чашка кофе на двоих

Можем поговорить?       Один вопрос, два коротких слова, но от них казалось, что воздух стал тяжелее, а стены комнаты начали давить. Сонхва перечитывал их снова и снова, словно пытаясь найти в них скрытый смысл, которого, возможно, там вовсе не было. Сообщение пришло несколько часов назад, но даже сейчас, когда стрелки часов перевалили за три ночи, оно продолжало крутиться в голове, пульсируя эхом в висках.       Он ворочался с боку на бок, крепче сжимал телефон в руке, пытался сосредоточиться на других вещах, но мысли неизменно возвращались к этим двум словам. Он ждал этого сообщения всю неделю, надеялся увидеть имя Хонджуна на экране, хотя в последние дни пытался убедить себя, что ему всё равно. И вот, когда сообщение наконец пришло, вместо облегчения пришла тревога. Пак резко сел на кровати, взъерошил волосы и выдохнул. Захотелось выпить чего-то горячего, чтобы хоть немного утяжелить пустоту в груди. Он накинул худи и тихо вышел на кухню.       Сонхва включил ночник, который залил помещение тёплым жёлтым светом, заварил себе чай и опёрся о стол, наблюдая, как пар медленно поднимается вверх. Движения были механическими: достать чашку, насыпать листья, залить кипятком, обхватить кружку руками, вдыхая мягкий аромат мяты. Но даже горячий напиток не помог. Он снова думал о Хонджуне.       Глупо, глупо, глупо. Он знал, что не готов к разговору. Что, если они встретятся сейчас, среди ночи, посреди пустых улиц, он не сможет ничего сказать. Не потому что не знает, что сказать, а потому что всё, что накопилось за эти дни, просто выльется в эмоции, которые он не сможет контролировать. А самое страшное — он не был уверен, что выдержит холодный, отстранённый взгляд Хонджуна. Тот ведь мог позвонить раньше. Мог написать ещё неделю назад, когда Сонхва ждал хоть какого-то знака, когда лежал ночью с телефоном в руке, надеясь увидеть его имя на экране. Но он молчал. А теперь, спустя несколько дней, он просто решил написать, будто ничего не случилось.       Сонхва не знал, что злило его больше: это молчание или то, что, несмотря на всё, он всё равно хотел увидеть его. Разве он не заслуживал большего? Чай остыл, но он всё равно допил его, ощущая горечь на языке. О чём они вообще будут говорить? Конечно, разговор должен был быть о них. О том, что между ними осталось. О том, что делать дальше. Вариантов было два: либо они окончательно поставят точку, либо попробуют начать заново. Но как можно начать заново после всего, что произошло? Как можно снова довериться человеку, который однажды уже оттолкнул тебя? Сонхва знал, что ему не хватит сил пережить это ещё раз.       Он уткнулся лбом в колени, ощущая, как мышцы наконец-то начали расслабляться. Он не знал, сколько времени прошло — может, час, может, две минуты. Где-то вдалеке тихо тикали часы, за окном едва слышно шумел ночной город. Пак уснул только под утро, когда дурные мысли постепенно стали расплываться в сознании, и он отключился на мягком матрасе.       Сколько он проспал — Сонхва точно не знал. Ёсан всю неделю был занят съёмками и уходил рано, оставляя на столе записку с парой ленивых слов и завтрак в холодильнике. Почти весь день он проводил в одиночестве, пока Кан не возвращался вечером, чтобы, развалившись на диване, взахлёб рассказывать о том, что происходило на площадке.       Сегодня было так же. Сонхва открыл глаза только в два часа дня и, прежде чем окончательно проснуться, несколько минут просто лежал, уставившись в потолок. Казалось бы, после стольких часов сна в голове не должно быть никаких мыслей, но стоило включить телефон, как экран тут же ослепил его знакомыми словами. «Можем поговорить?»       Сообщение всё ещё висело в диалоге, словно прожигало экран изнутри.       Он тяжело вздохнул, закрыл чат и, не задумываясь, переключился в социальные сети. Думскроллинг всегда помогал отвлечься, а подборка милых видео с котами была проверенным способом поднять настроение. Сонхва проводил большим пальцем по экрану, заставляя одно за другим сменяться видео: какое-то он переслал Ёсану, какое-то добавил в избранное, что-то пролистнул, даже не вглядываясь. Видео с парочками он пропускал автоматически. Слишком больно было смотреть на чужое счастье, понимая, что в его собственной жизни сейчас творится хаос. Так незаметно пролетел ещё час.       Когда он наконец выбрался из кровати, комната встретила его полумраком. Шторы были задвинуты не до конца, и узкая полоска яркого солнечного света пробивалась внутрь, оставляя вытянутые тени на полу. Воздух казался тяжёлым, застоявшимся после долгого сна, напоминая о той тревожной ночи, что он провёл в размышлениях. Сонхва провёл рукой по лицу, зевнул, потянулся, ощущая, как мышцы спины неприятно тянет от долгого лежания в одном положении. Казалось бы, он должен чувствовать себя отдохнувшим, но внутри было лишь странное, вязкое состояние — смесь усталости, апатии и какой-то неизъяснимой тревоги.       Он медленно поднялся и направился в гостиную, щурясь от неожиданно резкого света. Кто бы мог подумать, что солнце может быть таким ярким в феврале? Оно заливало комнату мягким золотистым светом, падая на деревянный пол и отражаясь от стеклянных поверхностей. Сонхва провёл рукой по взъерошенным волосам и глубоко вдохнул, но даже свежий воздух, проникающий через открытое окно, не мог разогнать ощущение тяжести внутри.       Квартира дышала тишиной. Ёсана, как и всегда, не было, а в воздухе ещё витал слабый запах утреннего кофе. Всё было привычным — комната, расставленные предметы, лёгкий беспорядок, который всегда создавал ощущение жизни. Но что-то казалось неправильным. Только когда Сонхва пересёк гостиную и направился к кухне, он понял, что именно.       На столе стоял огромный букет цветов.       Он остановился, не сразу понимая, что его так смущает. Внимательно осмотрел букет: роскошные белые пионы с нежными, трепещущими от малейшего движения воздуха лепестками, синие гиацинты, символизирующие сожаление, несколько веточек лилии — цветка, несущего в себе раскаяние. Цветы были свежими, в прозрачной стеклянной вазе, на поверхности которой оседали крошечные капли воды. Всё выглядело так аккуратно, будто кто-то лично выбрал каждый цветок, продумав сочетание. — Ну, кажется, у Ёсана появился особенно щедрый поклонник, — Сонхва машинально провёл пальцами по лепестку пиона, ощущая его бархатистую мягкость. Но стоило ему сделать ещё шаг ближе, как взгляд упал на холодильник, где, как всегда, висела записка от Ёсана. «Цветы от Хонджуна. Внутри записка.»       Мир будто замер на несколько секунд.       Сонхва медленно выдохнул, взгляд снова вернулся к букету, теперь уже с совершенно другим выражением. Это были не просто цветы. Не жест доброй вежливости, не подарок от благодарного коллеги и даже не от человека, который пытается добиться внимания. Эти цветы были признанием. Попыткой сказать то, что не укладывалось в слова. Извинением, которое Хонджун не смог выразить напрямую.       Пальцы чуть сильнее сжались на краю стола. Он чувствовал, как в груди поднимается странное чувство — смесь злости, непонимания и чего-то ещё, более глубокого, что он не хотел признавать. Если бы это было просто сообщение, он мог бы не отвечать. Если бы Хонджун позвонил, он мог бы сбросить вызов. Но цветы… Цветы стояли здесь, физически занимая пространство, заявляя о себе даже без слов. Они требовали реакции.       Сонхва медлил, но, несмотря на это, рука сама потянулась вперёд, осторожно раздвигая стебли, чтобы достать белый конверт, спрятанный между цветами. Он был плотный, аккуратный, без подписей и опознавательных знаков, кроме едва заметного тиснения на бумаге. Сонхва посмотрел на него, на секунду колеблясь. Часть его хотела просто положить его обратно, развернуться и забыть, как будто этого жеста никогда не было. Но другая часть…       Сжав губы, он медленно вскрыл конверт, доставая сложенный вдвое лист бумаги. Почерк был до боли знакомым — ровным, чётким, с чуть резкими линиями и сильным наклоном, как всегда, когда Хонджун писал от руки. Тот же почерк, что и в его дневниках, который врезался в разум Сонхва слишком сильно, чтобы не узнать его по первым буквам. «Я знаю, что последнее, что ты хочешь — это снова слышать от меня слова. Я слишком много говорил и слишком мало делал. Так что я просто хочу сказать: я сожалею. За то, что причинил тебе боль. За то, что оттолкнул тебя. За то, что заставил тебя сомневаться в себе и в нас. Я не прошу прощения. Пока нет. Но если ты захочешь поговорить — я буду ждать.»       Сонхва перечитал эти строки дважды, прежде чем его пальцы медленно сжали край бумаги. Он чувствовал, как внутри поднимается ураган эмоций, но ни одна из них не могла выбраться наружу. Только один вопрос крутился в голове. Что теперь?       Он долго смотрел на записку, но слова не переставали пульсировать в его голове, снова и снова звуча приглушённым эхом. Бумага была тонкой, хрупкой, но казалась слишком тяжёлой, слишком наполненной смыслом, который он не мог до конца осознать. Он перечитал её ещё раз, будто ожидая, что смысл изменится, что буквы сложатся в другие слова, что всё окажется чем-то иным, чем есть на самом деле. Но нет. «Я не прошу прощения. Пока нет.»       Почему? Почему «пока нет»? Что мешало просто сказать эти слова? Разве он не понимал, что это самое важное, что Сонхва должен был услышать? Как минимум, хотел услышать. Простое «прости» — и, возможно, тогда он хотя бы знал бы, что с этим делать. Мог бы рассердиться. Мог бы простить. Мог бы не отвечать вовсе. Но вместо этого Хонджун, как всегда, оставил его в подвешенном состоянии, дал надежду, но не дал решения. И от этого было только хуже.       Сонхва сжал листок так сильно, что тот смялся в его пальцах, но тут же разжал руку, выровнял бумагу, будто пытаясь прийти в себя. Внутри него бушевало что-то слишком сложное, слишком глубокое, слишком болезненное, чтобы можно было просто назвать это злостью или разочарованием. Всё было намешано в один клубок, который невозможно было распутать. Он медленно опустил записку обратно в конверт и положил его рядом с букетом. Цветы продолжали стоять, молчаливые, наполненные смыслом, от которого хотелось отвернуться, но который невозможно было проигнорировать.              Он провёл ладонями по лицу, потом вцепился пальцами в края стола, уставившись в точку перед собой. Он не знал, сколько времени так провёл. Минуту, десять, час? Всё размывалось в одном бесконечном, гнетущем потоке мыслей, которые никуда не вели.       Громкий щелчок замка вырвал Сонхва из бесконечного круговорота мыслей. Дверь с лёгким скрипом открылась, и в квартиру ворвался Ёсан — быстрый, энергичный, будто принёс с собой глоток жизни в это застывшее, пропитанное тишиной пространство. Он не просто вошёл, а наполнил комнату звуками — глухой стук обуви по полу, негромкое бурчание себе под нос, звон ключей, брошенных на тумбочку.       Сонхва слышал его шаги, слышал, как тот быстро скинул свою сумку в спальню, журчание воды в раковине и быстрые шаги, но сам даже не пошевелился. Он просто сидел за столом, уперевшись взглядом в точку перед собой, изредка проводя пальцами по лбу, по вискам, по шее — машинальные движения, которыми он пытался сбросить напряжение. — Ты хоть поел? — раздалось за спиной. Голос был ровный, но Сонхва отлично знал этот тон. Не раздражение, нет. Скорее смесь усталости и заботы, замаскированной под недовольство. — Нет.       Ёсан громко выдохнул, будто сдерживался, чтобы не закатить глаза, подошёл к холодильнику, открыл дверцу, вытащил контейнер с завтраком, который оставил утром, и без лишних слов поставил перед ним. — Ешь. — Не хочу. — Ну конечно, — пробормотал тот, скрестив руки на груди и изучая его взглядом.       Сонхва почувствовал этот пристальный взгляд, но не поднял головы. Ёсану не нужно было спрашивать, чтобы понять, что происходило здесь весь день. Цветы стояли в том же месте, где он оставил их утром, конверт был вскрыт, но аккуратно убран обратно, на столе ни единого следа того, что Сонхва хотя бы пытался отвлечься. Всё выглядело так, будто он просто просидел здесь целый день, застыв в этом состоянии, из которого не мог выбраться. — Значит, цветы ты не выбросил. — И не факт, что выброшу. — Ты хотя бы решил, что делать с этим? — Нет. — Как неожиданно, — с лёгкой усмешкой бросил Ёсан, но голос его был мягким, почти усталым. Он подошёл ближе, подцепил конверт двумя пальцами, осмотрел, словно мог увидеть то, что написано внутри, не вскрывая его, потом снова взглянул на Сонхва. — Читал? — Да. — И? — И ничего, — он устало провёл рукой по лицу. — Всё так же. Всё точно так же, как и раньше. Он не просит прощения. Просто говорит, что сожалеет.       Ёсан коротко фыркнул, бросил конверт обратно на стол и уселся напротив, скрестив руки на груди: — Ну конечно. Это же Хонджун. Ты правда ожидал, что он встанет на колени и скажет, что был неправ?       Сонхва скривился от такой колкой громкой правды, стиснул зубы и опустил голову, упёршись локтями в колени. — Я не знаю, что я ожидал, — его голос звучал приглушённо. — Я просто… я просто хочу перестать чувствовать всё это.       Ёсан молчал. Он смотрел на него несколько долгих секунд, потом тихо выдохнул и подошёл ближе, наклонившись, уперевшись ладонями в стол. — Всё, с меня хватит.       Сонхва медленно поднял на него взгляд, в котором смешались усталость и непонимание: — Чего? — С меня хватит, — повторил он, выпрямляясь. — Слушай, я понимаю, что тебе плохо. Понимаю, что ты застрял в этом, что не можешь выбросить его из головы. Но ты ведёшь себя так, будто сдался. Ты зациклился, и чем дальше, тем больше погружаешься в это дерьмо. — И что ты предлагаешь? — Бар. — Бар? — Сонхва посмотрел на него так, будто тот только что предложил ему ограбить банк. — Да, блять, бар! — Ёсан всплеснул руками. — Ты выйдешь из этой квартиры, проветришь голову, напьёшься и, может быть, наконец перестанешь выглядеть так, будто твои дни давно сочтены — Ты пытаешься споить меня? — Я пытаюсь сделать так, чтобы ты, хотя бы на пару часов, перестал страдать. — Это звучит, как путь к алкоголизму. — Это звучит, как единственный способ вытащить тебя из этой чёртовой ямы, в которую ты сам себя загнал.       Сонхва молчал, снова посмотрел на стол. На букет. На конверт. На всё это проклятое напоминание о человеке, которого он не мог отпустить: — Только не до утра, — пробормотал он.       Ёсан усмехнулся, похлопал его по плечу и развернулся в сторону своей комнаты: — Ну-ну, посмотрим, кто из нас первым предложит остаться.       Ночной воздух оказался прохладнее, чем ожидалось, но это было даже к лучшему. Он обжигал кожу, освежал мысли, заставлял по-другому чувствовать пространство вокруг. Сонхва глубоко вдохнул, задержал воздух в лёгких, но легче не стало. Свежесть не развеяла тяжесть внутри — наоборот, холод только сильнее вгрызся в кожу, напоминая о том, от чего он пытался уйти. Ёсан шагал рядом, засунув руки в карманы, привычно расправив плечи, будто даже в повседневной одежде оставался на подиуме. Он был доволен. Доволен тем, что вытащил Сонхва из квартиры, что заставил его хотя бы сделать шаг из своей замкнутой клетки. — Какой план? — спросил Сонхва, пока они спускались по ступеням станции метро. — Пьём, пока ты не перестанешь выглядеть так, будто тебе хочется разнести к чертям всё вокруг. — Великолепный метод терапии. — Да, я в этом мастер.       Бар, в который они пришли, идеально соответствовал их настроению. Внутри было уютно, но не душно. Пространство пропитывали мягкий свет, гул голосов, тихая музыка, заполняющая фон. Никакой навязчивости, никакого лишнего внимания. Ровно то, что нужно, когда хочется спрятаться от себя самого, но не раствориться в обезличенной толпе. Они заняли столик у окна, и пока Ёсан делал заказ, Сонхва молча смотрел, как за стеклом мелькают лица, как город продолжает жить своей жизнью, не обращая на него никакого внимания.       Первая порция алкоголя пошла легко. Сонхва почти не почувствовал вкуса, просто сделал несколько больших глотков, пропустил тепло через себя и поставил бокал обратно на стол. Ёсан следил за ним, но ничего не говорил, не комментировал скорость, с которой он пил, не задавал вопросов. Только сделал небольшой жест рукой, подзывая официанта, и заказал ещё. — Ладно, раз уж мы здесь, то давай, выкладывай, — заговорил Ёсан, откидываясь на спинку диванчика. — Что именно? — Всё, что ты там накрутил у себя в голове. Мы оба знаем, что ты не умеешь просто расслабиться. Так что давай, выливай.       Сонхва фыркнул, покачал головой и сделал ещё глоток: — Не знаю. Я правда не знаю, что сказать. Всё просто… странно. — Это нормально, — кивнул Ёсан, лениво крутя бокал в руках. — У тебя сейчас переходный момент. Знаешь, как в фильмах, где герой стоит перед важным выбором, а камера медленно наезжает на его лицо, и ты понимаешь: вот сейчас он или облажается, или станет легендой. — Это самый дерьмовый пример, что я слышал. — Спасибо, я старался.       Они выпили ещё, и с каждым новым бокалом Сонхва чувствовал, как напряжение в теле начинает отступать. Мир становился чуть мягче, чуть размытее, а внутри него постепенно разворачивалась лёгкость, которую он не испытывал уже давно. Разговор плавно стекал в повседневные вещи — работа, съёмки, случайные забавные эпизоды, которыми Ёсан всегда умел делиться так, что даже самые банальные события становились смешными. Сонхва слушал, усмехался, крутил бокал в руках, ощущая, как мысли становятся чуть менее резкими, менее болезненными.              Алкоголь шёл слишком легко, особенно у Сонхва. Он пил быстро, почти не задерживая бокал на столе, и, хотя он знал, что Ёсан замечает это, тот ничего не говорил. Только хмыкал и поднимал палец, заказывая новую порцию, будто давая ему возможность идти ровно тем темпом, который ему был нужен. — Окей, — выдохнул Хва после очередного глотка. — Я скажу тебе, что бесит меня больше всего. — Давай. — Я не знаю, чего хочу. Даже если я скажу «всё, хватит», я всё равно буду ждать.       Ёсан внимательно посмотрел на него, не перебивая. — Это же бред. Бред, правда? Я должен злиться, должен сказать, что с меня хватит, что после всего этого у нас нет будущего. Но я не могу. — Это не бред, — спокойно ответил Ёсан. — Это просто ты. — Это раздражает. — Не спорю.       Они снова выпили, и когда Сонхва уже потянулся за новым бокалом, Ёсан вдруг резко замер, его взгляд метнулся куда-то вглубь зала. — О, нет. — Что? — Охренеть. — Да что там такое? — Видишь того парня у стойки?       Сонхва прищурился, проследил за его взглядом и увидел молодого парня с идеально уложенными волосами, в чёрной водолазке, с тонкими запястьями, обёрнутыми серебряными браслетами. Он пил коктейль и вёл неспешный разговор с кем-то, кто стоял рядом. — И что? — Это Чхве Чонхо.       Сонхва нахмурился, пытаясь вспомнить, почему имя кажется знакомым, но потом резко вскинул голову, когда до него дошло. — Тот самый визажист? — Тот самый, — подтвердил Ёсан, делая глубокий вдох. — Ну так иди к нему. — В смысле «иди»? — В смысле, хватит сидеть тут и пялиться на него, как будто ты документируешь каждое его движение в памяти, а потом будешь пересказывать мне в подробностях. — Не факт, что он меня помнит. — Да брось, ты со своей харизмой из космоса заметен. Он тебя точно помнит.       Ёсан бросил ещё один взгляд на Чонхо, шумно выдохнул, будто собираясь с духом, и резко встал. — Ладно. Всё, я пошёл. — Вот и молодец. — Я не уверен, что это хорошая идея. — Ты никогда ни в чём не уверен, а потом выходишь на подиум с видом короля вселенной. Давай, иди уже.       Ёсан посмотрел на него ещё раз, будто проверяя, точно ли Сонхва не против остаться один, но тот лишь махнул рукой. — Иди. Правда. Пусть хоть у кого-то в личной жизни всё будет хорошо.       Когда Ёсан наконец направился к барной стойке, Сонхва на мгновение прикрыл глаза и выдохнул, почувствовав, как в груди разливается странная, вязкая пустота. Он думал, что останется здесь одиноким, но в какой-то мере это было даже облегчением.       Он лениво провёл пальцем по краю бокала, наблюдая, как капли конденсата стекают по стеклу. Музыка в баре была чуть громче, чем раньше, или, возможно, это он просто стал её замечать теперь, когда перестал концентрироваться на разговоре. Голоса вокруг сливались в мягкий, почти успокаивающий шум — где-то кто-то смеялся, кто-то обсуждал работу, кто-то ругался по телефону. Мир продолжал жить своей обычной жизнью, а он… Он снова застрял в голове, снова увяз в мыслях, от которых так старался убежать.       Алкоголь больше не грел, а просто размывал границы реальности. Каждая следующая порция сливалась с предыдущей, оставляя после себя лишь лёгкое головокружение и странное ощущение отстранённости, как будто он смотрел на себя со стороны. Он снова поднял бокал, сделал глоток, позволив горечи растечься по языку, но вкус уже почти не чувствовался.       Он был пьян. И почему-то это не приносило облегчения.       Сонхва провёл рукой по лицу, сжав переносицу, затем откинулся на спинку кресла и рассеянно уставился в своё отражение в окне. Оно смотрело на него с тем же пустым выражением, что и он сам. Почему ему не становилось легче? Почему, даже если он знал, что сделал правильный выбор, что не побежал сразу же к Хонджуну, не написал в ответ, не сорвался среди ночи, — почему всё равно внутри была эта грёбаная тяжесть?       Его пальцы медленно скользнули в карман. Телефон был здесь, холодный, ощутимый, слишком реальный. Сонхва опустил взгляд на экран. И прежде чем осознал, что делает, уже набирал номер Хонджуна.              Гудки тянулись вечность. Или ему так казалось? Сонхва не был уверен, он уже ни в чем не мог быть уверен. Всё вокруг стало каким-то расплывчатым, звуки бара будто приглушились, оставляя только биение крови в висках и напряжённое ожидание, когда на другом конце линии, наконец-то, раздастся голос. — …Сонхва? — глухо, немного хрипло. Хонджун звучал так, будто только проснулся, но, возможно, он просто не ожидал этого звонка. Чёрт, он и не должен был его ожидать. Хва быстро взглянул на время на экране, прежде чем вновь поднести телефон к уху. Яркие цифры показывали 2:43. Сонхва резко выдохнул, чувствуя, как в груди закипает что-то горячее и обжигает глотку: — Знаешь, я тебя ненавижу.       Тишина. — Я правда тебя ненавижу, — повторил он чуть тише, выплёвывая каждое слово по отдельности. Пальцы сжимали телефон так сильно, что костяшки пальцев побелели. — Ты ёбанный, самовлюблённый, эгоистичный ублюдок, который просто… просто использует людей, когда ему удобно!       Он не думал, что говорит, просто выливал всё, что так долго и трепетно копилось в нём внутри последнюю неделю. Алкоголь только разжигал эмоции, делал их более необузданными, болезненными, превращал мысли в слова, которые Пак никогда не смог бы произнести в трезвом состоянии. — Ты вломился в мою жизнь, сделал так, что я начал тебе доверять, а потом просто взял и выкинул меня! Как ненужную вещь или котёнка за порог! Как будто всего, что было, никогда не существовало, — Сонхва говорил с паузами, набирая воздух большими вдохами и тараторя всю свою речь на одном издыхании. — Я для тебя, блять, лекарства, цветы, банальная забота. Сука, даже руку твою бинтовал, когда ты просил меня уйти, я остался, а ради чего?       Хонджун не перебивал. Ни слова, ни звука, только его ровное тяжёлое дыхание на другом конце. Сонхва почти слышал, как тот слушает, как впитывает каждую его эмоцию, но не отвечает: не защищается, не пытается сказать, что всё не так. Он просто молчит, внимательно слушая каждое слово Сонхва, каждое его обвинение, словно виновный в убийстве в зале суда слушает свой приговор. — А знаешь, что самое дерьмовое? — продолжил он, чувствуя, как голос начинает срываться. — Я ждал тебя. Я всю эту грёбанную неделю ждал хоть чего-то. Сообщения, звонка, намёка, что тебе вообще не наплевать. Что я тебе действительно нужен.       Сонхва замолчал, шумно втягивая воздух. Руки дрожали, картинка перед глазами становилась все более размытой, а музыка на заднем фоне и вовсе куда-то пропала, но он не выпускал телефон, словно, если отпустит, то вместе с этим слетит вся та злоба и гнев, что удерживали его на плаву. — А потом ты просто отправляешь мне эти чёртовы цветы. Без слов. Без объяснений. Без извинений. С одной ебучей запиской, которая вообще ничего не изменила. Ты знаешь, что я сделал, когда увидел их? Я просто сидел. Сидел и не мог понять, как мне с этим быть. Потому что, чёрт тебя дери, даже сейчас ты просто вынуждаешь меня решать за нас обоих!       Пак провёл рукой по лицу, на секунду закрыв глаза. Голова кружилась, а внутри всё горело от алкоголя и бушующих эмоций. На минуту повисло молчание. Сонхва не знал, что еще сказать, Хонджун ждал продолжения оскверняющего его монолога. — Тогда почему я снова звоню тебе? — шепотом спросил Хва, вглядываясь в пустоту стола. Он не думал о том, что говорит. Просто сказал вслух. Голос почти потерял злость, но не боль.       На той стороне тишина продлилась чуть дольше, чем раньше, а затем раздалось спокойное, тихое: — Потому что любишь?       Сонхва резко открыл глаза и замер. Пальцы сильнее сжались на телефоне, дыхание сбилось и стало еще более учащенным. Он не знал, чего ожидал, но точно не этого. Люблю? Эти слова будто потянули его вниз, на самое дно, туда, где он не хотел оказываться, туда, куда страшно заглядывать. — Забери меня, — слова прозвучали тише, чем всё, что он говорил до этого. Почти как просьба. Почти как что-то, за что он бы себя ненавидел, если бы был чуть трезвее.       Но Хонджун не стал задавать лишних вопросов: — Где ты? — Бар «Севен». — Сиди на месте, скоро буду.       Звонок оборвался. Телефон в руке погас, но Сонхва продолжал сжимать его, словно не до конца верил, что действительно сказал это. Попросил. Позволил себе эту слабость. Слова всё ещё отдавались в голове глухим эхом, смешиваясь с приглушённым шумом бара, голосами, смехом, гулом музыки, которая вдруг стала слишком далёкой и несущественной. Он чувствовал, как дрожат пальцы, как внутри всё медленно оседает, оставляя после себя только пустоту. Всё это было неправильно. Он не должен был звонить.       Он медленно опустил телефон на стол, тупо уставившись на черный экран. Сердце стучало где-то в горле, отдаваясь глухими ударами в висках. В груди поселилось странное ощущение — не облегчение, не тревога, не злость. Скорее, что-то между всеми этими эмоциями. Как будто он сломал собственные правила, пересёк черту, которую сам же и установил, но теперь уже не мог сделать шаг назад. Чёртов Хонджун. Чёртов, чёртов Хонджун, который снова заставляет Сонхва чувствовать себя слабым. Заставляет чувствовать его слишком много и ничего одновременно.       Люблю?       Сонхва поднял стакан и сделал еще один глоток, но алкоголь уже не согревал, не приносил той лёгкости, которую он ждал. Вкус был пустым, бесполезным, оставляющим на языке лишь лёгкую горечь. Он тяжело выдохнул и устало откинулся назад, запрокинув голову, позволив взгляду скользнуть по потолку, прежде чем он снова опустился на толпу перед ним. В зале всё ещё было оживлённо — кто-то пил, кто-то смеялся, кто-то, судя по всему, только что познакомился и теперь сидел напротив, с наклоном головы и той самой искрой в глазах, которая появлялась в начале чего-то нового. С таким же взглядом у барной стойке сидел Ёсан, внимание которого полностью переключилось на красавчика-визажиста: его глаза блестели ярче обычного, а пальцы аккуратно сжимали стакан с Лонг-айлендом. Люди жили. Они продолжали двигаться вперед, а он? Он снова застрял в каком-то необъяснимом пограничье.       Пак провёл рукой по лицу, протерев глаза, но это не помогло прогнать усталость. В голове шумело, но не из-за выпитого, а из-за мыслей, которые сменяли друг друга так быстро, что он не успевал их поймать хотя бы на долю секунды. Что Хонджун скажет, когда приедет? Будет ли снова таким же спокойным, тихим, выжидающим? Будет ли наблюдать за ним так же, как тогда, когда впервые понял, что Сонхва значит для него немного больше, чем кто-либо? Или же в его взгляде будет нечто новое?       Телефон снова оказался в его руках, экран загорелся, выдав последний набранный контакт. «Хон-хён». Губы дрогнули, но Хва не позволил себе сорваться в усмешку. Все, что ему оставалось, — ждать.       Прошло минут пятнадцать, может двадцать, когда воздух в баре стал казаться плотнее, а шум слишком резким. Сонхва почувствовал, как алкоголь начинает медленно оседать, делая мысли туманными, а движения чуть более заторможенными. Он провел ладонью по затылку, попытался сфокусировать взгляд на чём-то конкретном, но всё, кроме собственных мыслей, казалось незначительным. Он не сразу понял, что Хонджун уже здесь. Просто в какой-то момент пространство перед ним изменилось, будто бы что-то незримое в воздухе сдвинулось, и вот уже рядом стоит человек, которого он ждал. Не хотел и не должен был ждать, но всё равно ждал. Хонджун.       Черный плащ, привычно строгая осанка, взгляд, в котором смешалось сразу слишком много — усталость, тревога, может, даже злость, но поверх этого — нечто куда более глубокое. Хонджун ничего не спрашивает, не произносит ни единого слова, просто смотрит на него, выжидая, позволяя Хва сделать первый шаг, сказать хоть что-то. Но Сонхва только усмехается: пьяно, криво, немного раздражённо. Он снова заставляет его решать. — Ты пришёл. — Ты попросил.       Сонхва моргнул, прищурился, пытаясь уловить в голосе хоть каплю эмоций, но Хонджун, как всегда, держал себя под контролем. Это бесило. — Ну, теперь я уже не уверен, что стоило, — он делает ещё глоток, безразлично пожимая плечами, — но раз уж ты здесь, может, отвезешь меня домой? — Может. — Как ты меня заебал. — Сонхва, — он произносит его имя так тихо, но так веско, что у того дрожат пальцы, еле удерживая стакан.       Внезапно внутри всё будто переворачивается, и Сонхва резко ставит стакан на стол, вставая на ноги быстрее, чем ожидал, из-за чего пространство слегка наклоняется перед глазами. — Ладно, пошли, пока я не передумал, — он смахивает с себя невидимые пылинки, делает шаг вперёд, но слишком резко, так, что теряет равновесие.       Теплые пальцы обхватывают его запястье: крепко, уверенно, не позволяя упасть. — Осторожнее, — Хонджун говорит это спокойно, но в голосе есть что-то еще. Что-то, что Сонхва не хочет разбирать.       Он отдергивает руку, вырывая её из хватки, и обходит его, направляясь к выходу: — Не веди себя так, будто тебе не всё равно, Ким.       Хонджун тяжело вздыхает от его слов, от его действий, от этого острого, режущего слух, «Ким». Сонхва не смотрит назад, но слышит, что Хон идёт следом, молча, не бросая лишних фраз, не пытаясь доказать что-то, чего он доказывать не должен. А Сонхва не знает, почему это злит его еще больше.       Воздух на улице кажется слишком свежим, почти резким после наполненного теплом и алкоголем бара. Сонхва делает глубокий вдох, но в голове всё ещё шумит, а на сердце всё ещё тяжело. Он идёт вперёд, но не знает, куда. Только, когда Хонджун догоняет его и, не спрашивая, берёт за руку, Сонхва понимает, что направляется к машине. Он не отдёргивается. Не потому, что хочет этого, а потому, что слишком устал. Потому, что больше не может бороться с этим. Потому, что, если он отдёрнет руку, ему придётся признаться, что это не Хонджун его тянет назад, а он сам не может отпустить.              Они шли молча. Рядом шумел город: проносились машины, смеялись люди, для которых эта ночь была обычной — наполненной встречами, разговорами, беззаботностью. Сонхва шёл чуть быстрее, словно пытаясь создать между ними дистанцию, но пальцы Хонджуна крепко удерживали его за запястье, не позволяя отойти слишком далеко. Не сжимая слишком сильно, не причиняя дискомфорта, но напоминая, что он здесь. Это злило. Раздражало.              Холодный воздух слегка прочищал голову, однако в теле оставалась слабость и лёгкая неустойчивость. Мысли всё ещё были спутанными, но теперь поверх них добавилась ещё одна — почему он всё-таки пришел? Зачем?              Когда они подошли к машине, Сонхва резко дёрнул руку, вырывая её из хватки Хонджуна, и остановился. В голове шумело, но не от выпитого, а от той бесконтрольной смеси эмоций, что разрывала его изнутри. Он не хотел быть здесь. Не хотел видеть перед собой этот спокойный, выжидающий взгляд, в котором, как всегда, таилось слишком многое. Не хотел задавать этот вопрос, но он сам вырвался с губ прежде, чем он успел себя остановить: — Ты правда приехал только потому, что я попросил? — голос прозвучал глухо, но взгляд был слишком пристальным, слишком пронизывающим, в нём отчаянно металось что-то между надеждой и гневом. Ему нужен был ответ. Чёткий. Прямой. Без намёков, без полутонов, без той вечной загадочности, за которой Хонджун прятался так искусно.       Хонджун не ответил сразу. Просто смотрел — долго, изучающе, слишком внимательно, как будто пытался просчитать его следующие слова, будто решал, стоит ли говорить правду. В этом взгляде было нечто тягучее, непонятное, скрытое за внешним спокойствием. Сонхва сжал челюсти, ощущая, как терпение начинает стремительно таять, как всё внутри снова закипает. Хон тихо выдохнул, медленно достал из кармана пальто ключи и, не говоря ни слова, разблокировал машину. Приоткрыв дверь со стороны пассажирского сиденья, он чуть кивнул: — Садись. — Нет, подожди, — Сонхва не сдвинулся с места, не отводя взгляда от старшего. — Ответь. Хватит убегать от вопросов.       Хонджун продолжал молчать. Выражение его лица не менялось, но Сонхва видел, как в глазах на секунду мелькнула тень сомнения, как пальцы чуть сильнее сжали ключи, будто это был единственный якорь, удерживающий его в этой беседе. В голове у него бушевал хаос из мыслей, в который Сонхва никогда не смог бы заглянуть, но и не пытался. Он устал пытаться понять человека, который сам себя не понимает. — Ты позвонил. Разве этого недостаточно?       Что-то дрогнуло внутри, и это раздражало больше, чем сам факт того, что он стоял здесь и пытался добиться ответа. Сонхва резко отвёл взгляд, губы сжались в тонкую линию. Он должен был разозлиться, устроить сцену, сказать, что это не ответ, что всё не так просто. Но что-то в голосе Хонджуна, в его уверенности, с которой он произнёс эти слова, сбило его с толку. На какую-то долю секунды, на подсознательном уровне ему стало до жути приятно от того, что Хонджун приехал. Не потому, что чувствовал себя обязанным, не потому, что это был жест вежливости. Просто потому что Сонхва позвонил.       Он тяжело выдохнул и сел в машину. Хонджун закрыл за ним дверь и сам сел за руль. Завёл двигатель, но не двинулся с места, просто сидел, держа руки на руле. Внутри салона было тихо, слишком тихо, лишь слабый гул мотора нарушал эту затянувшуюся паузу. — Пристегнись.       Сонхва ничего не сказал, но медленно потянулся за ремнём, щёлкнул замком и откинулся назад, уперевшись головой в подголовник. Машина плавно тронулась с места, унося их сквозь ночной город, пропитанный оранжевым светом фонарей. Размытые отражения витрин скользили по стеклу, люди за окном спешили в своих собственных мирах, где не было ни этой тишины, ни тяжести между ними. Пальцы медленно сжались в кулаки. Он пытался подавить эмоции, заглушить их, но они не исчезали. Он перевёл взгляд на Хонджуна, наблюдая, как тот ведёт машину — движения точные, уверенные, спокойные, как будто в нём сейчас не бушует ни одной эмоции. — Разве ты водишь? — внезапно вырвалось у него.       Хонджун хмыкнул, не отрывая взгляда от дороги: — Уже три года. — Тогда почему ты всё время ездишь на такси? — Я практически не вожу последние два года. — Ким сделал короткую паузу, прежде чем добавить: — Я бы рассказал тебе почему, но ты слишком пьян, чтобы хоть что-то запомнить.       Сонхва раздражённо выдохнул, отвернулся, уперевшись подбородком в ладонь. — Я правда тебя ненавижу, — пробормотал он, но в голосе больше не было той злости, что в баре.       Хонджун не вздрогнул, не изменился в лице. Только чуть сильнее сжал руль. — Знаю. — И почему от этого мне не легче? — Потому что ты не хочешь, чтобы это было правдой.       Сонхва тихо усмехнулся, но в этой усмешке не было ни радости, ни веселья. — Ты слишком много думаешь, Ким. — Ты тоже.       Он хотел ответить, хотел сказать что-то ещё, но слова застряли в горле. Вместо этого он просто прикрыл глаза, откинувшись на спинку кресла. Голова всё ещё немного кружилась, мысли спутывались, но в этом молчании между ними было что-то странно… естественное. Неуютное. Близкое. Привычное. Что-то, от чего ему снова хотелось сбежать.              Оранжевые огни фонарей мягко ложились на кожу, отбрасывая длинные тени на торпеду, превращая интерьер машины в череду тёплых бликов и размытых силуэтов. В этой приглушённой игре света было что-то странно убаюкивающее, что-то, что заставляло взгляд рассеянно следить за пробегающими по окнам силуэтами, но не фокусироваться ни на одном из них. Сонхва не знал, сколько минут прошло с момента, как он перестал следить за дорогой, просто уткнулся взглядом в движение города, позволяя глазам скользить по огням вывесок, по незнакомым людям, проходящим мимо. Всё, что находилось снаружи, было живым, подвижным, настоящим. А он? Он чувствовал себя пустым.       Мысли были тяжёлыми, но вязкими, утопали в алкоголе, превращались в сплошной гул, не давая сконцентрироваться ни на чём конкретном. Время от времени взгляд автоматически смещался в сторону водителя, задерживаясь на знакомом профиле чуть дольше, чем следовало. Он не знал, зачем делает это, но не мог остановиться. Он видел эти черты сотни раз — острые скулы, всегда немного нахмуренные брови, чуть напряжённую линию губ. Хонджун выглядел таким же собранным, таким же отстранённым, каким был всегда, но что-то в нём изменилось. Или, может, это изменился сам Сонхва?       Машина свернула, и знакомые очертания здания медленно начали проступать в темноте. Осознание накрыло резко, почти ударило, выбивая из того мутного, полусонного состояния, в котором он находился последние десять минут. Тело само по себе выпрямилось, мышцы напряглись, пальцы сжались в подлокотник, а когда он понял, куда они приехали, в голосе зазвучало раздражённое недоумение. — Серьёзно?       Хонджун не сразу повернулся, сначала заглушил двигатель, только потом переведя на него взгляд, всё так же спокойный, всё так же бесстрастный, будто не замечающий накрывающей Сонхва волны злости. — Ты не сказал, куда ехать. — Ты уверен, что это хорошая идея? — Нет. — Тогда какого чёрта?..       Никаких объяснений, никаких оправданий, никаких попыток что-то сказать, и это злило ещё больше. Как он мог оставаться таким хладнокровным? Как он мог вести себя так, будто всё это нормально? Сонхва чувствовал, как внутри поднимается раздражение, но не успел выплеснуть его, потому что Хонджун уже отстегнул ремень, открыл дверь и вышел, оставив его одного в наполненной тишиной машине.       Сонхва провёл языком по сухим губам, шумно выдохнул, прикрыв глаза. Он должен был развернуться. Вызвать такси. Уйти. Должен был сказать, что не собирается повторять этот круг снова. Но вместо этого пальцы на автомате потянулись к ремню безопасности, медленно расстегнули его, а тело само по себе последовало за этим решением, выталкивая его наружу, в холод ночного воздуха.       Хонджун уже стоял рядом, чуть в стороне, и в его позе читалась странная смесь ожидания и спокойствия, будто он знал, что Сонхва выйдет, знал, что он последует за ним, даже если сам этого не осознавал.       Каждый шаг давался с трудом, ноги казались тяжёлыми, будто бетонными, но он всё равно продолжал идти, продолжал двигаться вперёд, а когда пересёк порог квартиры, его окутало знакомое тепло. Тепло, которое он не ощущал уже неделю. Запах кофе смешивался с лёгким ароматом духов, пропитавших помещение, создавая слишком привычное ощущение дома, которое ударило в нос так резко, что он даже замер, не зная, что с этим делать. Позади тихо захлопнулась дверь. И тишина в этот момент стала почти осязаемой.       Сонхва стоял в центре гостиной, не двигаясь, не зная, что сказать, что сделать, даже не до конца понимая, что чувствует. Он должен был злиться, должен был спросить, какого чёрта Хонджун притащил его сюда, когда у него были другие варианты, должен был уйти, но вместо этого молчал. В комнате было тихо, но не пусто. Всё было на своих местах, будто за эту неделю ничего не изменилось: плед по-прежнему лежал на диване небрежной грудой, на столе валялись какие-то бумаги, хаотично разбросанные, как будто кто-то перебирал их, но так и не разобрал. На кухонном столе он заметил полупустую пачку сигарет, рядом — блистеры с таблетками. Сонхва шагнул ближе, протянул руку и взял один из них, внимательно осматривая. — Пароксетин, — прочитал он вслух, но название ничего ему не сказало. Он поднял взгляд на Хонджуна, всё это время молча наблюдавшего за ним. — Что это? — Антидепрессанты, — голос был ровным, как будто он говорил о чём-то незначительном. Как о прогнозе погоды или о том, что в холодильнике кончилось молоко. Но Сонхва видел, как Хонджун напряжённо сжал пальцы, как взгляд его был чуть слишком пристальным, чуть слишком тяжёлым.              Он замер, всматриваясь в его лицо, пытаясь поймать хоть какое-то выражение, хоть намёк на эмоции, но там было лишь привычное спокойствие, пустота, идеальная маска безупречной выдержки. Ни единого дрожащего мускула, ни единой трещины, через которую можно было бы заглянуть вглубь. — Почему ты привёз меня сюда? Ты мог отвезти меня к Ёсану. Или оставить в баре. — Ты позвонил мне. Поэтому я отвёз тебя сюда. — Это не объясняет ничего, Ким.       Хонджун сжал зубы. Снова это идиотское «Ким», режущее слух, задевающее каждую натянутую нервную жилку. — Ты бы поехал с кем-то другим?       Сонхва сжал губы, чувствуя, как внутри медленно, но уверенно закипает раздражение. Он шумно выдохнул, закрыл глаза на пару секунд, затем резко шагнул вперёд, упираясь ладонями в кухонный стол. — Не в этом дело. — А в чём?       Он застыл. Ответ был на поверхности, он знал его. Но произнести вслух?       Хонджун наклонился чуть ближе, упираясь в тот же стол, не отводя взгляда. Их лица теперь находились всего в нескольких сантиметрах. Сонхва почти слышал его дыхание, чувствовал тепло его кожи. От него несло алкоголем, Хон уловил этот терпкий запах, заставляющий голову раскалываться, еще в машине, но не отходил. — Тебе некуда идти, да? — Мне есть куда идти. — Тогда почему ты здесь?       Он ненавидел его за этот вопрос. Ненавидел за то, что тот говорил правду. Ненавидел за то, что не мог ответить. Ненавидел за то, что ответ был слишком очевидным.       Хонджун не отвёл взгляда.       Сонхва снова не смог уйти. — Ты сказал, что я заставляю тебя решать за нас обоих, и я впервые сделал что-то самостоятельно. А тебе снова не нравится, — голос Хонджуна звучал мягко, почти ласково, но за этими словами скрывался укол, слишком тонкий, чтобы его можно было игнорировать. Он слегка наклонил голову набок, пристально вглядываясь в лицо Сонхва своими тёмными, слишком глубокими, слишком внимательными глазами. — Я ненавижу тебя. — Я знаю.       Сонхва шумно сглотнул, не понимая ни своих слов, ни своих действий. Он поднял взгляд, и в тот момент, когда их глаза встретились, что-то внутри дрогнуло. Слишком близко, слишком тепло, слишком неправильно. В голове крутились сотни мыслей, они сменяли друг друга так быстро, что он не успевал ухватить хоть одну, но интуиция, ощущения, тело говорили одно: больше не отступай. Он выпрямился, шагнул в сторону, обходя стол, не отрывая взгляда от Хонджуна. Тот медленно развернулся, и теперь они стояли в каких-то жалких сантиметрах друг от друга. Сонхва опустил глаза, тяжело выдохнул, а потом медленно, но уверенно произнёс: — Я ненавижу, что люблю тебя. — Где-то я это уже…       Хонджун не успел договорить. Губы Сонхва накрыли его быстрее, чем он мог подумать. И они снова в этой ситуации, когда один пьян и зол, а второй просто хочет поговорить. И они снова целуются слишком жадно для пары и слишком страстно для простых «друзей».       Поцелуй был жадным, тяжёлым, наполненным всем, что он не мог выразить словами. Никакой осторожности, никакого сомнения — только желание, только отчаяние, только злость и привязанность, что слились воедино. Сонхва прижался ближе, его пальцы зарылись в волосы Хонджуна, сжали пряди, заставляя его подчиниться и запрокинуть голову назад.       Хонджун не отстранился. Он втянул резкий воздух сквозь нос, но почти сразу ответил, углубляя поцелуй, позволяя Хва забрать воздух из его лёгких, позволяя себя взять, сжать, впиться в кожу так, будто он принадлежит ему. Он держался за Сонхва, сжимая его рубашку в кулаках, пытаясь удержаться, но вскоре это стало бесполезным. Пак буквально впечатывал его в стол своим телом, заставляя Хонджуна резко запрыгнуть на него и уравновесить разницу в росте. Руки Кима опустились на талию, дрожащие пальцы легли на спину, сминая ткань, прижимая его ближе, до невозможности близко.       Сонхва застонал: низко, требовательно, когда Хонджун попытался вырваться, но не позволил. Его ладони соскользнули с волос, мягко сомкнулись на горле, чувствуя, как под кожей напряжённо дернулся кадык. Он провёл пальцами по шее, сжимая её чуть сильнее, наслаждаясь этим ощущением и глухими стонами старшего, а затем резко оторвался от него, чтобы спуститься ниже.       Губы скользнули по линии челюсти, оставляя за собой влажный след, затем опустились к шее, осыпая её быстрыми, порывистыми поцелуями, которые тут же сменялись лёгкими покусываниями. Рука Сонхва прошлась по всему телу Хонджуна, медленно очерчивая мышцы груди, тонкую талию и круглые бедра, пока не остановилась на его джинсах, мягко накрывая напряженный член парня. Хон дёрнулся, его дыхание стало прерывистым, руки судорожно сжались, будто пытаясь его остановить, но тело его предало — спина чуть прогнулась, губы приоткрылись, голова бессознательно наклонилась в сторону, позволяя ему продолжать. — Чёрт… — слабый выдох сопровождался глухим стоном, когда губы Сонхва нашли особенно чувствительную точку, оставляя на ней тёплую, влажную дорожку. Бёдра автоматически подались вперед, когда Пак начал двигать ладонью по всей длине через плотную джинсу, вызывая очередной, но уже более громкий и протяжный стон.       Сонхва лишь усмехнулся, почувствовав, как напряглось его тело, как пальцы бессознательно сжались в его боках, словно Хонджун пытался удержаться, но не мог. Ему нравилось это. Нравилось видеть его таким, слышать его дыхание, ощущать, как его тело реагирует, даже если он пытается сохранять контроль. Руки скользнули вверх, захватили ткань его рубашки и потянули вверх, но не сорвали — просто прижали его крепче, сильнее, впечатывая в себя.       Хонджун перехватил лицо Сонхва одной рукой, заставляя оторваться его от своей шеи и взглянуть ему в глаза: — Ты ненавидишь меня, да? — прошептал он, скользнув пальцами по линии его подбородка, наклоняясь ближе. — Больше, чем кого либо, — Сонхва прерывисто вдохнул, прежде чем вновь закрыть его губы своими, еще более жадно, еще более требовательно, как будто этим поцелуем он мог стереть всё, что было сказано.       Руки вновь опустились ниже, пальцы начали аккуратно, но довольно быстро и автоматически расстегивать пуговицы на черной рубашке. Он вновь начал спускаться ниже, оставляя алые пятна на всем теле Хонджуна: шея, ключицы, грудь, живот. Ким стонал от каждого прикосновения и горячего дыхания младшего. Каждый укус сопровождался мягким поцелуем и влажной отметиной. Сонхва словно помечал свою территорию, заявляя больше самому себе, что это — его.       Когда Хва дошёл до кожаного ремешка, его пальцы двигались уверенно, без тени сомнения, будто он знал, что делает, знал, что хочет. Движение было отточенным, быстрым, и молния уже поддалась, но прежде чем он успел потянуть её вниз, прежде чем ткань оказалась на полу, тёплая ладонь сжала его запястье, останавливая. — Стой, — голос Хонджуна прозвучал низко, чуть хрипло, но твёрдо.       Сонхва замер, его грудь тяжело вздымалась от сбитого дыхания, мысли ещё были пропитаны туманом желания, а тело горело от каждой секунды этого приближённого контакта. Он прищурился, не сразу соображая, почему тот его остановил, почему в самый последний момент решил притормозить, но когда посмотреть в его глаза, в нём вспыхнуло что-то между раздражением и непониманием. — Разве не этого ты хотел? — вопрос прозвучал медленно, почти насмешливо, но в нём проскользнуло что-то горькое, почти болезненное. — Воспользоваться мной, а потом выбросить, как очередную игрушку. Почему сейчас останавливаешь?       Хонджун шумно выдохнул, провёл языком по влажным губам, на которых еще оставался терпкий вкус виски, смешанный с горечью младшего, но взгляда не отвёл: — Потому что не этого я хотел.       В воздухе повисло напряжение, тяжёлое, почти осязаемое, и в миг всё изменилось. Адреналин, жара, стремительность момента — всё отступило, оставляя после себя тяжесть, которая не давала двигаться дальше. Они оба стояли, не в силах перевести дыхание, сердца стучали в одном ритме, в такт этой непроизнесённой буре, что бушевала между ними.       Хва дёрнулся первым. В его глазах вспыхнуло что-то обиженное, замешкавшееся между злостью и усталостью, а затем он быстро отступил назад, замотав головой, зарывая лицо в ладони и громко выдыхая. — Чёрт…       Хонджун сглотнул, наблюдая за ним, прежде чем осторожно положил руку ему на плечо, сжимая его мягко, но уверенно, будто боялся, что тот сорвётся, но не собирался позволять этому случиться. — Давай мы сейчас пойдем спать, а утром поговорим и решим, что делать дальше, — его голос звучал ровно, но в нём сквозила тёплая уверенность, что Сонхва ещё здесь, что он не уйдет, потому что не хочет уходить. — Ты для меня не очередная игрушка, Сонхва. Иначе я бы давно заполучил, что хотел, и пропал. Просто… я не умею нормально. Но я стараюсь. — Заткнись, а? — голос Сонхва был сдавленным, слегка хриплым, но в нём больше не было ни злости, ни насмешки, ни упрёка. Только глухая усталость, пропитанная алкоголем, тяжёлыми мыслями и этим бесконечным чувством пустоты, которое он пытался заглушить весь вечер. — Не до этих диалогов сейчас. Давай просто пойдём спать.       Хонджун не ответил, только кивнул. Он видел, как тот еле стоит на ногах, как его движения стали чуть расфокусированными, а взгляд блуждал, не задерживаясь на одной точке слишком долго. Он слишком пьян, чтобы продолжать разговор. — Только я буду спать с тобой в кровати, — добавил он, и в голосе мелькнуло что-то слишком тихое, слишком искренне, почти просящее.       Хонджун снова кивнул, мягко взял его за запястье, направляя в сторону спальни. Сонхва пошатнулся, но не отстранился: ничего не сказав, пошел за ним. Шаги были слегка неровными, дыхание тяжёлым, но в этом всём было что-то странно естественное. Когда они зашли в спальню, первое, что Хва почувствовал — это запах: тёплый, родной, до боли знакомый. Здесь всё было слишком привычно: тёмное постельное белье, мягкий свет ночника, чуть сбитые подушки, которые Хонджун всегда мял, когда не мог уснуть. Но всё же в этом всём было что-то непривычное. Что-то, что он не мог объяснить, но чувствовал каждой клеткой кожи.       Сонхва попытался расстегнуть рубашку, но пальцы запутались в пуговицах, и он раздражённо выдохнул, прежде чем просто стянул её через голову, небрежно бросая на пол. Брюки последовали следом. Хон молча наблюдал за этим, сам быстро избавляясь от одежды, но не отводя взгляда.       Младший чуть покачнулся, пока пытался удержать равновесие, но безуспешно свалился на мягкую кровать. Он замер, ощущая, как матрас мягко прогибается под его весом, как простыни прохладно касаются его разгорячённой кожи. На секунду его накрыло ощущение нереальности происходящего — как будто он не здесь, как будто всё это сон, смазанный алкоголем, не имеющей ничего общего с реальностью.       Затем кровать прогнулась сильнее — Хонджун лёг рядом.       Несколько секунд царила слишком оглушающая тишина, нарушаемая только все ещё сбитым дыханием обоих. Хонджун, словно специально, старался дышать тише и медленее. Сонхва лежал на спине, уставившись пустым взглядом в потолок, чувствуя, как голова чуть кружится, как мысли скачут от одной к другой, не давая ни одной зацепиться. От этого ощущения близости было и неуютно, и чертовски правильно. — Ты умеешь спать с кем-то рядом? — вдруг спросил Пак, сам не зная, зачем ему это нужно. — Не знаю. Давно не пробовал. — Отлично, просто прекрасно. — А ты? — С Ёсаном пару раз засыпали под какой-нибудь слишком скучный фильм. Но он всё равно умудрялся растянуться на всю кровать, так что это не считается.       Хонджун коротко хмыкнул, но ничего не сказал, лишь чуть сильнее сжал гол подушки, словно эти слова в нём что-то затронули. Сонхва медленно повернулся на бок, теперь оказываясь лицом к лицу с ним. Ким смотрел прямо на него: взгляд был расслабленным, спокойным, но в них читалось что-то, что Сонхва не мог расшифровать. — Хён. — Хм? — Завтра ты не сбежишь?       Хонджун не отвёл взгляда. Он видел, как у младшего дёрнулся кадык, как его пальцы с силой сжались в одеяле, как он ждал, почт затаив дыхание. И затем, медленно, уверенно, произнёс: — Нет.       Сонхва кивнул, и в этом движении было что-то освобождающее, словно этот ответ позволил ему отпустить всё, что он держал внутри все эти дни. Он подался вперёд, позволяя своему лбу коснуться его, и на секунду оба замерли. Хонджун не отстранился, не дёрнулся. Его пальцы скользнули од одеялом: лёгкие, осторожные сомкнулись на талии Хва, притягивая его ближе. Сонхва позволил. Позволил этому теплу окутать его, позволил себе расслабиться, позволил телу настроиться на ритм дыхания человека, которого где-то в глубине души он хотел ненавидеть, но еще глубже понимал, что обречён только любить.       Впервые за долгое время он заснул без борьбы. Без истерики, без слёз, без разрывающих голову мыслей. Без того удушающего ощущения, что он тонет в собственной тревоге, без страха, который сжимал грудную клетку в моменты одиночества. Он просто лежал, дышал ровно, чувствуя, как тёплое дыхание Хонджуна касается его кожи, как ритм их сердцебиений постепенно замедляется, настраиваясь друг на друга. Впервые он разрешил себе расслабиться, раствориться в моменте, принять чужое тепло, которое не обжигало, не пугало, не причиняло боль. Оно по-настоящему согревало. Он позволил этому случиться. Разрешил себе забыть о тревоге, о злости, о том, что будет завтра.       Хонджун же не смог уснуть сразу. Он лежал рядом, смотрел на Сонхва, задерживая взгляд на каждом его движении, на малейшем вздрагивании ресниц, на том, как губы слегка разжались во сне, как грудь медленно поднималась и опускалась в ровном, убаюкивающем ритме. Он следил за его дыханием, вслушивался в его сердцебиение, ловя моменты, когда их ритмы совпадали, и почему-то от этого внутри становилось спокойнее. Его пальцы осторожно перебирали пряди волос, закручивали их, медленно скользили по коже у затылка, будто проверяя, действительно ли он здесь, действительно ли не исчезнет, не растворится в ночи, как это случалось раньше. Он не думал, не анализировал, просто ощущал. Слушал. Запоминал.       Он не знал, сколько прошло времени — час, два или всего несколько минут, — но в какой-то момент его веки стали тяжелее, тело расслабилось, и он наконец позволил себе закрыть глаза, утонуть в тишине, которая больше не пугала. Он уснул медленно, не спеша, но даже тогда не отпустил Сонхва. Ни на миллиметр.