чашка кофе на двоих

      Город, утопающий в сумерках, был словно пленник вечного перехода между светом и тенью. Небо, нежно окрашенное в багряные и пурпурные оттенки, постепенно тускнело, и последние лучи уходящего солнца ласкали улицы, расплываясь по бетонным стенам домов. Высокие здания, уже теряющие свою чёткость в растущем полумраке, будто становились частью самого горизонта, растворяясь в воздухе, который становился всё более холодным и влажным.       Ветер, чуть заметный, но постоянный, шевелил листву в парках, а глухие звуки шагов на мостовых звучали тихо, словно город сам притих, ожидая ночи. В окнах домов загорался свет, золотые огоньки росли, а уличные фонари, один за другим, включались, заливая улицы тёплым светом, будто напоминающим о том, что ночь не пугает, а лишь придаёт миру особую интимность.              Тусклый свет лампы еле освещал кабинет, в котором Хонджун сидел уже битые полчаса в раздумьях, зачем он вообще здесь. Но атмосфера, на удивление, ни капли не давила, наоборот, создавала иллюзию спокойствия, в котором хотелось задержаться немного дольше обычного. Его тело растворялось в мягком светло-зеленом кресле, пока он обнимал подушку, все больше вжимая ее в себя. Взгляд был направлен в пустоту, иногда изучая обстановку вокруг: высокий белоснежный шкаф с книгами по психологии, картина с пейзажем леса без рамки и большой белый стол с огромным монитором. — Хонджун, если вы так и продолжите молчать, мы ни к чему не придем, — в словах не было упрека, голос, скорее, был больше расстроенным.       Мисс Хван — женщина в возрасте с красивыми кудрявыми черными волосами и острыми чертами лица. С первого взгляда она показалась Хонджуну слишком властной: уверенная походка, прямая осанка, острый взгляд. Он крайне удивился, когда она предложила ему чай, как только он зашел в кабинет. Ким был в легкой растерянности, но от напитка отказываться не стал. В итоге, вышло так, что примерно минут семь она рассказывала ему про свой любимый зеленый чай, который она предлагает всем своим пациентам, чтобы максимально расслабиться.              Но Хонджун не такой. На Хонджуне это не работает. — Я не знаю, что вам сказать, — уже в пятнадцать лет Ким стал обладателем прекрасных «мертвых глаз», которые не передавали абсолютно никаких эмоций. Кто-то восторгался этим, пока не узнавал, как люди их получают, кто-то возникал, что у него слишком «злое выражение лица». — Хонджун, ваши родители отправили вас ко мне не просто так, мы же оба это понимаем. Расскажите, что вас беспокоит в данный момент? Еще пара минут молчания и взгляда в пустоту. Хонджун не знал ответа, потому что его уже ничего не беспокоило. Можно ли к 15-ти годам истратить все свои нервные клетки? Даже если теоретически этого было невозможно, эмпирически Хон был ярким примером, что в этой жизни возможно все. Он медленно наклонил голову и взглянул на врача: — Насколько глубокая должна быть рана, чтобы она привела к мгновенной смерти?       Мисс Хван шумно сглотнула. Хонджун был явно не первым ее пациентом с «суицидальными наклонностями», но явно первый, кто задает настолько прямые и откровенные вопросы. Женщина опустила взгляд, взглянув на полупустой лист. Обычно туда шли заметки из сессий для лучшей интерпретации ситуации, ведь иногда нельзя сходу все понять. Но в этот раз на листке красовались всего несколько слов: «Ким Хонджун, 15 лет». Чуть ниже она сделала первую пометку за весь сеанс о его проблемах с селфхармом и тяжело выдохнула. — Сколько раз ты пытался убить себя? — Три, — парень откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. Руки все еще сжимали мягкую подушку, иногда даже слишком сильно, словно он пытался ее разорвать. — Первый раз таблетками, меня нашли на полу в моей комнате без сознания. Почти месяц я пролежал в больнице на реабилитации. Второй раз лезвием, я начал терять сознание, но понял, что порезы недостаточно глубокие для нужной кровопотери, поэтому сам начал отрезвлять себя. — А третий? — Чистая случайность. У меня началась судорога в ноге, когда мы плавали в озере. Это заметили не сразу, поэтому к моменту, когда меня вытащили спасатели, я уже плавал на поверхности без сознания от того, что захлебнулся. Я думал, что наконец-то жизнь решила добить меня самостоятельно, но… увы, нет.       Женщина внимательно выслушала его, но говорить не торопилась, в надежде, что Хонджун решит рассказать что-то еще. То, что он вообще решил поделиться чем-то впервые с начала сессии уже говорило о многом и давало хоть какие-то надежды. — Неужели я настолько ни на что не способен, что даже убить себя не могу? — вопрос прозвучал слишком резко, словно нож рассек тишину помещения одним движением. — Нет, Хонджун. Ты думаешь не в том направлении. — Я не понимаю, о чем вы? — он повернулся к врачу и нахмурил брови, пытаясь переварить сказанное.       Хонджун всю свою жизнь слышал, что самоубийство – удел слабых. Самоубийство – удел тех, кто не может справиться с жизненными испытаниями. И он не мог. Он этого никогда не отрицал. Он был слаб и до ужаса разочарован, не надеясь уже никогда найти своего счастья. Но, что могло так сильно ударить по подростку, что уже в свои пятнадцать лет все, о чем он думал, это как не проснуться утром. — Ты способен на многое, Хонджун, — мисс Хван посмотрела на потерянного парня самым искренним и добрым взглядом, мягко улыбнувшись. — Принять решение убить себя дается не легко, поэтому всем своим пациентам с такими историями я говорю, что они ужасно сильные. — Какая сила? — Ким начал выходить из себя, словно пытается объяснить ребенку «сколько будет 2 плюс 2», а в ответ всегда получает ответ «пять». — О какой силе может идти речь, если я хочу просто сбежать от всего того, что преподнесла мне жизнь? О какой силе может идти речь, если я даже этого не могу сделать? — О той, что ты не хочешь этого делать.       Хонджуна словно током прошибло от ее слов. «Ты не хочешь этого делать» - звучит как бред, ведь иначе, зачем он тогда пытался. Но заставило задуматься. А правда ли он так хотел умереть?       Нет.       Никогда не хотел.       Он просто устал справляться. Устал надеяться, что однажды все будет хорошо. Устал верить в чудо, которого не существует. Он устал. И проще всего было убить себя, лишь бы не разбираться с этим. — Все суицидники начинают с банального: смотрят реакцию организма на таблетки, голодают, режут руки. Все они начинают с малого, неосознанно. А когда самоуничтожение доходит до привычки, они начинают приносить себе больше вреда, потому что это перестает помогать, — голос женщины был таким спокойным, пока она рассказывала об ужасах жизни, с которыми Хонджун сталкивался ежедневно. Но он был страдальцем, а она – его мнимым спасением. — Я видела, как люди изрезали себе ребра, тушили сигареты об кожу и голодали неделями. Скажи мне, почему ты начал себя уничтожать?       Парень резко взглянул на женщину, думая услышать слова осуждения, которые он ранее слышал от своих родителей. Но в ее глазах был лишь неподдельный интерес и желание помочь. В тот момент Киму показалось, что он впервые забрел в безопасное для своих мыслей и чувств место. В место, где его не станут осуждать за способы сбежать из реальности. В место, где его слова имеют вес. Но и растворяться в доверии он не хотел. — Вы передадите всю информацию родителям, да? — вопрос прозвучал так жалко, что Хон захотел провалиться сквозь землю, но страх, что все его слова дойдут до них пугал больше, чем собственное состояние. — Нет. Я не скажу им ни слова, Хонджун. Я обещаю. — Сначала это был способ заглушить моральную боль. Я был уверен, что, чем больше порезов я наношу, тем легче мне становится жить, — взгляд вновь устремился в пустоту, чтобы собрать все потерянные в черепной коробке мысли в одну единую. — И это работало. Но порезов становилось больше, они становились глубже и в какой-то момент перестали помогать. Сейчас – это дело привычки. Если я не изрежу себе руку, когда мне плохо – мне не станет лучше. — Знаешь, как это называется? — Как? — Аутоагрессия. Активность, нацеленная на причинение себе вреда в физической и психической сферах. С точки зрения психоанализа, это механизм психологической защиты. — Это лечится? — В наше время все лечится, Хонджун. Даже рак, — мисс Хван вновь широко улыбнулась, глядя на потерянного и слегка напуганного парня, который казалось рефлексировал на счет всего сказанного. — Вопрос лишь в том, хочешь ли ты лечиться?       Хонджун не ответил сразу. Он откинулся на спинку кресла, прикрыл глаза и слабо выдохнул. Он не считал себя нормальным, но клеймо «психически больного» играло слишком большую роль в современном мире. Люди все еще осторожно относятся к таким понятиям, как «депрессия», «тревожность», «биполярное расстройство» и прочие прелести психотерапии. Ровно как и его родители.       Почти все свое детство Хонджун прожил с бабушкой, питаясь обещаниями от родителей, что они совсем скоро вернутся и заберут его. Вот уже почти. Вот через пару месяцев… и так год за годом. В этом году у него намечался конец средней школы, и родители приехали на зимние каникулы, чтобы обсудить возможный его переезд к ним в столицу после выпускного. Он ждал этого момента с 4 лет, а сейчас чувствовал пустоту, но все равно согласился. Просто потому что ребенком он об этом мечтал, сейчас его привлекали только амбиции и возможности большого города. Может хоть там ему станет легче?       И буквально через пару дней после этого диалога его мама совершенно случайно заметила белые шрамы на его руке. Истерика, скандал, слезы, крики. Мама рыдала несколько часов, забившись в диван в углу кухни, пока отец ходил от одной стены к другой и орал на Хонджуна. — Ты – маленький ублюдок! Мы с матерью всю жизнь для тебя стараемся, и чем ты нам платишь? Так что же ты себя не убил? Давай, возьми лезвие, режь поперек, что ты как трус пару царапин оставил?       Хонджун не знал, что делать. Лицо обжигали горячие слезы, говорить смысла не было, поэтому он просто прижимался к стене настолько плотно, насколько ему позволял его позвоночник. Голова была прижата к коленям, чтобы отец не видел его жалкий вид. Дыхание сбивалось, пульс становился все более учащенным. Хонджун терял себя еще больше и искренне задавался вопросом, «почему он даже убить себя не мог?» — Я хочу, — лишь слегка приоткрыв глаза, его слова были тихим шепотом в огромной комнате, но достаточно отчетливы, чтобы их услышала мисс Хван. — Я рада это слышать, Хон.

***

       За окном снова шел дождь. Густые капли дробили стекло, оставляя прозрачные потеки, будто размазывая границы между настоящим и прошлым. В комнате было тепло и тихо. Лишь слабый треск фитиля ароматической свечи да редкие всхлипы капель, сбегающих по подоконнику, нарушали эту тишину. Тусклый свет лампы, стоящей на столе, создавал мягкие, живые тени, играя на стенах и мебели, придавая помещению почти сказочную глубину. Аромат свежезаваренного чая витал в воздухе, смешиваясь с легкими древесными нотами.       Хонджун медленно провел пальцами по краю чашки, не торопясь поднимать взгляд. Здесь, в кабинете мисс Хван, время всегда будто замирало. С его первого визита прошло уже много лет, и за это время почти ничего не изменилось. Те же полки, заставленные книгами, то же кресло с потертым подлокотником, в котором он сидел еще подростком. Разве что картина на стене теперь была другой. Лесной пейзаж уступил место его собственному творению — картине, которую он подарил мисс Хван после смерти родителей. Тогда он был пустым, потерянным, и она буквально вытащила его из бездны. — У меня часто спрашивают, откуда эта картина, — голос мисс Хван был спокойным, даже мягким, но с легкой улыбкой в интонации. — Коллеги, пациенты. Некоторые даже предполагали, что я каким-то образом добыла её на аукционе.       Хонджун наконец поднял взгляд. В его глазах мелькнуло удивление, но вскоре оно сменилось легким любопытством: — Почему? — Я не думала, что можно стать знаменитым, оставаясь анонимным, — она наклонила голову, наблюдая за его реакцией. — Ты видел, за сколько твои работы уходят с аукционов? — Конечно, видел, — губы Хонджуна сжались в тонкую полоску от смущения.       Ему никогда не было важно признание. Он просто рисовал. В какой-то момент картин в квартире стало так много, что пришлось что-то с ними решать. Он не планировал их изначально продавать, но один из партнеров компании сказал, что он многое теряет. Хонджуну удалось продать большую часть своей коллекции еще год-полтора назад; только те, что ему было не жалко. Он не придавал этому значения никогда, но искренне радовался, если подаренные им картины находили свое место в интерьере близких людей. У мисс Хван их было две — одна здесь, другая у нее дома. У Юнхо и Минги вообще сложилась целая мини-коллекция, занимающая все свободные стены их квартиры. — На самом деле, я очень тобой горжусь, Хон, — её голос звучал так же буднично и спокойно, как всегда.       Он ничего не ответил, только кивнул, едва заметно улыбнувшись. Опустился в знакомое кресло, откинулся на спинку и прикрыл глаза. Руки сами нашли большую подушку, которую он тут же прижал к себе, впиваясь пальцами в мягкий материал. — Ну рассказывай, — раздался её голос спустя мгновение. — Что тебя привело? — Да всё тоже самое, — с губ сорвалась легкая горькая усмешка, которая не несла в себе ни капли радости. На минуту Хонджун замолчал, открыв глаза и уставившись в знакомую до ужаса пустоту. Он медленно повернул голову и взглянул на мисс Хван. — Как люди позволяют себе чувствовать?       Мисс Хван слабо улыбнулась, не отрывая взгляда от парня напротив. Он выглядел до жути напряженным, каждая мышца его тела находилась в постоянном тонусе, будто при интенсивной тренировке. Но взгляд выдавал все тайны мироздания и его настоящую усталость. Мисс Хван видела его не сильным холодным парнем, которым он стал, а маленьким беззащитным подростком, которым он к ней пришел шесть лет назад. И она знала, что за всей этой глыбой льда и выстроенными стенами все еще стоит маленький беззащитный мальчик, которого он так тщательно скрывает. Тот самый мальчик, который однажды сел напротив неё, глядя в пол, и сказал: «Я не хочу жить». — Расскажи в чем дело, а я пока найду одну из записей нашей встречи, когда мы уже обсуждали это, хорошо? — Хорошо, — Ким выдохнул и вновь закрыл глаза, собирая комки мыслей в цельные предложения. — Вы же помните мой неудачный роман в 17 лет? — Как такое забыть-то. — С того момента мне казалось, что я никогда не смогу влюбиться вновь по-настоящему. — А как же Мия? — имя прозвучало остро, будто лезвие, неожиданно вспоровшее старый шрам. Что-то внутри сжалось, оставляя после себя неприятную тошноту. Мисс Хван заметила, как его брови нахмурились, а уголки губ дрогнули в кривой усмешке. — Я не любил ее, и вряд ли смог бы, — выдохнул он, словно избавляясь от тяжести. — Мне просто казалось, что я обязан построить счастливую семью для бабушки. Но Мия чувствовала, что мне все равно на ее присутствие в моей жизни. Она понимала гораздо больше, чем мне казалось, — Хон взглянул на женщину, на что получил лишь слабый кивок. Она никогда его не перебивала, даже если он останавливался на полуслове и это казалось ему странно непривычным. — Но все же я всегда знал, что никогда не смогу полюбить девушку. Не для меня это. — Раз ты об этом заговорил… значит ты встретил какого-то парня? Надеюсь хотя бы в этот раз без перспективы уголовки? — те отношения нанесли Хонджуну сильную травму, но сейчас слова психотерапевта вызывали лишь слабый смех у обоих. — Без уголовки, не переживайте. На самом деле, он прекрасный и светлый человек. Он как луч солнца в моей серой жизни, но я в его скорее, как торнадо. Я даже могу практически стопроцентно быть уверенным, что это взаимно, но… — Хон вновь взглянул на мисс Хван, словно пытаясь найти ответ в ее глазах, словно она знает, что происходит и сейчас за час решит все его душевные терзания. Он всегда на это надеялся, но знал, что так не бывает. — Но я боюсь любить его.       Плечи парня резко опустились, и он снова прильнул спиной к креслу, закрывая лицо руками, то ли от стыда, то ли от беспомощности. Женщина аккуратно убрала прядь волос за ухо и опустила взгляд в листы, которые держала в руках: записи всех их встреч, с начала терапии, когда Хонджуну было пятнадцать, и до последней их встречи, когда он переживал смерть родителей. — Помнишь, что я говорила тебе, когда ты спросил, почему ты не смог заплакать на похоронах? — Что любые чувства нужно уметь проживать. — Почему ты не хочешь проживать любовь? Это ведь прекрасное теплое чувство, которое многих побуждает к большим жестам и свершениям. — Мне страшно вновь привязаться к кому-то, а потом считать дни, когда он решит уйти. Я боюсь, что настоящий я ему не понравится. — Ты хоть раз рассматривал перспективу того, что он останется?       Хонджун глубоко вздохнул, но не ответил. Только крепче сжал пальцы на ткани подушки. Мисс Хван посмотрела на него долгим, проницательным взглядом. В её глазах не было ни осуждения, ни удивления — только тихая, многолетняя мудрость и желание помочь, которыми она щедро делилась с ним вот уже шесть лет. — Ты боишься, что тебя бросят? — мягко уточнила она.       Хонджун шумно выдохнул, словно его поймали на самой постыдной слабости. Он убрал руки от лица, но взгляд не поднял — смотрел в мягкие ковер под ногами, изучая каждую ворсинку. — Конечно, боюсь, — голос его был сдавленным, но уверенным. — Мне даже кажется, что это неизбежно. Все всегда уходят. — Хонджун, ты потерял слишком многое слишком рано, и никто не мог этого изменить. Но знаешь, что еще? Ты до сих пор здесь. В нашу первую встречу ты рассказывал мне про все свои попытки суицида, ты сделал еще несколько во время терапии. Но ты все еще здесь: учишься, работаешь, живешь. Ты создаешь, и твои картины и одежда находят людей, которым они нужны.       Она сделала короткую паузу, давая ему время переварить её слова и понять, что она хочет донести до него, чтобы все эти громкие слова не были сказаны в пустоту. Хонджун сидел, слегка подавшись вперед, сжимая пальцы на подушке, словно пытаясь удержаться за что-то осязаемое. Эти слова не были новыми — мисс Хван уже говорила их раньше, в разных вариациях. Но от этого они не теряли смысла. Каждый раз они звучали так, будто пробирались сквозь слои его сомнений, застревая внутри, даже если он не хотел этого признавать. — Юнхо и Минги остались, — продолжила она. — Даже после того, как ты всеми силами пытался их оттолкнуть.       Хонджун тихо фыркнул: — Они просто слишком упрямые. — Возможно. Но тебе не кажется, что в какой-то момент это уже не упрямство, а любовь? — Не знаю, — он сжал губы, словно не хотел этого признавать. — Знаешь. Просто не хочешь в это верить.       Хонджун резко поднял голову и встретился с ней взглядом. В его глазах блеснуло что-то острое, почти болезненное — страх, сомнение, недоверие: — А если он разлюбит меня? — спросил он, и в его голосе прозвучало что-то почти детское — отчаянный страх, зажатый между недоверием и надеждой. — Если я стану для него обузой? — Тогда ты переживешь это, как пережил все остальное.       Ответ был простым, но от него внутри стало холодно. Хонджун сглотнул, отводя взгляд. Часть его ненавидела этот ответ — ненавидела за правду, за жесткость, за то, что в нем не было места утешению. Но вторая часть... понимала, что иначе быть не могло. — У вас удивительный талант — заставлять меня чувствовать себя дерьмом, — слабо усмехнулся Ким. — Я не хочу, чтобы ты чувствовал себя плохо. Я хочу, чтобы ты понял: боль — не повод избегать любви. — Я не избегаю. — Тогда почему ты здесь, Хон?       Тишина повисла между ними, только тикали часы где-то за спиной, создавая размеренный спокойный ритм, который отдавался в голове гулким ударом по черепной коробке. Он ощущал этот вопрос, будто гвоздь, забитый прямо в его грудную клетку. Он знал, почему пришел. Но сказать это вслух... — Потому что я не знаю, что делать, — наконец признался он. Голос сорвался, но он не стал этого скрывать. — Я не знаю, как быть с этим чувством. Оно меня пугает. — Что именно пугает? — Все. Как оно меняет меня. Как делает меня слабым. Как заставляет хотеть… — он запнулся, скривившись, будто ему было неловко. — Хотеть быть лучше ради него. — Разве это плохо?       Хонджун не ответил сразу. Он снова сжал подушку в руках, разглядывая ткань, словно там были написаны все ответы: — А если я не смогу стать лучше? — Ты уже становишься. Ты просто боишься это признать. — мисс Хван наклонилась вперед, немного смягчая голос.       Хонджун вновь взглянул на женщину, которая каким-то магическим образом находила все ответы на его вопросы. Даже, если она не могла их принести ему их все на блюдечке с голубой каемочкой, она мягко направляла его в нужную сторону. Он сделал глубокий вдох прежде, чем заговорить снова: — И что мне теперь делать? — А ты сам как думаешь?       Хонджун фыркнул, сжав нос: — Ненавижу, когда вы так говорите. — Это значит, что ты знаешь ответ.       Хонджун прикрыл глаза, позволив этим словам проникнуть в него глубже. Он знал. Он знал, что уже сделал выбор, еще когда впервые позволил себе смеяться с Сонхва. Когда нервно перебирал телефон в руках, обдумывая, стоит ли писать ему первым. Когда чувствовал, как внутри него разрастается теплый комок чего-то, что больше не хотелось подавлять.       Просто признать это было страшно.              Но ведь он пережил все. Пережил худшее. И если Сонхва остался рядом даже тогда, когда Хонджун делал все, чтобы его оттолкнуть... Может, пришло время попробовать по-другому? — Попробовать? — произнес он, как будто проверяя, как это слово звучит на вкус. — Попробовать, — кивнула мисс Хван. — Позволить себе чувствовать. Ты ничего не теряешь. Не попробуешь — он уйдет. Попробуешь — возможно останется, возможно уйдет, но ты хотя бы дашь себе шанс быть счастливым. Игра стоит свеч.       Долгая пауза. Затем — тихий, почти неуловимый голос: — Это так сложно. — Все хорошее сложно, Хон. Но ведь оно того стоит, правда?       Тишина в кабинете стала осязаемой, тяжелой, будто густой туман, который заполнил собой каждую щель. Хонджун провел языком по сухим губам, осознавая, что сказал это вслух. Признал. И пусть голос его дрогнул, а пальцы впились в подушку, как в последнюю опору, но слова уже были произнесены. — Правда, — повторил он, глядя на мисс Хван, как будто ожидая от нее подтверждения, разрешения поверить в то, что любовь действительно могла быть не угрозой, а чем-то, что способно удержать его на плаву. — Тогда почему мне все еще страшно? — голос Хонджуна был полон растерянности, но в нем уже не было прежнего отчаяния. — Потому что ты живой, — мягко сказала она. — Звучит не так уж обнадеживающе. — А ты хотел бы не чувствовать ничего?       Хонджун замолчал. Ему не нужно было отвечать. Он уже пробовал это. Отгораживаться, притворяться, что ничего не волнует, уходить в работу, в творчество, в бесконечную суету. Только вот пустота, которую он пытался построить внутри себя, никогда не была абсолютной. Сонхва ее разорвал. — Ты боишься не любви, Хон, — продолжила мисс Хван. — Ты боишься, что не заслуживаешь ее.       Хонджун сжал челюсти, чувствуя, как по коже пробегает раздражающий холодок. — Может, так и есть, — буркнул он, но даже сам себе не поверил. — Это решать не тебе.       Он вздохнул, уткнувшись лбом в руку. Черт, как же это было сложно. Каждый раз, когда он приходил к мисс Хван, он знал, что она не даст ему жалости. Только правду, которая бьет сильнее, чем любая боль. — Спасибо вам. — Пожалуйста, Хон, — мисс Хван в последний раз взглянула на Хонджуна, одарив его мягкой улыбкой. Он больше не напрягался так сильно, тело словно обмякло, а в глазах загорелись искры надежды. — Если что – звони, я всегда рядом.

***

— Как себя чувствуешь? Лучше? — Да, намного лучше, спасибо.       С момента последнего разговора Сонхва с Хонджуном прошло уже пять дней. Как и следовало ожидать, Сонхва свалился с высокой температурой. Ёсан, видя, как его друг едва держится на ногах, не раздумывая оставил его у себя в гостевой спальне. Так было спокойнее и ему, и Юнхо: меньше шансов, что этот ходячий источник проблем сляжет где-то в одиночестве и угробит себя окончательно.       Но это не значило, что Пак перестал думать о произошедшем. Время от времени Ёсан слышал его приглушенные всхлипы по ночам. Болезнь сделала его уязвимым, эмоции пробивались наружу даже тогда, когда он не хотел о них думать.       А Хонджун молчал.       Он не писал, не звонил, никак не давал о себе знать. Ёсан не знал, что с этим делать, потому что Сонхва ни разу не поделился деталями их разговора. Только отмахивался, повторяя, что всё в порядке. Поэтому Кан просто был рядом — сидел молча, если тот не хотел говорить, или осторожно обнимал, рискуя заболеть, если Сонхва позволял.       Юнхо приехал на пятый день — проверить, как тот себя чувствует, и просто поговорить. Раньше выбраться не мог: работа съедала всё время, а в кофейне начался хаос. Никто из них с Хонджуном там не появлялся, а остальные сотрудники явно не справлялись. У Чона уже начали сдавать нервы: он мысленно раз за разом писал заявление на увольнение, но каждый раз понимал, что слишком привязан к этому месту, чтобы просто уйти. — Юнхо, — голос Сонхва звучал глухо, простуда всё ещё держала его в своих руках. — Ты не писал Хонджуну? — Нет, да и он сам тоже молчит, — Чон устало выдохнул, опускаясь в кресло напротив. Он попытался улыбнуться, но вышло криво. — Думаете, сбежал? — Ёсан, словно заботливый хозяин дома, поставил перед ними деревянный поднос с чашками чая. Сам устроился рядом с Сонхва на диване, пока Юнхо сидел напротив, образуя замкнутый треугольник. — Не, не сбежал, — Чон помотал головой, подхватывая ладонями теплую чашку. — У меня друг живёт в соседнем доме. Я с ним списывался, чтобы убедиться, что этот чёрт вообще жив. Сказал, что видит его по ночам на площадке перед домом: сидит на скамейке, курит, что-то пишет в блокноте.       Сонхва выдохнул, опуская взгляд. Он не знал, что чувствует. Слишком много всего разом, чтобы выделить что-то одно. Он сам сказал Хонджуну сначала разобраться в себе. И всё же ему хотелось узнать, что тот пишет. Что у него в голове. Он переживал. Возможно, даже больше, чем за самого себя. В комнате повисла тишина — вязкая, задумчивая. Казалось, что каждый из них думал об одном и том же. — Юнхо, — вдруг подал голос Ёсан, переведя взгляд на друга. — Это, наверное, не моё дело, но всё же... «Yuan Fen» принадлежит Хонджуну?       Юнхо сжал губы. Он знал, что этот вопрос когда-нибудь прозвучит. И знал, что, скорее всего, придётся на него отвечать. Но насколько он может быть честен? Он медленно опустил чашку, сцепив пальцы в замок. Несколько долгих секунд смотрел в пустоту, обдумывая ответ, прежде чем выдохнул: — Да.       Резко. Слишком резко. Сонхва и Ёсан переглянулись. — Ты это имел в виду, когда сказал, что Хонджун — миллионер? — спросил Сонхва, сам удивляясь тому, что вспомнил их разговор. Тогда он ещё пытался понять, как Хон может так легко тратить деньги. — Да, — Чон кивнул, устало потирая лицо. — Больше я вам ничего не скажу. Не потому что не хочу, а потому что это не моя история. — А от Хонджуна хрен чего дождёшься, — фыркнул Ёсан, закатив глаза, и откинулся на спинку дивана.       Сонхва сильнее вжался руками в горячую керамическую чашку, его пальцы дрожали, будто пытаясь сломать её, но на самом деле он искал мнимую опору для своих смятённых мыслей. Он несколько раз потянулся к чашке, а потом опустил взгляд, наблюдая за мелькающими отражениями огня свечи на гладкой поверхности стола. Его лицо было натянуто, а глаза блестели от неуверенности и боли, которую он так старался скрыть. — Юнхо, можно у тебя спросить? — тихо произнёс Сонхва, поворачиваясь к своему другу. Он поднял взгляд, полный тревоги, и слегка нахмурил брови. Между словами его голос едва заметно дрожал. — Какие отношения у Хонджуна были раньше? Они у него ведь…явно были? — Были, правда оба раза не самые удачные, — Юнхо вскинул брови и откинулся на спинку кресла, устраиваясь поудобнее. Он взглянул на Сонхва с пониманием и лёгкой грустью, обдумывая свои следующие слова. — Последние отношения у него закончились где-то полтора года назад, что удивительно, они были у него с девушкой. — Девушкой? Он типа… би? — спросил Ёсан, пытаясь осмыслить услышанное. Между его словами слышались нотки недоверия и лёгкого осмеяния.       Юнхо встряхнул головой, легкая улыбка мелькнула на его лице, но взгляд оставался серьёзным: — Нет, он еще подростком понял, что с девушками у него не ладится. Просто бабушка его хотела всегда увидеть внука с женой, семьей и прочее. Девушка его любила, но понимала, что он к ней не чувствует абсолютно ничего. — И оставалась с ним? — Оставалась. Для них обоих это было выгодно: для его бабушки это был вид стабильных здоровых отношений, для нее – вариант выжить в столице. Что-то вроде отношений по расчету. Ну и для обоих это был секс, скрывать не буду.       Ёсан откинул голову назад и рассмеялся, но смех его был полон горечи и иронии. Он на мгновение закрыл глаза, представляя себе эту картину: отношения, лишённые настоящей страсти, где всё было продиктовано необходимостью, а не чувствами. — Отчаянная мадам, — протянул он, слабо улыбаясь, — а вторые? — Вторые, точнее первые, были ужасными. Правда я сам еще тогда с ним знаком не был, мне Минги рассказывал, ну и сам Хон потом поделился. В семнадцать лет прямо перед выпускными экзаменами он познакомился с компанией, и… по уши влюбился в одного наркомана. — Хонджун? В наркомана? — переспросил Сонхва, чтобы уточнить, что ему не послышалось. Слова звучали, как антонимы, которые никогда не должны были пересекаться. — Угу. Парень сам по себе был довольно приятный, Минги был знаком с ним лично, но с жуткой зависимостью. Катал Хонджуна на эмоциональных качелях, накидывался до отключки, поднимал на него руку, доводил до срывов… короче, интересная была история. Родители тоже тогда на него сильно давили из-за происходящего. Отец не хотел принимать, что сын – гей, а мать молча вздыхала каждый раз, когда Хон возвращался пьяный под утро. — А сам он?.. — Сам он не принимал. Курение, алкоголь, кофеин – любые виды зависимости, но не наркотики. — И чем в итоге закончилось? — спросил Ёсан, явно заинтересовавшись историей. — Парня того приняли менты с грузом, посадили по статье на семь лет, потому что он занимался хранением и сбытом в крупном размере, ну и все, закончилась история любви. Правда Хон еще долго отходил насколько я знаю.       После этих слов в комнате воцарилась тяжёлая тишина. Сонхва сидел, словно в оцепенении, его взгляд блуждал по комнате. Он пытался собрать воедино все кусочки рассказанной истории, расставляя события на невидимом таймлайне, но получилось так, будто каждое новое воспоминание только добавляло ему боли. Юнхо время от времени смотрел на них, а потом переводил взгляд на экран, пара сообщений от Минги с просьбами купить ему на обратном пути мармеладок, и совершенно ни одного от Хона, диалог с которым успел уже опуститься в самый низ списка чатов. — Сонхва, ты правда веришь, что у вас все получится? — Юнхо нарушил тишину спустя минут пятнадцать, подняв взгляд на младшего. — Я не хочу давать ложных надежд ни тебе, ни самому себе, — голос был тихим и практически неуверенным ни в одном сказанном слове. — Но мне хочется верить в то, что все будет хорошо. — Это нормально, — спустя мгновение отозвался Юнхо, вертя в пальцах свою чашку. — Даже когда всё летит к чертям, мы цепляемся за возможность, что будет иначе.       Сонхва лишь коротко кивнул, его пальцы нервно подрагивали, перебирая ручку чашки, хотя сам он уже давно не пил. Ёсан, наблюдавший за ним со стороны, тяжело вздохнул, подаваясь вперёд и опираясь локтями о колени. — Если ты уверен, что хочешь этого, — он сделал паузу, пристально вглядываясь в уставшее лицо младшего, — то, наверное, стоит хотя бы попытаться. — В этом и проблема, — Сонхва вымученно улыбнулся, не глядя на них. — Я хочу. Но я не знаю, хочет ли он.       Ответа не последовало. Юнхо отвёл взгляд, уставившись на светлую поверхность стола, а Ёсан склонил голову на бок, будто собираясь что-то сказать, но передумал. — Он боится, — наконец, Юнхо нарушил молчание. — Не того, что может не справиться, а того, что не справится снова.       Сонхва сжал губы, снова проводя взглядом по комнате. Он и сам это понимал. Он видел, что Хонджун отталкивает его не потому, что не чувствует ничего, а потому, что чувствует слишком много. И эти чувства его пугают. — Я не буду заставлять его, — голос прозвучал глухо, будто сказанные слова потерялись в тишине комнаты. — Но я буду рядом. Если он захочет попытаться, если решит, что готов…       Он осёкся.       Он хотел сказать, что будет ждать. Что готов держаться за этот шанс, даже если он призрачно мал. Но слова застряли в горле, потому что внезапно стало страшно: а что, если этого никогда не случится?       Ёсан тихо вздохнул, Юнхо промолчал, но, кажется, понял, о чём Сонхва так и не сказал. — Ты слишком добрый, — чуть слышно пробормотал он.       Сонхва слабо улыбнулся, но улыбка вышла выцветшей. Он был не добрым. Он просто не умел отпускать. За окном уже давно стемнело. Тусклый свет лампы резал полумрак комнаты, а часы на стене неумолимо отмеряли секунды. — Спасибо, что приехал, — тихо сказал он, стараясь не встречаться взглядом с Юнхо. — И спасибо, что выслушали. — Держись, — сказал Ёсан, но в его голосе было меньше привычной лёгкости, чем обычно.       Сонхва молча кивнул, перед тем как выдохнуть: — Я… пойду подышу воздухом. Минут на десять.       Ёсан взглянул на него, потом перевёл взгляд на Юнхо, но ничего не сказал — только едва заметно кивнул.              Дверь за спиной закрылась мягко, не издавая ни звука.       На улице было холодно, но этот холод не пробирал до костей, а скорее освежал, выталкивая из оцепенения. Сонхва глубже вдохнул, пока прохладный воздух не наполнил лёгкие, а потом медленно выдохнул, наблюдая, как пар растворяется в темноте. Звёзды едва мерцали на чёрном небе, скрытые за мутной пеленой ночного города. Лёгкий ветер шевелил волосы, доносил отголоски далёких разговоров и звуки машин, но в этом дворе было почти тихо.       Сонхва закрыл глаза.       Мысли путались. Он пытался разобраться, что чувствует, но всё казалось смазанным. Усталость въелась в каждую клетку, сжимая грудь, а внутри было пусто. Даже обида притупилась, оставляя после себя только глухое, непонятное ощущение.       Тихий вибросигнал прорезал тишину.       Сонхва вздрогнул, машинально сунул руку в карман и достал телефон. На экране всплыло новое сообщение. «Можем поговорить?»