Воришка снов

Джаст просыпается. Пробуждение не щадит, не накатывает нежными волнами. Пробуждение ощущается как ведро ледяной воды на голову, но вместо жалящего холода Джаст чувствует дикий, ненормальный жар где-то из груди. Жар распространяется вниз по телу, растекается раскаленным металлом по возбужденным нервам и переходит к конечностям. Руки тяжелеют, ноги сводит тупой судорогой. Жар бьет в голову, как удар булавой о затылок, и Джаста корежит. Гнет, скручивает, ломает. Он тяжело дышит, словно загнанный зверь, сердце в груди мечется, барабанит о ребра, — вот-вот пробьет, он уже чувствует первую и вовсе не метафорическую трещину — внутри все орет сигналом SOS, кровь в ушах отбивает призыв о помощи на азбуке Морзе, руки вспотели и соскальзывают с предплечий. Внутри — паника, нейроны броуновским движением бегают, друг о друга бьются. Включается базовый инстинкт самосохранения: «бей или беги», и Джаст в таких ситуациях всегда предпочитает куда более на его взгляд благоразумный побег, но… Но тело не слушается. Джаст пытается встать — ничего, пытается вскочить — ноль ответа. Мышцы, будто атрофированные, не повинуются и откровенно не собираются, а ему с каждой секундой все страшнее. Он задней мыслью понимает, что на очень тонкой грани от панической атаки: дышится через раз, все тело не просто бьет, а вполне себе херачит крупная дрожь, холодный пот стекает по шее и спине, на глазах влага. Неприятная такая, липкая влага, мутным стеклом перед сетчаткой. Джаста рвет на две части между хаотичными попытками в здравый анализ и неконтролируемой паникой-истерикой, и, как оно обычно и случается, паника постепенно побеждает. Ему кажется, будто он умирает, хоть и понимает, что мысль эта невероятно глупая, нелогичная, отделаться от нее он не может. Агония сковывает тело метафорическими, но очень болючими цепями, а он, черт возьми, даже крикнуть не может — из горла вырываются только глухие хрипы и страх вытесняет все до единого чувства. А потом загорается свет. — Ты в порядке, Джуст? — вопрос повисает в воздухе тяжелой паузой и странно-нежным голосом. Джаст на мгновение задумывается, что хозяину голоса он не подходит. Слишком какой-то мягкий и теплый — снег вещь ведь холодная, неправильно это. Он отвлекается и из-за этого поздновато понимает, что его отпустило. Жар отхлынул, медленно покидая тело, а мышцы вновь стали слушаться. Джаст тупо раскрыл глаза в удивлении и уставился на приятеля так, будто увидел, по меньшей мере, самого апостола Петра. Из желаний было накинуться на спасителя с объятиями и наорать на него, обвинив в колдовстве. Справедливости ради, он смог только медленно подняться с постели и принять сидячее положение. — Я… Я да, в порядке, да, — ответил Джаст, прозвучав странно и, судя по скривившемуся лицу Алфедова, крайне неубедительно. — Спалось плохо. Снится всякое… нехорошее. А вот это, кажется, уже сработало, потому что Алфедов заметно расслабился — была у него такая сомнительная, но занимательная особенность: каждая эмоция и чувство с поразительной точностью отображались на белоснежном лице, а сам он, кажется, даже не стремился их скрывать — и ненавязчиво так полуулыбнулся, протягивая Джасту руку, чтобы тот встал. Джаст за руку благодарно хватается, и в мгновение его ошпаривает чужим холодом, в этот момент таким спасительным и таким жестоким одновременно. Его тело, казалось, давно уже практические лишившееся чувствительности, сейчас будто вскрыли, хирургически точным движением сняли кожу и оставили так стоять — оголенный провод, возбужденный нерв. Это острота прикосновения кажется ему самым реальным из всего, что он ощущал за последние очень и очень много дней. Они с пол минуты сохраняют неловкое молчание. По Алфедову видно, что тот хочет что-нибудь сказать, но в голову ему ничего толкового не приходит, а Джаст лишний раз разглагольствовать не решается — боится услышать собственный голос и его не узнать. Это, конечно, произошло бы рано или поздно, но по его личным меркам сейчас — слишком уж рано. В конечном счете, Алфедов, как это обычно и бывает, выдает самую очевидную и вместе с тем самую неожиданную вещь: — Мне вот тоже не спится, честно говоря… — начинает он якобы издалека и голос его отдает легкой сонной хрипотцой. — Может, раз уж мы оба без сна, пойдем, не знаю, на кухне вместе посидим? — звучит крайне неловко. Еще более неловко с учетом того факта, что они буквально сожители, и, казалось, совместное времяпрепровождение давно должно было войти в привычку — что оно, кстати, и сделало, но, видимо, обстоятельства ночи нагоняли ей неспокойного такого антуража, рождающего застенчивую стеснительность. Посиделки на кухне ночью кажутся Джасту чем-то до смешного клишировано-киношным, пока его жизнь смахивает больше на артхаус с направлением психологический триллер, чем на мелодраму, но он только кивает в согласии, не желая спать, оставаться в одиночестве и слышать собственных мыслей. Он якобы невзначай жмется поближе к приятелю, направляясь вслед за ним прочь из спальни. Джаст не хочет расставаться со спасительной прохладой чужого тела, которая чувствуется даже без непосредственного контакта и через два слоя одежды, цепляясь за чувство отступающего жара из вымученного тела так, будто он дорвался до оазиса посреди пустыни. Джаст абсолютно не помнит, что ему снилось.

***

Крови, что парадоксально, становится меньше, и этот фактор даже заставляет Джаста ощущать себя немного неуютно. Звучит смешно и глупо, но поймите и его: он к крови привык. Она стала частью его рутины и давным-давно перестала вызывать не то что страх и отвращение, а в целом хоть какие-нибудь чувства. Кровь была неотъемлемой частью его обыденной повседневности — и хорошо, что никто не интересуется, какого происхождения пятна на кофте. Но сейчас ее значительно меньше. Джаст рассыпается — и ему это известно. Рассыпается — не самое верное слово, но первое, что приходит на ум, потому что употреблять слово «умирает» ему не хочется. Оно звучит как приговор, а Джаст по натуре упрямый, непробиваемый баран, и спокойно сдаваться на волю смерти ему очень не хочется — правда самого Джаста никто и не спрашивал. Он машинально трет тыльной стороной ладони уголок губ и снова поражается тому, что поверхность руки остается чистой. Крови нет, всякой другой дряни, идущей в комплекте с разложением — тоже, и это похоже на надежду, да, но Джаст не из тех, кто привык ей обманываться. Золотое лезвие топора заискивающе блестит в свете закатного солнца, и Джаст ловит в отблеске свое отражение, но сразу же отворачивается. Он не любит смотреть себе в глаза. Себя же боится однажды не узнать. Сумрак, как враг в засаде, медленно опускается на Майншилд, темной шалью накрывает горизонт, и Джаст понимает: пора. Будет медлить — наткнется на Алфедова, а это значит, что наткнется так же и на ряд вопросов разряда психологического теста в бюджетных учебных заведениях. Врать Алфедову — последнее, чего Джаст желает в неприлично огромном списке собственных хотелок поменьше и побольше. Особенно со знанием, что Алфедов ему не верит. Особенно со знанием, что Алфедов все понимает. Потому Джаст предпочитает недоговаривать, ведь, технически, нераскрытая тайна ложью не является, если скрывать ее правильно и профессионально, а это Джаст, уж поверьте, умеет. Самому себе Джаст напоминает великомученика, и он хочет надеяться, что таковым он останется исключительно и только для себя самого. Селфхармом заниматься можно сколько угодно до тех пор, пока капли крови на кафеле видишь только ты, потому что личные проблемы превращать в народное достояние — это эгоизм, а еще, как считает Джаст, тревожные звоночки синдрома жертвы. Джаст гордец ужасный, просто невыносимый, а обращаться за помощью для него выглядит, как падение с собственного нарциссического Олимпа. Джаст сам справится. У него нет иного выбора. Поэтому он берет топор, сжимает рукоятку в ладони до тихого, жалобного такого скрипа лакированного дерева, и отправляется куда глаза глядят, а именно что в лес. Дрова рубить? Может быть. А, может, и монстров. Может, рыбу ловить. Что угодно и как угодно, лишь бы не засыпать, тем более в опасной близости от кого-либо из его друзей. И огоньки вдалеке приветливо так мигают зеленым.

***

Джаст просыпается. Блять. Даже нет, не просыпается, это слово слишком мягкое, слишком простое, чтобы описать то, что чувствовал Джаст в тот момент. Он, скорее, вскакивает в праведном ужасе и диким зверем оглядывает место, где оказался. Местом, как назло, оказывается их с Алфедовым спальня. Пиздец. Подавив в себе порыв придаться панической истерике, Джаст широкими шагами стал мерить комнату, озираясь. Его топор, где его топор?! Джаст не мог, не имел права его потерять, это невозможно, просто невообразимо, топор точно должен быть где-то рядом, он уверен, это действительно… — Что-то потерял, Джаст? — слышать от этого голоса «Джаст» было крайне непривычно. Обычно, из этих уст его имя звучит иначе. Это настораживало. Он резко оборачивается и правда пытается натянуть улыбку, но, будто решив над ним специально дополнительно поиздеваться, именно сейчас мышцы вновь не слушаются, и вместо давным-давно выученной и взятой за правило поведения в обществе улыбки получается дрожащее, кривое и крайне броско нервное нечто. — Ой, Алфедов, привет, — лепечет он, с интересом рассматривая стену так, будто снова маленький смотрит с родителями телевизор, и на экране неожиданно начинаются сцены рейтингом выше, чем шесть плюс. — На самом деле да-а, ты не видел случаем… — Твой топор? Видел, да. Алфедов отворачивается и отходит, к ужасу Джаста, в угол, к эндер-честу. Открывает, недолго копается в нем, достает золотой топор. Визуально каждый топор Дровосеков выглядит абсолютно идентично, никаких опознавательных знаков принадлежности, и на секунду Джаст обманывается мыслью, что Алфедов перепутал чего и достал свой топор, ведь что топор Джаста может делать в его эндер-сундуке? Но нет. Алфедов, с крайне несвойственным ему стоическим, отстраненным спокойствием, невозмутимо вручает Джасту оружие. Стоит почувствовать в ладони привычную гладкую рукоять артефакта, как Джаст с кристальной ясностью понимает простое: да, это его топор. Дело в том, что каждый артефакт обладает уникальной способностью, и уникальность заключается не только в конкретно особенности того или иного топора, но еще и в том, что каждая способность напрямую сопряжена с ее обладателем. Только в руках законного хозяина топор способен проявить свою истинную силу. Ощущая в руке свой артефакт, Джаст чувствует, как привычная до легкого зуда на кончиках пальцах сила топора разливается в его теле, концентрируясь в том месте, где кожа соприкасается с деревом. Это чувство не перепутать, им не обмануться, потому Дровосеки никогда свои топоры и не путали. Впервые ощущение силы поселяет в нем какой-то полупризрачный, беззащитный страх. Ведомый чужеродной тревогой, Джаст снова кривит кончиками губ и смотрит куда-то в сторону ожидающего чего-то Алфедова, но все равно не на него. — Спасибо за помощь, — отвечает он, испуская нервный смешок. Между ними повисает тишина. Непривычная тишина, тяжелая, каковой между ними почти никогда не бывает. Они оба, конечно, любители помолчать поздними вечерами, уходя каждый в свои мысли, но молчание, существующее между ними, всегда было похоже на шелк — мягкое, лоснящееся, приятное. Оно не давило, не призывало себя прервать, просто позволяло безмолвному комфорту растечься тихим ручейком между двумя людьми, привыкшими все на двоих делить. А сейчас было не так. Алфедов всем своим видом ясно давал понять, что чего-то ждет, но Джаст понятия не имел, чего. Обычно сосед всегда весьма четко и ясно выражал свои желания, стараясь не оставлять извращенной фантазии Джаста лишнего простора на разгуляться. Это запутывало еще больше, и по-хорошему стоило бы спросить, мол, Алфедов, приятель, что не так, расскажи, но нечто потаенное и глубоко восприимчивое в Джасте весьма лаконично и доходчиво намекало ему, что правды знать он не сильно-то и хочет. В любом случае, Алфедов сам решил его внутреннюю дилемму. — Ты ничего не хочешь мне рассказать? Господи, ну кто так разговоры начинает! Джаст замер, как олень в свете фар, судорожно размышляя, что ему на это ответить, вместе с прочим чувствуя, как внутри что-то с грохотом упало и, кажется, вдребезги разбилось. Он не помнит ничего из того, что происходило прошлой ночью. — А что должен? — клин клином, что говорится. Тактика ответа вопросом на вопрос крайне раздражающая и отвратительная, но Джасту, по его же мнению, она очень подходит, да и к тому же часто оказывается рабочей. — Ну, например, про то, что, черт возьми, случилось вчера ночью. Ну все. Приехали. Конечная. Казалось, что паника начала исходить от Джаста уже вполне физически ощутимыми волнами, но Алфедов лишь продолжал, подобно статуе, стоять, и смотреть на Джаста его самым нелюбимым взглядом: темным, выжидающим и абсолютно нечитаемым. Кто бы там ни был ответственным за генетику и внешние особенности, Джаст надеется, что у этого кого-то существует книга жалоб, потому что награждать такое прелестное и чистое существо, как Алфедов, угольно-черными глазами, было огромной ошибкой. С минуту Джаст молчит, пытаясь выдумать то ли отмазку, то ли способ соскочить с щепетильного разговора, то ли как-то соврать, но в конечном итоге понимает, что пойман с поличным, и, пусть правда сейчас невероятно неубедительна и невероятно уродлива, любой иной ответ, кроме чистосердечной исповеди, будет еще хуже и неубедительнее, и потому, вымученно вздохнув, он произносит вслух то, о чем обычно старается даже не думать лишний раз: — Алфедов, я не помню ничего из того, что происходило прошлой ночью. Это звучит вымученно, отчаянно, но хотя бы искренне, и Джаст в ответ ожидает расспросы, крики, возмущения, но точно не того, что в итоге слышит. — Ты, должно быть, шутишь, да, друг? — спрашивает Алфедов таким тоном, которого не существует ни в одной классификации, но по отрицательному кивку, опущенному взгляду и тому неоспоримому факту, что Джаста он знает далеко не первый год, Алфедов понимает, что все вышесказанное — чистая правда. — Что же, ясно, хорошо. И уходит, оставляя Джаста в полном, но далеко не гордом одиночестве. А Джаст так и стоит, замерев, скованный шоком. Что это блять было? Чтобы Алфедов поступал так — никогда, и Джаст иррационально-истерически хочет метнуться за ним, накричать, потребовать объяснений, хоть чего-то, хоть какой-то информации, пусть и знает, что права никакого на то не имеет, и это осознание лишь добавляет красок в медленное понимание того, в какой несусветный пиздец он встрял. Джаст на контроле повернут окончательно, всегда был и будет, он живет возможностью держать власть в своих руках, доминировать, наблюдать, менять, знать в конце концов, а теперь его существо трещит по швам, разваливается на маленькие осколки, и он, как несмышленый напуганный ребенок, отчаянно пытается снова собрать все в единое целое, режет о стекло пальцы, старается слепить части, а в итоге получает лишь непонятное нечто, окропленное кровью, которое вновь разбивается еще сильнее. Джаст, такой маленький и по большому счету совершенно никчемный, старался контролировать огромный мир вокруг себя, и, пусть на суть мироздания он все же не позарился, он всегда шел — бежал — на несколько шагов впереди и на несколько ступеней выше, чем все остальные. Джаст ненавязчиво, порой даже по-родительски или по-братски нежно направлял своих товарищей, подсказывал, страховал, и все ради того, чтобы доказать всем вокруг и в первую очередь себе — он здесь главный. Он не управляет, но ведет, и все должны видеть, насколько хорошо у него это получается, они должны ему доверять. Гордость клокотала на подушечках пальцев и щекотливо пробегалась по ребрам каждый раз, когда Секби приходил за помощью, когда Алфедов просил совета, когда Альцест ставил его в пример. Вся его сущность тянулась к контролю, он был его мотивацией. Джаст старался контролировать всех вокруг, пытался дотянуться туда, куда не стоило и старался прыгнуть выше своей головы. Сейчас он докатился до того, что утратил, подумать только, контроль над собственной жизнью. Он потерял способность управлять собой же, держать себя в руках и в трезвом сознании, и это была проблема, мать его, это была настоящая тревога, воплем сирены звенящая по черепной коробке. Это было опасно — Джаст это понимал. Но гордыня, ненавистная всеми и всеми же триллионы раз воспетая, укладывала тонкую маленькую ручку Джасту на горло и одним легким сжатием перекрывала напрочь кислород. Джаст отвратительный упрямец, он сдохнет быстрее, чем осмелится попросить помощи — в прямом смысле этого слова. Вот поэтому он и стоит. Топор в руке сжимает, и впервые сила в нем не греет и даже не обжигает, наоборот, лишь холодит. Джаст не дурак, ему знакомы и причины, и возможные последствия, но он уже пошел ва-банк, сделал свою ставку. Отступать некуда. Он хочет сказать: «Я могу это вынести». Может, и не сказать, но хотя бы подумать, и даже этого не выходит. У него нет гарантий и никогда не было, и это, по всей видимости, всего-то новая правда его жизни, с которой придется смириться. Шум в ушах напоминает ему тиканье таймера на бомбе замедленного действия.

***

— Да чего ты ползешь как черепаха? — крик Секби знакомо и абсолютно привычно раздается откуда-то сверху. В общем и целом, общаться в полете — идея так себе. Ветер мощным порывом бьет в лицо, заглушает голос и закладывает уши, но Джаст пропустить подкол банально не может, и потому тоже кричит в ответ: — Я не могу ползти, Секби, во время того, как лечу на элитрах. Это противоречит логике. — Душно? Естественно, это ведь он. — Откройте окно, я сейчас задохнусь, — полу-стонет полу-кричит в ответ Секби, в полете показательно разворачиваясь. — Это было иносказание, или тебе, умнику, о таком неизвестно? — не унимается он. — Да все мне известно, просто не думал, что ты способен на такие приступы эрудированности, — отвечает Джаст, но уже больше бурчит, чем-то явно недовольный. — И вообще я просто фейерверки экономлю, мало взял. Секби подлетает ближе и теперь они летят почти бок о бок, едва не задевая друг друга крыльями. — А-а… — тянет он с напущено задумчивым видом. — Ничем не могу помочь. Я, сам понимаешь, фейерверки давно не использую, — он ухмыляется, и от ухмылки этой Джасту плохеет. — Ты просто скорость разом набери, да и все. Улыбка Секби в одно мгновение становится заговорческой, а уже в следующее он достает свой драгоценный топор и, тратя долю секунды на удовольствие от волнующего предвкушения, использует способность, на скорости вырываясь вперед. У Джаста все холодеет внутри и дрожащие руки сами разжимаются, выпуская остатки фейерверков. Он теряет управление и даже перестает видеть, куда летит. Элитры фривольно закрываются за спиной и его, с ускорением десять метров в секунду, начинает вести по направлению силы тяжести. Лишь за несколько секунд до рокового падения Джаст, подконтрольный некой неясной силе, даровавшей на долю мгновения ясность сознания, успевает полураскрыть элитры и, пусть не совсем грациозно и удачно, но все же относительно безопасно приземлиться на возвышающийся холм. Перед глазами пляшут пятна цветового диапазона примерно во все существующие и доступные человеческому глазу цвета, и эта хаотичная краска меж собой мешается, грязнится и давит-давит-давит на сознание, изводит, мучает. У Джаста кружится голова и дышать становится тяжело, и от осознания этого ему становится страшнее, тело начинает бесконтрольно трястись, он оказывается на грани, как голову вновь прожигает резкая вспышка яркого кислотного зеленого света. Все вокруг затихает. Дрожь сходит, зрение проясняется, а внутри даже спокойно становится, легко и тихо, словно под воздействием какого-то сильного быстродействующего препарата. Через полминуты рядом приземляется Секби, взбалмошный и явственным образом обеспокоенный. Он осторожно лавирует ближе к Джасту, с волнением осматривая его, и дрожащие руки выдают страх, но Джаст этого не замечает. — Ты в порядке, Джаст? Что случилось? — спрашивает он, и голос его звучит куда тише, раздается почти шепотом. — Фейерверки все же закончились, — придумывает он на ходу и звучит даже правдоподобно. Голос, что удивительно, не дрожит, пусть и слегка хрипит. — Пойдем дальше пешком. Секби без слов соглашается, понимая, что сейчас определенно не время для спора и только смиренно следует за Джастом в полной тишине. Он решает не говорить про то, что совершенно отчетливо видел, как Джаст падал, а не приземлялся.

***

Проблемы, как им, в общем и целом, свойственно, имеют неприятную тенденцию наслаиваться друг на друга. Если и происходит что-то нехорошее, то это в обязательном порядке так же означает, что в ближайшее время должно произойти дополнительным образом еще что-то нехорошее, возможно, даже хуже, чем первое. Неизвестно, был ли закон подлости создан для баланса и поддержания вселенского порядка или просто для того, чтобы над глупыми людишками поиздеваться, но факт оставался фактом — он существовал и срабатывал каждый раз точно как часы. К слову, почему-то с хорошими вещами подобного не происходило, что могло бы озадачить философа, но определенно не было тем, что волновало Джаста в конкретный период времени. Со всей этой эпопеей с Секби, Надзирателями и всем вытекающим, проблема самоконтроля Джаста действительно на некоторое время отошла на второй план по одной простой причине — у него не было времени, которое он мог бы уделить ей. Даже засыпая, он перестал терять управление над своим телом и страдать от провалов в памяти, потому что за день умудрялся вымотаться настолько, что просто плюхался на ближайшей же горизонтальной поверхности без разбора мягкая ли она, твердая ли и вообще предназначена ли для сна. Отрубался он уже, как правило, глубоко заполночь, почти всегда там же, где и работал, проваливаясь в блаженное забытье без снов и иной лишней мозговой деятельности — таковой ему и во время бодрствования сполна хватало. Даже если нечто, обитающее то ли в его сознании, то ли в его теле, желало невзначай захватить контроль в момент уязвимости, у него банально не получалось поднять полуживое-полумертвое тело Джаста с той поверхности, на которой он соизволил отключиться. Безусловно, их с Секби поступок посеял семя раздора в крепкой и, казалось, нерушимой дружбе Дровосеков, которые в такой роковой момент не смогли правильно понять друг друга. Задним числом Джаст осознает, что, возможно, этого стоило ожидать — те же Альцест с Алфедовым всегда воспринимали мир и происходящее в нем резче и эмоциональнее, чем он и Секби — ладно, по поводу второго было все же сомнительно, но не суть важно. Он-то думал, что товарищи-конторовцы поняли их план, что они помогут и поддержат «из тыла», но, вернувшись спустя две недели работы в рядах Надзирателей домой, он был встречен острием меча Алфедова, имевшего явно не самый позитивный настрой. Сказать, что это было больно — практически что промолчать. От нахлынувшего шока Джаст сам не сразу-то и понял, чем заслужил такой радушный прием от вечно терпимого и крайне лояльного соседа. Он старался ограничить свое общение с Алфедовым, да, но это не значит, что он совсем не скучал, и так резко напарываться на оружие было, мягко скажем, неприятно. Лишь после разговора с Альцестом стало понятно, как все произошедшее действительно выглядело в глазах остальных конторовцев. Стало полегче, но он все еще должен был поддерживать образ преданного члена Надзирателей. Конечно, после с Алфедовым он тоже поговорил и в этот раз, слава Богу, разговор прошел без применения и угроз насилия. Прямо перед ним Джаст своим топором сломал злополучную антенну, созданную облучить его. Это сохраняло его разум в относительной безопасности, по крайней мере до тех пор, пока кто-то из «высшего начальства» не заподозрит неладное, но факт оставался фактом — Надзиратели явно проворачивают что-то нехорошее за их спиной. И от этого пострадал Секби. Джаст пытался осторожно выведать информацию, узнать, что происходило за его спиной, но ничего толкового в ответ он так и не получил. Это означало печальное, но простое — он должен разобраться во всем самостоятельно. Черта с два он позволит остальным Дровосекам залезть в это дело — если Надзиратели обладают секретными разработками, из которых по меньшей мере одна способна влиять на сознание и подчинять чужую волю, он ни за что на свете не позволит своим товарищам попасть под удар. Это даже не обсуждается. Достаточно того, что теперь остальные знают правду об истинном положении дел и том, какую роль в происходящем играет Джаст — по крайней мере он искренне надеется, что ему верят. В случае чего, они смогут помочь ему издалека если ситуация выйдет из-под контроля, но до тех пор Джаст собирается справиться со всем один. Его самость, его бессознательное внутри ликует от возможности поиграть в героя и вновь залезть дальше положенного, чтобы привычно выйти победителем и спасителем. Это будет доказательством, что у него все в порядке. Что он справляется, всегда справлялся и будет. Это эгоистично, но это во благо, потому что кто, если не он? Сваливать все на Альцеста и Кактуса? Подставлять под удар, не приведи Господь, Алфедова? Ждать от зомбированного Секби чудесных прояснений в сознании? Даже звучит смешно. Судя по тому, что он успел увидеть и узнать — остальные организации и отдельные личности не больно-то заинтересованы в том, что проворачивают Надзиратели за их спиной. Даже Якудзы не особо обеспокоены присоединением Клеша к иной организации, что Джаста пусть и озадачивало, но не особо сильно беспокоило. Он и без того не надеялся сыскать в Якудзах союзников. А это означало, что теперь он будет заниматься тем, чем, по сути, и должен заниматься член Надзирателей — надзирать, собирать информацию, анализировать. А уж за какую сторону он будет вести игру — его дело, и он не даст узнать об этом кому не нужно. План был прост, но гениален в своей откровенной банальности: он втирается в доверие к Надзирателям, тем самым получая доступ к большей информации об их экспериментах и разработках, после этого выманивает Секби в уединенное место и избавляет его от антенны. Вот только было во всем этом одно существенное «но» — он не должен допустить насилия. Следовательно, Секби нужно лишить возможности дать отпор, а еще лучше — найти иной способ вернуть ему память или хотя бы заставить усомниться в делах Надзирателей, чтобы тот самостоятельно избавился от облучителя. Джаст меньше всего на свете хочет как-либо навредить Секби своими действиями. Вот тут ему как раз и может понадобиться помощь Конторы, но для начала он должен все продумать и быть абсолютно уверенным в своих планах до того, как переходить к активным действиями. Это долго, но Джаст терпелив и убедителен, и раз пока его небольшая личная «проблемка» отошла на второй план — он должен успеть выжать из этой своеобразной форы максимум. У него нет времени отвлекаться на прочие дела, на отдых и на… чувства. Потому сейчас он сидит и смиренно ожидает наступления сумерек, издалека наблюдая за их с Алфедовым базой. По крайней мере он надеется, что за время отсутствия его оттуда не выселили — Алфедов, конечно, шутил про это пару раз, но вряд ли бы стал переходить к активным действиям, правда ведь? Даже сам стиль их жилища дает понять — это синтез упрямств двух упертых людей. Оба понимают, насколько странно и комично выглядит интерьер их дома, и оба отказываются уступать в вопросе дизайна, сходясь на сомнительном, но компромиссе. Так и вышел у них двухцветный и непривычный глазу обывателя градиент из нежно-желтой березы и насыщенно-малиновой мангры. Стоило признать, что в этом все же что-то было. Что-то странное, но притягательное; что-то свое, а точнее их двоих личное. В некотором смысле получившееся сочетание отражало их обоих, и Джаст соврет, если скажет, что в итоге остался недоволен. Он… действительно скучал по этому. Скучал по времени, когда все было спокойно. Когда они вдвоем возвращались на базу после очередного полурофельного-полусерьезного собрания Дровосеков в офисе, шутя по дороге; когда сидели вечерами на своей «тайной лавочке»; когда страдали откровенной херней, но столь веселой оттого, что делали они это вдвоем. Джаст все время к Алфедову тянулся, при любом удобном и, будем честны, неудобном случае тоже, это вошло в привычку, стало рутиной и даже перестало волновать мысли и сердце. Он просто смирился. Да, тянется, как магнит противоположной полярности, клеится почти, ластится. Он в любом случае не собирался ничего с этим делать и решать, его лично и так все абсолютно устраивало. Сердце, правда, предательски замирало временами, но он в принципе был здоровьем слабенький, это удивляло не больно уж и сильно. И сейчас, вынужденный издалека наблюдать за собственным домом, он осознает, насколько ко всему этому привык. Прикипел, привязался, хотя прекрасно знал, что нельзя. Проблемы проходят лишь когда ты берешься за их решение, но сейчас ему просто хочется сбежать, укрыться, вернуться в безопасную стабильность прошлой спокойной рутины. Сейчас нет привычной тревоги, но есть страх, натуральный и вовсе не шуточный — за друзей, за себя, за собственную в конце концов жизнь. Он не хочет все это потерять. Теперь под угрозой стоит все то, что Джаст считал своим по праву, то, что, по его мнению, у него не могли отобрать, но вот теперь Дровосеки разделены, он вдали от дома, Алфедова, а еще у него совсем мало времени. Метафорический отсчет все еще идет. А он так и не поговорил с Алфедовым, так и не набрался смелости спросить, хотя по большому счету бежать уже некуда, все симптомы налицо, тут уже не соврешь, не скроешься. Возможно, он трус. Вполне вероятно. И еще тоскливее, и страшнее становится от возможности, что такой пугающий, но такой необходимый разговор может так и не состояться. Джаст выдыхает. От этих мыслей погода лучше не станет. Взглядом он прослеживает линию света, медленно обтекающую древесину, опускаясь все ниже, ниже и ниже. Это оказывало завораживающе-успокаивающий эффект. В голове неожиданно всплыло воспоминание о том, как они с Алфедовым впервые встречали закат на новоиспеченной базе. Тогда у них не было ни причала, ни нормального подобия дома, но влажный воздух и полумрак широкой кроны деревьев, интимная тишина, разбавляемая только гармоничным шелестом листьев от редкого ветра, пленили обоих. Они стояли там, на месте их нынешнего причала, на краю воды и наблюдали, как грязновато-яркими разводами солнце мажет по мутной болотной воде, как красит кору деревьев, к солнечным лучам непривыкшую, и строили планы на будущее. И таких закатов у них было еще десятки, сотни даже, день за днем. Они оба перестали обращать на него внимание, лишь изредка вдвоем выбираясь поностальгировать на уже отстроенном причале о прошлом и об их начале, понимая друг друга, впрочем, прекрасно и без пафосных речей. Минутку. И тут голову Джаста пронзило осознание, резкое и даже относительно глупое, каким, впрочем, является практически любое спонтанное озарение. Если он не хочет возвращать Секби память насильственным путем — ему нужен катализатор. Нечто видимое, нечто ощутимое, раз разговоры на него не действует. Что хранит в себе память о Дровосеках, что является для Секби более важным и показательным, чем просто слова? Ответ прост, как дважды два, и Джаст почти вслух смеется. Ему следовало понять раньше. Их топоры, ну конечно, что же еще? Секби и его забавная привязанность к своей способности, значившая для него немного больше, чем имели значение возможности артефактов для других. Изначальный топор Секби сейчас не добыть — как и каждый Дровосек, Секби хранил свой топор преимущественно в эндер-честе, но ведь можно дать ему любой другой. Главное — всколыхнуть воспоминание, дать ему почувствовать нечто знакомое, нечто узнаваемое, важное. Все гениальное до безобразия незамысловато, в голове Джаста уже вовсю крутятся шестеренки мыслительного процесса, а план в голове рисуется будто и без его участия вовсе. Все должно пройти как по маслу, Джаст в этом уверен. С этого момента можно считать, что таймер до воссоединения полного состава Дровосеков пошел на дни. Алфедов не обращает внимания на шипение фейерверков в небе над его домом, но в груди его зарождается странное чувство.

***

— Вот такой у тебя есть в эндер-честе? — Джаст протягивает Секби свой топор и безотрывно наблюдает, как несмело Секби за него хватается, осторожно сжимая в ладони рукоятку. — Посмотри хорошенько. И Секби смотрит, внимательно и пытливо. Зачарованное золото на солнце заговорчески переливается, светится, слепит почти, и в тонкой полоске отражения Секби ловит свой же взгляд. Все вокруг, кажется, в этот момент замирает вместе с ним, в томительном предвкушении затихает и замедляется, и только слегка насмешливый, но в этот раз по-особенному участливый и оттенено даже обеспокоенный голос Джаста звучит где-то на периферии, и в этот знаменательный раз оказывается освободительно знакомым. — Голову ничего не щемит? Щемит еще как. Сознание будто раскатом грома пробивает сначала оглушающая боль, а после звенящее понимание. Он смотрит на свое отражение в золотом артефакте и видит тот самый день, когда топор он в руки взял впервые, когда почувствовал, как запретная сила эйфорией разливается по коже и теплит его вечно холодные ладони. Мир Секби с головы переворачивается и, наконец, встает на ноги, на правильное место, и на секунду он задыхается от количества чувств, обжигающим металлом разлившихся внутри грудной клетки. Ребра невыносимо печет. От накатившей радости, от свалившейся тоски, — он так, оказывается, скучал, Боги, как же сильно — от пьянящего освобождения и он больше не может медлить и секунды. Топор Джаста с глухим стуком сваливается на камень, зато свой он сжимает так крепко, будто не собирается из рук выпускать больше никогда. Несущественный разгон — и он взмывает в воздух, все так же легко, как и раньше, и это так одурманивающе приятно, что он не в силах себя контролировать. Воздух бьет ему в лицо, а родная до боли сила, принадлежащая ему по праву, играючи искрится, звенит и вспыхивает первородной радостью — он свободен, он спасен, он не забыт. Он нужен. Единство горящей энергии внутри и холодного воздуха снаружи пьянят сильнее любого алкоголя, и задушенный крик Джаста Секби сначала даже не осознает. Слышит, но не улавливает. И только когда Джаста на его глазах сначала неестественно выгибает так, будто его тело — и не тело вовсе, а поломанная пластиковая кукла; когда друг с тихим, отчаянным хрипом падает на холодный камень, Секби останавливается, замирая в ужасе. У Джаста в раскрытых глазах — тоже ужас, и более осмысленный, отчего становится только страшнее. Он не реагирует ни на крики, ни на прикосновения, хотя дышит, пусть и как-то рвано, через раз. Альцест и Секби друг на друга синхронно поднимают глаза.

***

Стук его шагов перебивает даже белый шум в ушах Джаста. Джасту хочется, честное слово, выдавить из себя страх, но это — нечто большее, чем просто страх. Это всеобъемлюще, фатально, и существо, — потому что у Джаста никогда язык не повернется его обозвать человеком — вальяжно расхаживающее туда-сюда по пространству смерти, прекрасно понимает, что чувствует Джаст. Скорее даже всем собой ощущает и тихо этому радуется. Джаст знает это, потому что это знает Войдмен. На то ужасное мгновение, когда Джаст, скованный и отключенный, лежит, уткнувшись щекой в искусственный, но вполне натурально холодный камень, ему становится все кошмарно ясно. Правда, уродливая и еще более отвратительная, чем он полагал сначала, любезно ему открывается, пока на чужих бледных губах расползается не улыбка — звериный оскал, и Джаст понимает. — Прекрати превышать свои полномочия, у тебя недостаточно прав для подобного, — звучит этот искусственный механизированный голос и тем самым утверждает приговор. У Джаста в голове, как в старом пленочном кино, один за другим всплывают кадры какого-то чужого фильма. Он будто становится третьим лицом, издалека наблюдает, как сам же направляет на Алфедова топор. Он слышит, как его голос произносит вещи, за которые Джаст бы убил — что себя, что любого другого, осмелившегося такое сказать. В нем цветет первородный ужас, — примерно такой, какой загорается в глазах Алфедова — когда, при взгляде на напуганного друга, он чувствует, что по его телу разливается удовольствие. Наслаждение чужим страхом, смятением, чужой беспомощностью. Это не мог быть он, это он и не был, но правда такова. Джаст считал свои провалы в сознании и временные потери контроля дежурной глупостью, безобидной оплошностью, пока это монстр в его теле методично и со знанием дела разрушал Джасту единственное, за что следовало держаться. Ему стоило догадаться раньше. Вот только правда — лишь начало конца. Завершающий неразрешенный аккорд, звучащий намеренно фальшиво, чтобы слушатель понимал — разрешение ждет впереди. Это всего-то реприза, за которой последует кода. Da capo al fine, как написано в нотных листах. Потому что помогать Джасту, на самом деле, никто не собирается. Спасать — уж тем более. Зеленоглазый монстр, в ожидании потирающий бледные ледяные ладони, как муха свои лапки, сжаливается только на сущее мгновение, фальшиво и наигранно-снисходительно, исключительно ради того, чтобы в следующий раз ударить больнее. Чтобы следующий удар был фатальным. — Если соединение снова оборвется — я не стану его восстанавливать, — продолжает он, и Джаста снова пронзает осознанием насквозь, как острием оружия, как топором. И это осознание для него — последнее. В мгновение он и паразит, живущий в его папке, умышленно вписанный в его код, становятся одним целым, и доли секунды хватает, чтобы на воспаленный мозг Джаста разом свалилась вся та истина, что была ему недоступна, и речь не только и воспоминаниях и провалах в памяти, а обо всем, что касается его существа в целом. Это предсмертный подарок. Акт последнего милосердия, о котором Джаст не просил. Он уже не увидит свет. Тот он, лежащий сейчас безвольной марионеткой и изредка, но методично содрогаемый глюками-помехами, больше не проснется. Если, умирая, вам бы был предоставлен шанс оставить в мире вашего клона, обладающего вашими воспоминаниями, чертами внешности и характера, выглядящего и ведущего себя точно, как вы — вы бы согласились? Это риторический вопрос, можете на него не отвечать, потому что конкретно Джасту выбора никто и не дает. Он безволен и таким, оказывается, является уже давно, если не являлся вообще всегда, и теперь его помешанность на контроле выглядит, как сплошная и ужасно глупая шутка. Какой ему контроль, когда собственное существо ему давно не принадлежит? Он ведь такой не первый, до него были и другие. Он — лишь один из симулякров, просто нынешняя версия, живущая ровно столько, сколько пожелает создатель. Копия копий, коей не существует. И до него, наверное, многие другие уже проходили этот обряд симулированной смерти, вот только легче от этого не становится, и неестественно-широкая изогнутая улыбка пугает до ужаса, хотя, казалось, куда уж ужаснее. Он не хочет умирать, он хочет жить — болезненно и сильно, и пусть технически его личность и тело не умрут, эта версия, та, что сейчас думает и чувствует, которая боится и противится, сгинет в пустоте, убитая чужими руками даже без непосредственного контакта, и это страшно. Это все такая же смерть. Глупая, спонтанная, обреченная на одиночество, невероятно страшная смерть, которая перед ним склоняется и лыбится самодовольно, зелеными глазами сверкая. — У симулякров определенно есть потенциал. Как жаль, что они так хрупки.

***

— Так, понятно, а с Джастом что? — интересуется Кактус, складывая руки на груди. Секби в ответ что-то мало разборчивое лепечет, быстро и сбивчиво, будто оправдывается, а Алфедов его уже и не слушает толком. Все равно ничего нового и уж тем более полезного он не услышит. Мысли, тем временем, заняты совсем иным, и что-то в груди начинает трепетать, сначала тихо и ненавязчиво, но с каждой секундой набирающее обороты в геометрической прогрессии. Легкое тревожное чувство перерастает в зуд, навязчивый и жгучий, переходящий в острую необходимость отсюда как можно скорее уйти. Ее, впрочем, разделяют и остальные — всем сейчас в той или иной степени тяжело. И вроде бы им стоило радоваться воссоединению состава, вот только какое это воссоединение, если одного из них все так же нет за совещательным столом — и черт знает, когда он к ним вернется. Алфедов коротко и как-то вымученно улыбается, когда Альцест в качестве жеста поддержки несильно сжимает его плечо, но чужую руку он осторожно и ненавязчиво убирает, лишь кивая в ответ. Они расходятся в тяжелом молчании, чего обычно в их офисе не бывает, каждый в своих мыслях, и никто даже не думает проследить, куда Алфедов направляется. Это ему и на руку. Он тихо и аккуратно, словно преступник или нарушитель, пробирается в комнату, где беспробудным сном спит Джаст, редко и медленно дыша во сне. Алфедов думает сказать что-то, может, пошутить, успокаивая этим, впрочем, только себя, но всякие слова застревают поперек горла и так и остаются непроизнесенными, хотя шутка про спящую красавицу, по скромному мнению Алфедова, в любой другой ситуации была бы неплоха. Он только медленно подходит и тяжело опускается на пол подле кровати Джаста, спиной опираясь на нее. Тихо настолько, что он слышит, как Джаст над ним редко дышит, и как этот звук постепенно перебивает шум его собственной крови в ушах. Откуда-то в мыслях всплывает старое воспоминание о том, что он когда-то где-то слышал, будто люди, находящиеся в коме, способны сквозь сон слышать происходящее вокруг. «Ну и бред» — подумал он тогда. «Ну и скучно же, наверное, Джасту» — думает он сейчас. Альцест же всех выгнал из его комнаты со словами: «ему нужен покой, я вас знаю, вы будете его только тревожить». В общем и целом — был прав, вот только Алфедова это не остановило, о чем Альцест, скорее всего, тоже знает. Иначе комнату он бы закрыл. Иначе, покидая офис, он бы напоследок зашел проверить Джаста. Забавно получается. Алфедов тяжело вздыхает, откидывает голову назад и несильно бьется затылком об изголовье кровати, тихо шипя сквозь зубы. Черт знает, зачем он сюда пришел. Наверное, чуда ждал. Возомнил себя принцем из сказок, пришедшим пробудить от векового сна прекрасную принцессу, только поцелуя не хватает. Поцелуй… И Алфедов так, честно говоря, от всего этого устал. Ему так надоела эта неопределенность, надоела ложь и бесконечная тревога. Ему осточертело противное чувство, будто все вокруг — умные и самостоятельные взрослые, знающие больше всех, а он — всего лишь маленький, несмышленый мальчишка, от которого все вокруг скрывают жизненно важную правду, ссылаясь на то, что он глупенький и ничего не поймет. Ему надоело чувствовать себя обманутым и бесполезным. Надоело быть «не у дел». Вот только в нем уже сил нет ни на злость, ни на иную реакцию. Только бесконечная усталость и выжженная пустота внутри, появившаяся, вероятно, в тот момент, когда Джаст ушел тем злополучным утром и еще днями не возвращался лишь для того, чтобы соизволить объявиться с потрясающей новостью — он их предал. И да, Алфедов прекрасно понимает, что прямо сейчас просто гиперболизирует, что не было никакого предательства, что никто его оставлять и не планировал, да только от этого не легче. Благими намерениями вымощена дорога в Ад, но Джаст, упрямый и твердолобый, как баран, этого не понимает и не поймет, вероятно, никогда. Алфедов не просил перед ним отчитываться, не просил все и обо всем рассказывать, но неужели он, так, видимо, наивно считающий себя другом Джаста, не заслужил банальной правды? Он бы не стал останавливать, не стал бы Джаста переубеждать, но эта гребанное джастово стремление «защитить и уберечь» не стоило бессонных ночей Алфедова, проведенных в ожидании то ли чуда, то ли уже худшего. Он, может, правда не столь смышленый и шустрый, как Джаст, но это не делает его пешкой на шахматной доске. Чувства — не разменная монета, но разве же было Джасту до этого дело, когда он, приперев его к стене, говорил все то, о чем Алфедов желает то ли забыть, то ли выгравировать в сознании намертво, так, чтобы навсегда. — Расскажи мне, Джаст, — говорит Алфедов, и голос его звучит до той меры задушено и отчаянно, что любой другой бы сморщился в смятении. — Все то, что ты тогда мне говорил… Ну, там, про «он любит тебя», про «сколько можно медлить» … — Алфедов сам весь будто сжимается и становится каким-то крохотным в этой большой и темной комнате. Таким он, впрочем, себя и чувствует, снова ничего не понимая, снова боясь не так истолковать и сделать не те выводы, которых от него будто кто-то ждет. — Что это было, Джаст? Правда? Призыв? Он вслепую, как-то интуитивно тянется к чужой руке, сброшенной с кровати, и, когда находит — неловко переплетает их пальцы. Совсем легонько, осторожно. Болезненным уколом на сердце отдает осознание, что он не ощущает больше контраста температур между их руками, что Джаст сейчас — такой же холодный, как и его собственная снежная плоть. Тяжелый выдох звучит преступно громко, и Алфедов снова теряется в словах. Смущается и пугается так, будто его слушатель — не бессознательный Джаст, а как минимум половина Майншилда, и что он сейчас лепечет свои задушенные глупые признания не в пустоту затхлого воздуха темной спальни, а в микрофон, вещающий лично каждому из слушателей в персональный наушник. Он никогда, на деле, говорить и не умел. Сбивался, путался, забывал слова, и, если Джаст бежал от разговора, потому что не хотел слышать — Алфедов делал то же самое, потому что не желал говорить. Не знал, как. Но, раз уж судьба подбросила такой шанс, — ну просто фантастическую возможность по репетировать признание на полуживом в лучшем из исходов друге — то ей, пожалуй, следует воспользоваться, и Алфедов, соскребя с исстрадавшегося нутра последние крупицы собственной замученной воли, решается прошептать, будто тем самым приставляя пистолет к виску: — Потому что на самом деле… Может, я тоже тебя… Люблю?

И улыбается коварно в пустоте зеленоглазое существо, склоняясь к бессознательному ближе, довольствуясь проделанной работой. Проснувшись, Джаст лишь хуже видит.

И абсолютно ничего не помнит.