный вид разгромленному завтраку. — Мальчики, давайте подарки открывать? Сэм тут же оживился: — О, точно! Ману, я первый. Он протянул брату небольшую коробку. Мануэль развернул ее и замер. Внутри лежал потертый медиатор с выцветшей гравировкой. — Это же… — Ага, — ухмыльнулся Сэм. — Тот самый, хендриксовский. Помнишь, как ты на него слюни пускал на той выставке? Мануэль осторожно взял медиатор, чувствуя, как горло сжимается: — Сэм, я… черт. Спасибо. Правда. Он повертел подарок в руках и вдруг сник: — Блин, теперь как-то стремно… — Чего такое? Мануэль неохотно достал из кармана маленький сверток: — У меня тоже кое-что есть. Только… это фигня по сравнению с твоим. Сэм развернул и достал простой черный плетеный браслет. — Сделал в реабилитации, — пробормотал Мануэль, отводя глаза. — У нас там были всякие занятия… арт-терапия и прочая хрень. Знаю, выглядит по-дебильному. Сэм тут же примерил браслет: — Спасибо, Ману. Мне правда нравится. Теперь я как настоящий рокер, — он подмигнул и изобразил гитарный рифф. Мануэль поморщился: — Да ладно, я же вижу, что это фигня полная. Куплю тебе нормальный подарок, как только… ну, знаешь. — Эй, — Сэм легонько пихнул его плечом. — Завязывай. Он классный. Он притянул Мануэля в объятия: — Люблю тебя, придурок. Рад, что ты снова дома. Мануэль замер на мгновение, потом обнял брата в ответ, чувствуя, как предательски щиплет глаза. Звонок в дверь прервал момент, и мама поспешила открыть. На пороге стоял мужчина в идеально отглаженном костюме: — Добрый день. Томас Рейнс, личный помощник мистера Хартли. Я веду его дела, пока он… отсутствует. Мне нужно поговорить с Мануэлем Шиффером. При упоминании имени Дэниела по телу Мануэля прошла дрожь. Сэм мгновенно подобрался, готовый встать между братом и незнакомцем: — Я знаю, кто вы. Вы приходили на заседания суда. Сидели позади… Помощник слегка наклонил голову, отдавая дань уважения наблюдательности Сэма, но взгляд его оставался профессионально бесстрастным. — Мистер Хартли поручил мне доставить это лично, — он протянул Мануэлю конверт из плотной бумаги цвета слоновой кости. — Здесь чек с компенсацией и письмо. Он настаивал на доставке именно сегодня, в день вашего совершеннолетия. Когда за ним закрылась дверь, все стояли, не решаясь ничего сказать. Мама заправила прядь волос за ухо, и ее взгляд метнулся от Мануэля к Сэму и обратно. Мануэль медленно вскрыл конверт. Цифры на чеке — пятьсот тысяч фунтов, почти в пять раз больше суммы, назначенной судом, — заставили его покачнуться. Но взгляд уже прилип к листку, исписанному знакомым угловатым почерком. «С днем рождения, малыш. Теперь ты совершеннолетний, свободный делать свой выбор. Помни, что бы ни случилось, наша музыка останется навсегда. Она отражает нашу любовь, страсть и боль. Они пытаются убедить тебя, что это было ошибкой и ложью, но мы оба знаем правду. Ты чувствовал это каждый раз, когда умолял меня не останавливаться. Может, они разлучили нас физически, но ты же чувствуешь? Я все еще в тебе. Только не молчи, Ману. Пой, кричи, если нужно. Помнишь, как сладко ты звучал, когда был на грани? Вот она, твоя сила. Не дай им украсть твой огонь. Не отказывайся от своей тьмы. Ты рожден для чего-то большего, чем их серая нормальность. Люблю тебя нежно. Всегда твой, Д.» Буквы расплывались перед глазами, руки дрожали. Сэм, читавший через плечо, побелел от ярости. — Ману… — начал он, но Мануэль уже вскочил, комкая письмо в кулаке. — Мне надо… — он не договорил, бросившись к лестнице и игнорируя испуганный вскрик матери. В их комнате он упал на кровать, снова разворачивая измятый лист. Каждое слово звучало голосом Дэниела, таким знакомым и родным. Слезы хлынули по щекам. Сэм вошел через пару минут, тихо прикрыв дверь, и опустился рядом, мучительно ища нужные слова. — Ману, — наконец произнес он, — ты же понимаешь, что это манипуляция? Он знает все твои больные места. Знает, на что давить. Мануэль поднял заплаканное лицо: — Нет, Сэм. Это… не просто слова. Сэм с силой выдохнул через нос: — Послушай, — он сжал руку брата. — Может, ты забыл самое страшное. Мозг иногда так делает, чтобы защитить нас. Но я помню все. Я вытаскивал тебя из его дома, сидел с тобой в рехабе. Он использовал тебя, довел до психушки, Ману. И поверь мне как брату, этому нет оправданий. Мануэль отвел взгляд, но Сэм продолжил: — А то, что я слышал на этом чертовом альбоме… Я никогда не поверю, что это было по согласию или какой-то там постановкой. Это были пытки, Ману. — Он дал мне то, о чем я мечтал, — тихо возразил Мануэль. — Билет в большую музыку, славу. Возможность создать что-то мощное. — Ценой твоей психики и здоровья? — Сэм покачал головой. — Оно того не стоит. Такое нельзя повторять. — Ты не музыкант, Сэм, — устало бросил Мануэль. — Тебе не понять. — Зато я твой брат, черт возьми! — Сэм резко встал. — И я видел, во что тебя превратила его «любовь». От нее надо бежать, Ману. Ему плевать на тебя, ему нужен только контроль. Мануэль вытер мокрые щеки: — А если он правда любит меня? Если все плохое было только ради альбома? — Какая разница? — Сэм развернул его к себе. — Даже если любит, ты же видишь, что эта любовь с тобой сделала! Ты заслуживаешь… Дверь с грохотом распахнулась, и на пороге возник отец с пылающим лицом. — Мать говорит, этот ублюдок прислал тебе письмо, — он угрожающе двинулся к Мануэлю. — Дай сюда. Тот вжался в стену, прижимая листок к груди: — Нет. Это личное. — Личное?! — отец взревел. — После всего, что он с тобой сделал, ты его защищаешь? — Ты не понимаешь… — Чего тут понимать?! Мой сын связался с больным ублюдком, который промыл ему мозги! А теперь готов разрушить свою жизнь ради… чего? Музыки? Или ради грязного секса с этим подонком? Мануэль вскочил, в ушах шумело: — Заткнись! Ты ничего не знаешь! Он единственный, кто видел во мне что-то большее! — Большее? — отец оскалился. — Ты хоть понимаешь, что такое нормальная жизнь? Или тебе только его игры подавай? — Твоя «нормальная жизнь» меня убивает! Ты хоть раз спросил, чего я хочу? Пальцы отца больно впились в плечо, и он рывком развернул Мануэля к зеркалу: — Посмотри на себя. На кого ты похож? Эти волосы, эти кольца… — голос охрип, и в нем прорезалась горечь. — Неудивительно, что он выбрал именно тебя. Будь ты больше похож на парня, он бы не посмел даже приблизиться. Мануэль побледнел. — Хватит, пап! — Сэм втиснулся между ними. — Ты все только хуже делаешь! Но отца уже несло: — Ты позоришь семью! Люди уже шепчутся. А теперь еще и этот альбом? Чтобы весь мир узнал, как тебя… — Заткнись! — взорвался Мануэль. — Просто захлопнись! Я больше не могу это слушать. Я сваливаю. — И куда ты пойдешь? — усмехнулся отец. — К своему педофилу? Ах да, он же в тюрьме. — О, так теперь он педофил? — внутри все кипело от ярости и боли. — А помнишь, как ты перед ним стелился? «Спасибо, что взяли моего сына под крыло, мистер Хартли». Как брал его деньги? Радовался, что можно спихнуть никчемного сына на кого-то другого и еще нажиться на этом? Лицо отца побагровело: — Это было до того, как я узнал, что этот ублюдок с тобой вытворял! Мануэль зло засмеялся. — Ты даже не представляешь, что он со мной вытворял, — процедил он, наблюдая, как лицо отца наливается кровью. Тот шагнул вперед: — Думаешь, я не вижу, что происходит? Я-то надеялся, это просто дурь подростковая. Но нет. Ты же сам хотел всего этого, да? Нормальный парень послал бы его сразу. А ты… — он скривился. — Ты не жертва. Ты соучастник. Мануэль резко отпрянул. Внутри все дрожало от ярости, но он заставил себя усмехнуться: — А если и так? — он вскинул подбородок. — Что, противно слышать? Что твой сын не просто попался извращенцу, а сам хотел каждую секунду с ним? — Замолчи. — Нет, пап, давай договорим. Ты же сам знаешь, меня никто не насиловал. Я люблю мужчин. Всегда любил. А Дэниела… — он сглотнул. — Его я любил больше жизни. Во взгляде отца читалось что-то за гранью ненависти, будто перед ним было мертвое насекомое. — Знаешь, что самое мерзкое? — произнес он очень тихо. — Не то, что ты чертов педик. А то, что ты до сих пор зовешь это любовью. Удар попал точно в цель, и что-то оборвалось внутри. Та самая мысль, которая грызла его по ночам, которую он отгонял раз за разом. Но лицо осталось неподвижным, только пальцы до боли впились в ладони. — Я больше не могу тут жить. В этом дерьме, под вашим вечным судом. Я съезжаю. — Ману, подожди, — Сэм попытался успокоить брата. — Давай все обсудим спокойно. Но Мануэль уже швырял вещи в сумку. Футболки, джинсы, носки — все летело как попало, лишь бы скорее убраться отсюда. — Нечего тут обсуждать, — огрызнулся он, запихивая любимый свитер в и без того раздувшуюся сумку. — Я задыхаюсь здесь, понимаешь? Мне нужен воздух! Отец стоял в дверях, гнев сменился ледяным презрением: — Решил сбежать? Валяй. Завтра же сам приползешь обратно. — Пап, ты что несешь?! — Сэм обернулся к отцу, но тот словно не слышал. Мануэль, замерев с гитарой в руках, впился взглядом в отцовское лицо: — Не волнуйся. Не приползу, — он перекинул сумку через плечо и крепче стиснул гриф. Сэм метнулся наперерез: — Ману, черт возьми! Куда ты пойдешь? — Найду где остановиться. У меня есть деньги от… — Мануэль осекся, не желая упоминать компенсацию от Дэниела. — Ману, — голос Сэма дрогнул. — Не уходи так. Пожалуйста. Мануэль обернулся, глядя на брата и отца: — Мне нужно время, Сэм. Чтобы понять, кто я на самом деле. Без всего этого дерьма, — он обвел дрожащей рукой комнату, где они с братом прожили восемнадцать лет. — Я позвоню, клянусь. Его шаги прогрохотали по лестнице, и входная дверь хлопнула, задребезжав стеклами. Сэм развернулся к отцу: — Зачем ты это ты устроил? Ты же видишь, он на грани! Тот тяжело опустился на кровать Мануэля, и матрас протестующе скрипнул. — Не знаю, как до него достучаться. Я не узнаю собственного сына. Сэм покачал головой: — Он все тот же Ману, пап. Просто… запутался и ранен. И теперь он там один. Отец закрыл лицо ладонями: — Я просто хочу вернуть своего мальчика.

***

Мануэль вылетел из дома, не разбирая дороги, и очнулся он только у стеклянных дверей звукозаписывающей компании. Нужно было собраться. Не время раскисать. Рой, представитель лейбла, встретил его с дежурной улыбкой: — А, Мануэль! Пришел покорять музыкальную индустрию? Мануэль заставил себя кивнуть, и губы сами собой растянулись в привычную сценическую ухмылку: — Давно пора. — Слушай, тут такая штука нарисовалась, — Рой раскрыл папку с документами. — Адвокат Хартли на связь вышел. Короче, Дэниел передает тебе все права на альбом. Отказывается от своей доли. Вообще от всего. Мануэль застыл, не зная, как реагировать. Неужели Дэниел думает, что этим можно все исправить? — Юридически все чисто, — продолжал Рой. — «Vicious Circle» теперь полностью твой. Понимаешь, что это значит? Когда альбом взлетит — а он взлетит, поверь старику — ты проснешься чертовски состоятельным молодым человеком. Мануэль запустил руку в волосы, пытаясь собрать разбегающиеся мысли. Зачем Дэниел это сделал? Из последних крох любви? Из чувства вины? Или это просто очередной ход в его бесконечной игре? А может, он правда любит его? Предательская мысль кольнула сердце, но тут же захлебнулась в волне бешенства. Или просто хочет привязать, чтобы Мануэль не смог забыть? — Хочешь взять время на подумать? — спросил Рой, заметив его метания. — Нет, я… — Мануэль тряхнул головой. — Давай подпишу сейчас. Он схватил ручку и размашисто расписался, не вчитываясь. — Поздравляю, — просиял Рой. — Добро пожаловать в семью. Мануэль кивнул с триумфом и горечью. Одна дверь захлопнулась с грохотом, другая распахнулась настежь. Он шел к этому с тех пор, как впервые взял в руки гитару: подписать контракт с серьезным лейблом, стать настоящим музыкантом. Но никогда, даже в самых диких фантазиях, не представлял, что его дебютный альбом будет… таким. — Спасибо, — выдавил он сквозь пересохшие губы. — Мне пора.

***

Ночь накрыла Бристоль промозглой тьмой. Мануэль сидел на скамейке в парке около «Echoes», пока редкие фонари пытались пробиться сквозь морось, превращая капли дождя в крошечные искры. Ветер забирался под куртку и трепал волосы, но он не чувствовал холода. Покрасневшие пальцы в сотый раз разворачивали письмо. Бумага истрепалась на сгибах, но слова по-прежнему прожигали: «Только не молчи, Ману. Пой, кричи, если нужно. Помнишь, как сладко ты звучал, когда был на грани?» Руки дрожали, когда он достал маленькое лезвие. Оно поймало отблеск фонаря, маня обещанием избавления. Мануэль провел пальцем по острому краю, и память услужливо напомнила, как прикосновения Дэниела превращали боль в экстаз и как из этого рождалась музыка. Но другое воспоминание накрыло его. Студия, полгода назад. Они только закончили запись. Дэниел стянул с него футболку и замер, увидев свежий порез на боку. — Что это, Ману? — его голос звучал непривычно мягко. — Это не я сделал. Мануэль застыл, не в силах соврать: — Я хотел почувствовать то же самое. То, что ты делаешь со мной. Что-то промелькнуло в глазах Дэниела. Боль? Вина? — Ману, — Дэниел взял его за подбородок, заставляя посмотреть в глаза. — Ты не должен этого делать. Никогда. — Почему? — Мануэль подался вперед. — Ты же делаешь это со мной. Разве это не часть нашего… вдохновения? — Я знаю, где можно резать и понимаю границы, — Дэниел скользнул пальцами по свежему порезу. — А ты… У тебя нет тормозов, малыш. Ты не остановишься, пока не истечешь кровью. Мануэль помнил, как эти слова поразили его. Дэниел казался по-настоящему обеспокоенным. — Обещай, — он стиснул его плечи, — что никогда не будешь себя резать. Только я могу это делать, понимаешь? Только так это безопасно. — Обещаю, — выдохнул тогда Мануэль со странным облегчением. Сейчас он вертел лезвие в руках, пытаясь разобраться в собственных чувствах. Сэм твердит, что Дэниелу плевать на него, но что тогда это было? Настоящая забота или просто желание контролировать? Собственничество или что-то большее? В памяти снова всплыл взгляд Дэниела, когда тот увидел порез. В нем читался почти… страх. За Мануэля? Или за свою власть над ним? С тяжелым вздохом он спрятал лезвие. Даже не понимая мотивов Дэниела, он не мог нарушить обещание. Вместо этого потянулся к гитаре, и ночной воздух наполнился музыкой. Мануэль играл, вплетая в мелодию свою боль, сомнения и страхи. Пел о любви к Дэниелу и его предательстве, о пропасти непонимания между ним и семьей, о тьме внутри и крошечной искре надежды, что еще теплилась где-то глубоко. Он почти не чувствовал, как пробирает холод, как немеют пальцы и замерзают слезы на щеках. Только когда первые лучи солнца коснулись его лица, он наконец остановился. Пальцы кровоточили, и струны были влажными от крови, пота и инея, но внутри стало спокойнее. Музыка, как всегда, стала его лекарством. Глядя на израненные руки, он в который раз подумал о Дэниеле. Что это, самонаказание? Или попытка почувствовать связь с человеком, которого он так отчаянно любил и боялся? Парк постепенно оживал. Нужно было найти, где остановиться, и решить, что делать дальше. Бережно уложив гитару в чехол, Мануэль замотал кровоточащие пальцы платком и положил письмо Дэниела во внутренний карман, прямо над сердцем. Поднявшись, он бросил последний взгляд на «Echoes».