О любви, жертвенности и смерти

      Эммрику понадобилось достаточно много времени, чтобы осознать одну простую истину. Он был очарован ослепляющим сиянием, несгибаемым духом и безмерным упорством юной Рук. Было ли это правильным, найти себе новый источник обожания и тайной страсти в столь неспокойное и откровенно позднее лично для него время? Ответ, как всегда, мог бы родиться в бесконечных дискуссиях с духами и коллегами-учёными, но разве можно признаться кому-либо в столь постыдном желании? Стать объектом сальных шуточек и неуместных замечаний о старике-воздыхателе, замахнувшемся костлявыми пальцами на что-то столь прекрасное? Быть осмеянным или униженным за желания, мечты и мысли. Эммрик Волькарин не мог позволить злым языкам, насмешкам запятнать честь Рук, мечтавшей стать героем из легенд Серых Стражей.       Противоестественное влечение и ужасные предрассудки о некромантии в целом поведут за собой чёрный шлейф из пренебрежения и откровенных издевательств к образу его идеала, заставят стыдиться малейшего контакта, простой беседы или даже мысли об Эммрике, старце-учёном из Неварры. А ему это было не нужно. Не хотелось потерять эти чувства, вдруг бурно расцветшие в душе, воскресившие желание продолжать жить. И повременить с воплощением первоначальных планов на свою судьбу.       Когда началось всё это? Когда же светлый образ Рук, её разума и тела заполнил все его мысли до краёв? В какой момент времени его безобидное увлечение лидером стало выливаться долгими взглядами? Почему Эммрик испытывал настолько сильное смущение к безобидным комплиментам, больше похожим на банальную учтивость? Когда он понял, что его день начинается с мыслей об её самочувствии и качестве сна, а заканчивается лёгким покалыванием в кончиках пальцев и навязанной беседой до самой полуночи? Когда он стал специально, словно не имея никакой цели, попадаться ей на глаза во время прогулок по уголкам Маяка? Когда он вдруг захотел выглядеть в её глазах кем-то большим, чем был на самом деле, быть мудрее, моложе своих «за пятьдесят»? Быть лично для неё тем, к кому можно всегда обратиться за советом или даже банальной просьбой? Когда же это всё началось и захочет ли она положить этому конец? Ведь только самому Эммрику казалось, что он действует безупречно. Не оставляя во взгляде ни тени истинных мыслей, не позволяя увидеть ничего большего, чем простое восхищение решимостью и праведностью поступков прекрасного лидера. Что на самом деле во взгляде нет чего-то… неправильного, грязного. Дозорные Скорби могут поступать только как безупречные интеллигенты, а сам Эммрик считал себя истинным джентльменом.       Рук замечала всё, что касалось её команды в целом, а Эммрика — в частности, и лишь задорно улыбалась, руша кропотливо выстроенную мужчиной стену, разделяющую их миры. Вгоняла в краску старого учёного двусмысленным комплиментом. Или как бы случайным прикосновением к на удивление тёплым рукам мужчины-некроманта, а ведь некроманты всегда ассоциировались со всем холодным, неподвижным, мёртвым. Но Рук мыслила иначе, она смотрела сквозь эти и другие предрассудки, не зависела от закостенелых взглядов, была открыта всему новому. Она была лучше. В сотни, нет, в тысячи раз лучше, прекрасней, и становилась только желанней.       Рук звала его в путешествия чаще других, много заглядывала в так любезно предоставленные Маяком спальни, спрашивала совета, делилась историями, силой духа и верой. Каждый раз лучезарная дева пленила и завлекала, утаскивала в пучину чувств и желаний, давала надежду, говорила/шутила/улыбалась/улыбалась/улыбалась. Эммрик надеялся, почти заклинал себя, что всё внимание к его столь скромной персоне лишь кажется чем-то большим, чем было в действительности. Почти заставил себя верить в то, что это просто сон, благоухающий мёдом, имбирём и сиренью. Чарующий, окутывающий, опасный.       Он одёргивал себя каждый раз, когда взгляд, полный восторга и очарования этой девушкой, был прикован к ней дольше положенного, непростительно дольше. Он гнал себя прочь от её покоев, когда приходил в сознание уже у самой двери. Эммрик всегда знал, что Элизабет точно там, снова решает проблемы других, планирует победу, пишет письма. Он ругал себя, когда с языка почти слетал вопрос, ответ на который мужчина страшился услышать. Ведь Рук молода и мечтательна, красива, горяча, волнительна. А он… стар. Слишком стар, чтобы возжелать кого-то, подобного ей.       Её спина, что всегда была прямой, как и её взгляд, влекла за собой всех этих людей, сплочённых идеей победы и непоколебимой решимостью лидера, идеала из новой легенды. Может ли Эммрик желать быть рядом лишь один, потеснить остальных, украсть надежду и спрятать в своих объятиях? Быть жадным не только к знаниям и мудрости, а к чему-то настолько приземлённому, как внимание юной особы, занявшей все его мысли, потеснив даже Манфреда — его самое дорогое! Простит ли Некрополь столько тяжкий грех и примет ли сама Рук это желание близости? Не станут ли ей противны чувства Эммрика, пахнущие старинными книгами, долгими лекциями, поминальными обрядами и бесконечными лабиринтами Цитадели? Разве грифон, который всегда ищет новые, распаляющие кровь впечатления, захочет быть рядом с некромантом, жизнь которого размеренна и спокойна?       Потому Эммрик поступал как и полагается джентльмену. Ловко уходил от скользких тем, игнорировал прекрасные или неловкие комплименты, сглаживал остроту опасных речей и ситуаций. Мужчина упорно делал вид, что слова Рук, её взгляды и улыбки не пробуждают в глубине души даже малейшего волнения. Старался оставить флирт односторонним, намекал о разнице в возрасте между ними, сравнимой с пропастью, огромной и непреодолимой. Раз за разом хранил молчание в минуты откровения, скрывал собственные порывы за сотней стен, игнорируя в них невообразимое количество прорех. Но, не смотря на все его стремления оставить чувства в тайне, и слепой понял бы истину — «неподходящее время» служило Эммрику лишь прикрытием.       Но Рук слепой не была. Злые языки могли бы пошутить: хотя бы вполовину, но слепая. Да, она потеряла глаз — в результате долгого влияния скверны, контакта с порождениями Тьмы и упорного труда разведчика Глубинных Троп. Но злые языки глупы. А это сделало Рук лишь только более проницательной. Эммрик, не отдавая себе отчёта, в ответ на исповедь девушки о своей травме, сказал: «Ваши глаза выглядят прекрасно, моя дорогая. Даже такая трагедия принесла в ваш образ лишь особую красоту». Ему хотелось ударить себя, ведь язык не слушался и мысли птицами просились наружу.       Девушка оторопела, сражённая то ли чувственностью взгляда мужчины, то ли нелепостью комплимента и момента для него. Разве может в этом осквернённом глазу быть нечто, что покажется прекрасным, и привлечет к себе столь пылкий, замутнённый взгляд. Глупость, вызвавшая у неё неловкий смех и лёгкий тычок в его нос.       — Вы тоже очаровательны. В моём вкусе.       Тогда Эммрик сдался этим чарам, этой бурной реке, потоку жара. Образ Рук становился всё более требовательным в его голове, в мыслях. Прекращая иметь лишь лёгкий, невинный флёр романтики, рос и преображался в нечто иное — горячее, пылкое, грязное. Что-то, что вновь просилось наружу слишком требовательно, стало выше и больше моральных принципов, чопорности характера Эммрика. У мужчины больше не было сил оставаться джентльменом, строить границы, вписываться в рамки. Ибо улыбка Рук и её слова разрушали все попытки сбежать.       И он сделал шаг. Решился прыгнуть в эту пучину, отдаться моменту, прекратить искать оправдания бездействию. Укладывая в поминальной церемонии цветы на могилу родителей, решился исповедаться и найти в себе смелость для действий. Рук была рядом, с нескрываемым почтением предложив помощь со сбором букета и с тёплой улыбкой представляясь надгробиям. Нисколько не боясь или не считая это безумным, поведала его покойным родителям об их приключениях, о тьме, которой они противостоят. В самых ярких красках, с десятком эпитетов, поделилась, как борьба делает их всех сильнее и ближе друг другу. А потом с лёгким румянцем на щеках тихо прошептала о том, как красив, очень красив их сын, и что она счастлива быть сейчас рядом, надеясь, что и он будет счастлив в будущем. Словно в сюрреалистичном спектакле, который обсмеяла бы его старая знакомая Хезенкосс.       А потом всё было словно в его снах: лёгкий намёк, вопрос о чувствах, шаг к монументу и легенда о цветах, поведанная полушёпотом. Украденный поцелуй, жаркий пыл, неровное дыхание. Объятие, стон, слово. Много слов о чувствах, ожидании и счастье. Много прикосновений, даже слишком. Эммрик задыхался от открывшегося потока, долгого воздержания, жара пламенной Рук, стремительного начала этих отношений. И отношений ли? Может, всё это так же мимолётно, как и сама жизнь. У него этой жизни оставалось немного, в отличие от юной Элизабет.       Но все переживания меркли на фоне требовательной, пылкой и очень настойчивой девы в тоненькой блузе, занявшей в тот же вечер кресло на втором этаже его покоев. Нога на ногу, вдруг распущенные влажные волосы, вразрез с привычным низким тугим хвостом, тяжёлый фолиант в руках — Эммрику порой казалось, что она потакает его вкусам, интересам, окружению. Становится всё желанней, словно ниспосланная из самых чарующих грёз, самых глубин его упрятанной страсти и фантазий.       Тогда ему показалось, что мир перевернулся с ног на голову, вернул цвета. Расцвёл пышно, бурно, красочно. Планы и тревоги отступали, уступив место простодушию и глупой влюблённости. Эммрик будто помолодел на добрых десять лет. Мужчина расцвёл, отдался рвению чувств, выпустил страх и предпочёл всем знаниям мира её улыбку и теплоту глаз, жар этих губ, обжигающего дыхания на его губах. Отдать всё, лишь бы она была рядом. Была с ним. Была его.       Облюбованный второй этаж, словно гнёздышко грифона, приобретал новые элементы присутствия хозяйки. Две фарфоровые кружки для чая на столе, лампа, выполненная в стилистике Стражей, много новой литературы, несколько старинных памятных колец и перстней, мягкий плед багрового цвета — всё кричало об её присутствии на правах госпожи половины теперешней жизни мужчины. Ах, и цветы! Эммрик сам с особым трепетом и удовольствием собирал их для неё.       Рук улыбалась, привлекая к поцелую, манила коснуться и удостовериться, не кажется ли Эммрику всё это дивным сном. Туманной мечтой, где он наконец-то счастлив с кем-то живым, тёплым. И касания развеяли страхи, помутили рассудок, бросили из холода в жар. Мужчина никогда не закрывал глаза, наблюдая за тем, как буря эмоций накрывает его возлюбленную. Девушка хмурит брови, розовеют её щёки, дрожат ресницы. Рук прерывисто дышит, млеет от лёгких поглаживаний…       А потом девушка вдруг резко прервала всю эту страсть. Ведь руки Эммрика стали чуточку настойчивей. Она вежливо отстранилась, торопливо сбежала по лестнице вниз, попутно обронив парочку фраз о забытом важном деле. Словно начертила границу дозволенного сейчас, чем поставила мужчину в неловкое, даже глупое положение почти насильника, ведь он сожалел о незавершённости момента. Но ещё больше он сожалел бы, навреди ей.       После этого Рук словно исчезла, будто оказалась восхитительным виденьем, оставшимся на губах сладким послевкусием и грустью. И Эммрик подумал, что всё испортил, поторопился, погубил. Снова погнался за чем-то, чего ему не коснуться, не получить. Старый дурак. Дурак, который так крепко влюбился.       Частые вопросы о Рук приводили к тем самым улыбкам и тихим шепоткам, которых так боялся Эммрик в самом начале. Это не было от злого умысла или из пренебрежения к его эмоциям. Ведь его друзья, команда Рук, не такая. Преодолев множество трудностей плечом к плечу, все они стали выше желания злобно осмеять добродушного Дозорного. Если только в качестве безобидной шутки. Просто теперь, когда он остался со своими мыслями один на одни, всё окружение казалось враждебным и опасным. А спросить совета, поделиться переживанием… Да у кого, демон его побери, такое спрашивают? Чтоб в очередной раз услышать, как старик «завял», «расквасился», «трухляв», а Рук для него слишком хороша, молода и страстна! Уж лучше промолчать и оказаться мудрее.       Рук вернулась очень тихо и не заметно для остальных, но чуть позже вестей о победе над угрозой Некрополю. Обычно об её возвращении возвещал весь Маяк, потоки магии кружили и сверкали, приветствуя обитательницу. Но не сегодня. Эммрик и не узнал бы, если бы Манфред — о, милый Манфред! — не прибежал к нему, шипя и кряхтя от переживаний о своём наставнике. И от переживаний о Рук.       От элювиана наверх она шла медленно и тяжело, с большим трудом одолевая каждую ступень лестницы. Лёгкий доспех мага-Стража, добротно обагрённый запёкшейся кровью, поражённый чарами и испорченный в нескольких местах, не спас от увечий, не защитил полностью. Но Рук продолжала идти, держа в руках насквозь пробитый укреплённый шлем, стирая с рассечённой брови кровь, что заливала зрячий глаз. Войдя в центральный зал, вдруг зашагала ровно, размашисто, словно на параде. Выпрямила спину, не показала и крупицы слабости, что дурманила секунду назад. Скорее в свою комнату, туда, где уже можно будет зализывать раны, вспоминать о своей смертности и тяжкой ноше по спасению мира, взваленной на хрупкие плечи. Ничего себе задачка для простого Серого Стража, всего лишь разведчика Глубинных Троп.       Став молчаливым свидетелем этой сцены, Эммрик вспомнил, что сказала юная, смелая, не унывающая Рук в поминальный день, когда он признался в своих страхах перед смертью, естественной или же вызванной ритуалом.       — Жизнь Стража весьма коротка. Ты умрёшь от топора или кинжала, тебя поглотит скверна или Зов, свалишься без сил на Глубинных Тропах или потеряешься среди бесконечных туннелей… Потому мне нет смысла бояться. Уж лучше получить всё, что полагается в уплату за спасение хотя бы одной души.       Тогда губы девушки искривила неприятная улыбка. Шутливый тон скрывал за собой множество малоприятных историй, случившихся в дни, минувшие давно, оставившие после себя лишь жуткую память. Ведь у Стражей незавидная, исключительно паршивая судьба. Вот почему Рук не жалела ни сил, ни терпения для всех, кто мог бы просить помощи, кто боролся, кто стоял до конца. В отличие от него, так же знавшего о скорой смерти, она никогда не страшилась утратить себя. Ведь многие по прежнему нуждались в предводительнице. Для кого-то она могла стать спасением. Страж необходима своей команде как стойкий лидер, а Эммрик нуждался в её искренних чувствах. Во всём этом для себя она нашла великую силу.       — Но все люди разные, Эммрик. Надеюсь, вы поборете страх и исполните свою мечту. Верьте в себя немного больше нужного, и тогда всё покажется не стоящим даже морщинки.       Рук оказалась ментально взрослее его в разы. Проживая суровую жизнь солдата древнего ордена, в лишениях и тяготах, закалённая боями, дева не боялась. Она не плакала и не искала спасения лишь для себя, однако уважала его страхи. Страж понимала как никто другой, что каждый человек идёт своим собственным путём, сталкиваясь с новыми и новыми трудностями. Побеждает или погибает, но всегда борется по-своему.       И сейчас, когда тишина зала прерывалась лишь её торопливым шагом, Эммрик страшился стойкости, с которой Рук принимает удары судьбы. Некромант даже не сомневался в том, что она станет легендой ещё при жизни. Будучи сейчас лишь маленьким человеком, что получил раны, которые со временем заживут и станут шрамами, Рук неизменно излучала желание двигаться вперёд.       Ведь легенды рождаются и из маленьких людей. Хотелось бы Рук быть как её наставница из ордена — Командор Амелл. Вот бы сейчас эта стойкая женщина была здесь, со своими вечными советами и приказами, уроками магии и столового этикета. Властная, решительная, строгая. Та, кого боялись и кого уважали. Та, кто исчезла пару лет назад без единой весточки. Рук догадывалась, что могло с ней случиться, но никогда не задумывалась всерьёз, храня в мыслях образ героя и равняясь на него. Страж должна сама творить свою историю, проложить собственный путь, писать личную балладу. Элизабет требовала от себя оправдать труды наставницы, подкрепить право на подаренное ей имя, стать достойной титула легенды.       А легенды не хромают, не ноют, не стенают. Легенды громки, отважны, правы. Легенды смертны, искалечены, убиты.       Тогда Эммрик не смог ей помочь. Дверь оказалась закрыта и молчалива, не пустила увидеть надломленный образ легенды. Не страшась умереть, Рук оградила всех от самой мысли о своей смертности, хотя даже клятва ордена Стражей вопила об этом. Никто не должен был стать свидетелем сцены минутной слабости героя. Даже тот, кого Рук любит, кому верит, кто всецело её.       А наутро не осталось и следа от былых увечий, усталости и боли. Страж снова стала символом, образом, примером. Она рядом с мягким выражением лица и нетерпеливым поцелуем на губах, запахом стали в воздухе, топящим в меду шёпоте. Снова бессмертна для всех. И только Эммрик понимал, что может произойти, и боялся этого знания. Смерть человека внезапна, а внезапная смерть в их ситуации и того опасней, когда на кону мир или хотя бы надежда на него в образе светлой, непоколебимой, несгибаемой Рук. Идеала. Совершенства, что не видит ценности в собственной жизни и своих потребностях, ставя на кон всю себя.       В противовес минувшим дням, полным лишь тревог и переживаний, сегодня Эммрик стал свидетелем невероятно прекрасной картины. Манфред, который ещё довольно плохо понимал все тонкости людских взаимоотношений, прилип к Рук как клеем намазанный. Он буквально вился рядом с ней вьюном, так как был обеспокоен не меньше опекуна внезапным осознанием — Рук тоже смертна. Манфред шипел и кряхтел для неё часами, заставляя Стража смеяться до колик в животе. В благодарность за представления она демонстрировала что-то, что могло бы заинтересовать духа Любопытства: и довольно энергозатратные, сложные заклинания, и простые фокусы с исчезновением игральной карты. Рук поведала, что выучила их ещё в юные годы. Первому её обучила наставница и другие маги ордена, чтобы девочка могла защитить себя и других. Второму она научилась ещё будучи ребёнком из Создателем забытой деревеньки. Тогда это пригождалось ей, чтобы выманивать у взрослых редкие, но столь желанные любым ребёнком сладости — в качестве поощрения за её старания. Сейчас же — для того, чтобы удивить скелета, которому и простая палка, тронутая магией, будет верхом зачарованного оружия. Но это делало Рук не менее счастливой.       Страж всегда была рада обществу Манфреда, но в тот раз он стал невероятно тактильным и обаятельным. Скелет вёл себя как любопытный и очень милый ребенок, нашедший в девушке второго опекуна или даже образ матери. Вряд ли он мыслил об этом достаточно осознанно, но для самой Рук это было почти правдой. О некоторых печальных физических особенностях Стражей знали все. К тому же, Манфред был скелетом: милым и дружелюбным, но скелетом. Но он будто занял подле Рук особую роль, так похожую на роль её дитя. Ребёнок, которого у девушки никогда не будет, но о котором она неосознанно грезила всегда. Вместе с любовью к Эммрику она неожиданно обрела материнские чувства, и всю их силу направила на этот лучик света. И это было великолепным чувством, что наполняло девушку искренней благодарностью и силой бороться со всеми трудностями. Вновь и вновь шагать к светлому будущему с новой семьёй.       Её нежная спина (о, Создатель, как же Эммрик счастлив, что не надел тогда перчатки), усеянная шрамами и россыпью тоненьких тёмных нитей капилляров и вен (омовение у водопада подарило не только тревогу, но и влажные сны) — была крепка, словно стена, за которой мог спрятаться любой из оскорблённых, уставших или нуждавшихся. Они шли за ней, за лидером, вдохновляясь поступками и речами Рук.       Она всегда была впереди — авангард и источник шуток, добрых слов, праведного гнева. С реющими стягами серебряных грифонов и чёткой клятвой ордена в сердце, прославляла Стражей каждым подвигом. Изумительная, героическая, желанная.       И он шёл за ней, заглушая печальные воспоминания об образе минувших дней, в котором на минуту были только усталость и боль. Рук же оборачивалась и улыбалась Эммрику, каждый раз разгоняя тревоги. В промежутках между борьбой за жизнь пряталась с ним от посторонних глаз, щекоча уши горячими признаниями. Целовала столь требовательно, что перехватывало дыхание, шалило старое сердце, путались упорядоченные мысли, вновь жадными становились руки. В такие моменты земля уходила у него из-под ног, а счастье за жар чувств и благодарность за эту страсть переполняла до краёв. Рук выбрала Эммрика, чтоб одарить подобным, вручить часть себя и забрать всего мужчину без остатка. Его Рук. Вновь горячая, смущённая, сбежавшая.       Пригласить её на ужин в разгар безумства мира и понять немного лучше казалось Эммрику хорошей идеей. Украсть у легенды час, который не опишут в романах, не воспоют менестрели, который не удостоится и словечка. Но это может дать её телу и разуму шанс отдохнуть, а Эммрику — стать лучше, стать достойным её доверия.       Рук, нетерпеливая и заинтересованная, зажглась огоньком веселья и озорства, приняла идею, вступила в игру. Ведь партнёры должны узнать друг друга ближе в благоприятной обстановке. Они провели время за милой беседой о магии и интересах, спокойной — о вкусах в цвете и планах на будущее, настороженной — о самочувствии и тревоге. Эммрик прекрасно знал о грузе, что Страж взвалила на свои плечи и не желала делить поровну между каждым из своей команды. Словно только от неё всё зависит. Словно лишь ей нужна победа в этой войне.       — Моя дорогая, даже состояние вашего запястья говорит о том, что всё не в порядке. Прошу вас, прекратите бесконечный бег. Дайте телу и разуму покой хоть на мгновение.       Она насторожилась, напряглась, вытянулась струной. Спрятала взгляд за тенью ресниц. «Неужели всё так очевидно?». Постепенно усталость выплёскивалась наружу, переполняя до краёв тело и душу. Но кому какое дело до тех, кто решает чужие проблемы? Разве их заботит, как именно исправлена ситуация, если уже всё разрешилось благоприятно для просителя? Так было и будет всегда — никому нет дела до того, что именно герой, спасший их шкуру, теряет или приобретает. Потому забота от других вводила Рук в ступор, пусть эту заботу и проявлял именно Эммрик, внимательнейший из её нынешнего окружения. Мужчина, которого она выбрала и которому должна теперь доверять.       — Так заметно? Не хотела тревожить, ведь это мелочь.       Дрожащие пальцы для неё «мелочь», что не стоит переживаний.       — Я прошу вас. Ради… меня.       Для себя она не станет стараться.       Мягкая улыбка коснулась её губ, а глаз — теплота. Рук расслабилась в кресле на миг, чтобы через секунду вновь приобрести в движениях неловкость и тревогу, которые прятала всегда.       — Знаете, Эммрик…       Взгляд Стража забегал по окружению, пытаясь зацепиться за что-то. Девушка поджала губы и нервно потрепала волосы на затылке, а её щёки и шею окрасил густой румянец. Затем резко схватила бокал, осушила остатки вина и зажмурилась. Поведение Рук встревожило Эммрика. Мужчина торопливо приблизился к ней, присел у ног и сплёл их пальцы, привлек к себе всё внимание. Под его взволнованным и близким взором Рук, словно провинившаяся девочка, ёрзала в кресле. Старательно подбирала правильные слова. Эммрик переживал, что же было за этой тревогой? Не настал ли конец этой сказки, в которой паре довелось быть счастливыми столько короткий миг? Не полез ли Эммрик не в своё дело, переступив черту?       — Я всё не решалась сказать вам о ещё одной мелочи. Думала, что это выставит меня полной дурой, — прервалась она неловким смехом, а обнажённые плечи покрылись мурашками. — Стыдно признаваться в таком, когда тебе за двадцать… Но я ещё никогда не строила с кем-то отношений. Это… волнующе, конечно. Ярко. Но приятно. Простите, но… это немного трудно, сказать мужчине, который, во-первых, гораздо опытнее, а во-вторых — волнует твоё сердце: «Знаешь, это мои первые отношения». — Рук облизала губы, и этот влажный блеск и её неуверенный взгляд очаровали Эммрика. — И желательно, чтобы они остались навсегда. Вот…       Рук милая. Рук застенчивая. Рук — познающая новое с ним.       Некромант ахнул, сражённый этим откровением. Все попытки сбежать от этого порождены незнанием, смущением и банальным испугом перед неизвестным, новым, опасным. Какое счастье, что Эммрик не испортил всё, не стал для неё печальным прошлым. Образ девы всё прочнее отпечатывался в сознании Эммрика. Её милая неуверенность, желание сделать красивую сказку из их отношений всё сильнее трогали его душу.       — Тогда я постараюсь быть для вас намного лучше прежнего. Нам некуда торопиться. — Губы Эммрика осыпали поцелуями ладонь девушки, оставив последний и самый долгий на безымянном пальце. Там, где он планировал оставить обручальное кольцо.       Рук тихо захихикала, прикрыв улыбку дрожащей ладонью. Эммрик мог поклясться, что её смех напоминает звон ритуальных колокольчиков. Тех, что звенят редко, но особенно: как на старинном обряде памяти, нечастом даже для Некрополя событии. Среди Дозорных Скорби столь необычное сравнение считалось высочайшим комплиментом, почти признанием в желании быть рядом с обладателем этого смеха вечно. Позже, когда мир станет немного спокойней, он признается Рук у алтаря и расскажет и об этом, и о других, не менее прекрасных сравнениях.       — Вы и так идеальны со своими манерами больше нужного. — Она соприкоснулась с ним лбами, прикрыла дрожащие веки. — Мне всегда этого не хватало. Будни Стражей — это череда битв и бега. Это общие казармы, холодная еда, стылый ветер. Где там найтись уюту и теплу, не говоря уже об уединении. С вами, Эммрик, есть это всё и даже больше. Спасибо, душа моя.       Откинувшись в кресло и позволив себе расслабить тело полностью, Рук облегчённо выдохнула. И подарила ему очередную неотразимую улыбку, от которой каждый раз сердце билось быстрее. Затем с блаженством на губах Страж проглотила кусочек ещё тёплого яблочного пирога и так соблазнительно принялась слизывать с пальцев сироп, что Эммрику стало душно. Делала ли она это нарочно, ещё предстоит догадаться.       — Это великолепный ужин, душа моя. Благодарю. — Рук была искренна, как и всегда.       Тогда Эммрик решил, что всё же не стоит торопиться. Он постарается быть для неё лучшим и единственным, как в красивых сказках и легендах. Мужчина упрячет похоть, скроет жажду, притупит чувство голода. Не очернит чистоты Элизабет, образа идеала. Пока что Эммрик постарается быть сдержанней, вернётся к своей джентльменской натуре, манерности речей и движений. Пусть только Рук не дразнит его этими долгими взглядами, пусть не целует так пылко, пусть не шепчет горячо в темноте! Пусть не провоцирует! Создатель Милостивый, пусть не будет столь желанной!       Эммрик действительно постарается стать сдержанней. Частично вернётся к образу, который был у него в их первую встречу — максимально тактичный и увлечённый чем угодно, но не добродушной, остроумной, тактильной Рук. Ведь кого может заинтересовать старик-некромант? Её! Он заинтересовал её! Девушку, которая и напориста и скромна ровно пополам.       Эммрик решил занять себя, чтобы сдерживать эти порывы. С энтузиазмом и особым трепетом некромант принялся одаривать Элизабет прекрасными словами, символическими подарками, чуткой заботой. Пока она, как и полагается герою, будет стараться сделать мир лучше и безопасней для всех, Эммрик (и Манфред тоже, скелет не желал оставлять родителей наедине, ревностно охраняя Рук) устроит уют и тихую гавань на Маяке. Волькарин соберёт все силы и создаст место, куда его возлюбленная всегда сможет и главное захочет вернуться. К нему. Он сделает всё, чтобы не посрамить героический образ Рук. Девы, подарившей столько прекрасных мгновений, сплетающихся в нечто, что он думал уже никогда не познает. Любовь и семью. Рук просияла, когда некромант увенчал её голову венком, лично сплетённым им из цветков белого савана, запечатанных магией в самый пик цветения. Белоснежных, словно её локоны. Нежных, словно уста Рук. Неизменных, как и взаимные чувства пары. Влюблённый взгляд Элизабет вынуждал мужчину ощущать себя мальчишкой. Поступал же взрослый и состоявшийся мужчина как подросток, который каждый раз, будто в первый, проявлял симпатию к приглянувшейся девочке. Но девушка всегда напоминала, что они уже не дети. Словами, взглядом, поцелуем. Прикосновением, дыханием, ритмом биения сердца. Теснотой брюк, мягкостью её груди, количеством расстёгнутых пуговиц.       Эммрик и вправду сдерживался. В контроле порывов ему помогала медитация, различные снадобья и долгий внутренний монолог. Не помогали же вид декольте Рук, её дерзкие ухмылки или внезапные крепкие объятия, или даже игривые укусы в шею мужчины. Как после такого отпустить без ответного нападения? Такой же укус он оставил ей на ключице, плече, у самой груди, вперемешку с несколькими засосами и десятком поцелуев. Вызвало ли это у Рук беспокойство или желание сбежать? Нет.       Но они так и не продолжили, ведь в покои ворвались спорящие Тааш и Даврин, за которыми хвостиком шли Ассан и Манфред. Эммрик в очередной раз услышал наставление кунари о недопустимости всяких «некромантских штук» в постели, а от эльфа — про согревание друг друга по ночам. Рук ушла первой, заливаясь звонким смехом, напоминающим другой ритуальный звон — свадебный. Предварительно не забыв приласкать как грифона, так и сынишку-скелета, она оставила смущённого профессора на растерзание четырём вопрошающим голосам, не сомневаясь, что у старшего всегда найдутся ответы на любые вопросы. Эммрик выкрутится, она уверена в нём.       А потом случились события в поместье Блэкторн, и прошлое некроманта настигло Волкарина внезапно и смертельно для его подопечного. Эммрик предстал перед главным выбором всей своей жизни: попытаться осуществить мечту или остаться с семьёй. Жизнь или смерть?       Некромант был благодарен Рук, ведь она снова оказалась рядом, крепко держа его за руку. Её любовь к Манфреду, приобретённые семейные узы, спасли мужчину от опрометчивого и очень печального выбора, недостойного для полноценного статуса отца. Да, Волькарин мечтал о преображении в лича, тем самым избавившись от самого большого страха. Да, он шёл к этому всю сознательную жизнь, следуя строгим постулатам и правилам. Да, он почти был у цели, получив право на ритуал…       И да, он был счастлив, что отказался, этим выбором спасая Манфреда от забвения. Ведь согласись он отпустить и предпочтя мечту реальности, плакала бы не только Рук, обнимая тело уже родного дитя. При подобном раскладе и он бы не сдержал слёз, виня себя в не способности жертвовать во имя любви. Спасибо Рук, что она научила его этому. И спасибо Манфреду, что он вернулся к ним, способный говорить и назвать их таким простым, но таким тёплым словом как «семья».       Так и проходили их будни, если не забывать, что угроза богов висела тяжким, порой неподъёмным грузом. Столь малые, но яркие моменты давали надежду на то, что всё получится. Рук спасёт мир, а команда поможет ей всеми силами. С каждой новой маленькой победой они верили всё сильнее, что счастливое завтра непременно настанет. И Эммрику наконец позволят признаться у алтаря в своих чувствах. Он непременно скажет, наберётся смелости, какую всегда излучала Рук — новая легенда для Серых Стражей в частности, и всего мира в целом. И самая настоящая реальность Эммрика.       Рук смелая. Рук отважная. Рук… оступившаяся.       Когда её шаг, казалось, был крепче всего, она вдруг запнулась. Хватая ртом воздух, Страж цеплялась пальцами за острые скалы в надежде отыскать опору и не упасть. Медленно сползла вдоль камня на мокрую землю, рухнула прямо в грязь без чувств и признаков жизни. А они, её команда, её надежда и опора, как каменные истуканы застыли в ужасе, надеясь на минутную забаву от всегда неунывающей, шутливой Рук.       Да… Вот они сейчас закричат, наведут панику, а она встанет и громко рассмеётся под неодобрительные возгласы Хардинг или Беллары, вопли Тааш, ворчание Нэв. Рук скажет, что они все попались, и их так легко обмануть столь невинной шалостью. Как такая доверчивая команда будет сражаться с богами, если верит в маленькую ложь человека? — Эх вы! Соберитесь и улыбнитесь же. Всё хорошо! Я же встала!       Ну же, Рук, вставай. ВСТАВАЙ!       Луканис опомнился первым (Злость влепил ему оплеуху, заставив прийти в себя ради Рук). За секунды до остальных ассасин уже мчался к их общему идеалу, так небрежно свалившемуся в грязь и листья, потерявшему свой ореол непоколебимости. Опомнился и Даврин, поднимая на руки тело, никак не реагирующее на крики и панику окружающих. Тогда все они увидели бледный тон кожи и чёрную кровь, что стекала с ноздрей по лицу, пачкая одеяния Стража. Зелье, насильно влитое Белларой в крепко стиснутый рот, привело в сознание лишь через десять секунд. Это были бесконечно долгие секунды ужаса, но снадобье всё же заставило её вернуться к команде. Бывшие уже в безмолвном трауре, они терпеливо, глотая слёзы, ждали ответа на немой вопрос. Рук неуверенно провела пальцами под носом, стирая кровь, и окинула взглядом размазанную полосу и кольцом сплотившихся вокруг неё друзей, бледных и растерянных… И улыбнулась.       — Всё хорошо. Продолжим!       Рук сильная. Рук стойкая. Рук… кровью чёрной омытая.       Почти сразу им пришлось продолжить эту смертельную погоню за богами в надежде предотвратить падение мира. Рук отвергла притязания на роль лидера и желание друзей разделить груз обязательства. Упрямо не принимала просьбы сделать передышку, дать телу и разуму отдых, словно забыла тревоги Эммрика и его искренние мольбы и заботы.       — Варрик просил меня присмотреть за всем. Говорил, что я справлюсь и он верит в меня.       Погоня становилась всё более рискованной, возрастая в цене, которую они заплатят по итогу. Постепенно для Рук стал важнее результат, чем процесс борьбы. Главное победить, что при этом потеряв, чего лишившись… рассуждать будут потом. Они вернутся к этой дискуссии после победы в войне, будучи бдительными, жертвенными… Клятва истинного Серого Стража.       Никто не позволял себе усомниться в её стремлении к скорой победе, её планах или действиях. Каждый снова поверил в этот несгибаемый образ лидера, принявшего на себя право решения чужих невзгод, ответа за последствия. Все старались забыть недавнюю историю, ведь с каждым бывало, бывает, будет. Даже с легендами из красивых сказок. Даже с самой Рук.       Эммрик не задавал вопросов, оставляя тревоги внутри взволнованного сердца. Даже если бы хотел спросить, в этот раз Рук не ответит. Ей не нужны сейчас допросы или дискуссии. Она хотела справедливости и крови врагов, жаждала раскаяния тех, кто обрёк так много судеб на тяжёлую участь или смерть. Ей нужен ответ только на собственный вопрос: «Когда лживые боги получат по заслугам за всю ту грязь, в коей сейчас им приходится возиться?».       Она не желала вопросов Эммрика, но всегда была готова к его внезапным объятиям, долгим поцелуям и нетерпеливой ласке. Всегда млела и едва сдерживала стон от прикосновений мужчины. В его спальне, опираясь на стол, они разделяли мгновения без слов, игнорируя мир вокруг. На этот раз Элизабет не стала останавливать руки мужчины, которые осмелились забраться под её бельё. Его пальцы нежно сжали обнажённые ягодицы, и он коснулся влажного лона. Она не убежала, а, наоборот, решила действовать более смело. Рук властно заставила Эммрика лечь спиной на стол, а затем забралась сверху, дразня сквозь одежду соблазнительными движениями бёдер. Их прервали другие обстоятельства, которые после виновато извинялись.       — О, Беллара… Как не вовремя, — проскочила у них мысль.       Рук поспешно привела в порядок его измятую рубашку и с лёгкой досадой в голосе произнесла: «Всему своё время, профессор». А после послала воздушный поцелуй, который он с радостью поймал, завершив ритуал прикосновением к собственным губам. Как мальчик, который по уши влюблён. Да и как тут ощущать себя иначе, когда она так горяча, напориста и готова к любви, несмотря на события минувших дней? Разве можно скрыть свои чувства, когда осознаёшь, что любишь её сильнее прежнего, а твои мечты о ней превосходят всё остальное? Как можно не заразиться этим энтузиазмом и этой страстью, глядя на неё?       Рук ведь целеустремлённая. Рук никогда не унывающая. Рук… у которой снова случился приступ.       Её рвало мерзко и громко, выворачивая наизнанку. Она с ужасом смотрела на своих друзей, с трудом сдерживая позывы, словно её собственные внутренности вот-вот вырвутся наружу. Рук жестом приказала не приближаться к ней, не касаться её, чтобы не разрушить идеальный образ. Тишина Маяка, что ранее убаюкивала и дарила чувство защиты, разрывалась мерзостным стоном отчаяния, ужаса крепкой и стойкой Рук. Между позывами рвоты и жутким воем она приказала властно и сильно — покинуть её. Оставить одну со своими проблемами. ВЫМЕТАТЬСЯ ВОН!       Эммрик остался, думая, что ему позволено видеть её такой после пережитого вместе, дозволено помочь словом или делом. Ведь как в сказках и клятвах любви, и в радости и горе, и в жизни, и на пороге смерти — вместе.       — Эммрик, прошу вас! Оставьте меня!       И он оставил Рук в одиночестве, следуя воле легенды, стоящей на пороге бездонной тьмы. Бледный и потерянный, он шёл вдоль стен, рукой нащупывая опору. Медленно спустился по ступенькам к центральному залу, который обычно славился своей магической тишиной и покоем. Теперь же он гудел от голосов друзей, полных ужаса, горя и страха.       Рук всегда говорила:       Я в порядке. Всё хорошо.       Всё будет хорошо.       Теперь же все знали:       Всё не хорошо.       НЕ ХОРОШО, ДЕМОН ТЕБЯ РАЗДЕРИ!       — Это Зов, но какой-то… иной, болезненный, извращённый богами. — Голос Даврина, дрожащий и тихий, разорвал их мир на до и после. — И она уже на пределе. Проклятье, почему же молчала?! Почему терпела в одиночку! Кто просил приносить себя в жертву! — Эльф словно позабыл о собственной клятве Стража.       Жертвенность в смерти и только в смерти, прямо как у всех самых красивых легенд.       Они все думали об одном и том же. Почему же Зов настиг Рук так быстро и настолько страшно? В том ли причина, что Рук так часто была в прямой близости со скверной? Вечно принимала на себя урон от порождений тьмы, не давала никому коснуться этих тварей и заразиться, ссылаясь на свой иммунитет Стража и крепость здоровья? В моменты сложных решений она выбирала наиболее выгодный вариант, желая спасти остальных. Итоговый удар принимала на себя, зная всю тяжесть последствий. И вот что получила за свою Жертвенность, за Благородство и Любовь к ним. Последнюю борьбу с собственным телом и разумом? В этом и заключалась мимолётная жизнь Стража? Стать символом жертвенности при жизни, не дожить и до тридцати, быть упоминанием в легендах посмертно, предварительно пройдя через ТАКИЕ муки?!       — Эммрик, но вы-то как не заметили?! Где ваша хвалёная учёность?! Где острый взгляд?! Где вся та мудрость, которая нам была нужна!.. Где же ваши сострадание и любовь к ней?       И Эммрик, ощущая полную опустошённость, осознал, что беззвучно плачет, не в силах сдвинуться с места, под пристальным взглядом окружающих. А потом безмерный стыд и утрата заставили его осесть на одно из кресел, вцепиться пальцами в седые волосы, сжаться до состояния мумии и безмолвно просить прощения. Рук выбрала его в качестве спутника жизни, одарив правом требовать равенства разделения обязанностей. Но он продолжал слепо следовать приказам своего лидера, ослеплённый сиянием Рук и собственными чувствами, не замечая, как происходит нечто ужасное. Вечно возвращаясь к собственным прожитым годам, некромант ограждал себя даже от мысли о смерти Рук. И когда его сияющей деве нужна была помощь и поддержка, когда она могла бы почувствовать себя в безопасности, Эммрик, как любящий человек, не настоял на том, чтобы отступить и дать её телу и разуму отдохнуть. Он не взял ситуацию в свои руки и не попытался помочь ей, опасаясь разрушить мечту Рук стать легендой. Он не смог увидеть и признать правду.       Ведь для того, чтобы Рук стала легендой, ей предстоит умереть.       Она вышла к ним, бледная, в поту, с полуулыбкой на искусанных губах, с балкона взирая на каждого. Манфред проскочил к ней моментально, непрерывно вопя.       — Рук! Рук! Рук! — обеспокоенно жестикулировал он и бросился обнимать мать.       Тогда Страж впервые оттолкнула скелета, которого, казалось, любила безмерно. Резко прекратила какой-либо контакт и одёрнула дрожащую руку к груди, прикрывая запачканное кровью пятно на одеяние. Решительным жестом приказала Манфреду отойти подальше, глубоко в глазах пряча боль от собственный действий. А затем обратилась к каждому, голосом лидера разрывая тишину. Во взгляде вновь стойкость и приказ.       — Всё будет хорошо.       Хорошо больше никогда не было.       Рук перестала полноценно спать, лишь изредка позволяя себе погрузиться в состояние, близком к трансу. И даже тогда её мучили кошмары и голоса богов, звучащие в голове. Она перестала нормально есть, лишь изредка выпивая немного жидкого супа или крепкого виски. Однако её постоянно терзал жуткий, дурманящий голод. Страж отказалась от отдыха, переступив через свои человеческие потребности, и стремительно теряла себя. Зов становился всё громче, заглушая сознание.       Даврину, который был таким же Стражем, был дан приказ стать её неизменным спутником. Плечом к плечу они продвигались к финалу миссии, не страшась любого исхода. Рук бесконечно писала письма, послания, записки, пытаясь свести потери к минимуму. Изучала древние свитки и фолианты, стремясь найти пути помощи другим. Не заботясь об отдыхе, она продумывала планы спасения мира, полностью отдавая себя делу во имя победы.       Отомстить за Тревизо, отомстить за Вейсхаупт, отомстить за себя всех.       Они стали реже видеться, и Эммрик понимал почему. Рук менялась ментально и физически с трагичной скоростью. Безвозвратно теряла остатки себя и стыдилась этого. Даврин без энтузиазма ответил ему на пару требовательных вопросов (Эммрик никогда не повышал так голос, отчаяние и стыд за бездействие туманили разум). Эльф неохотно поведал о «прелестях» жизни в ордене после Посвящения, что даёт преимущество Стражей. И что отнимает. На что обрекает их тела и души.       И Эммрик вновь понял, почему Рук никогда не страшилась смерти. Когда на кону ставка в праведную жизнь до сорока, а награда в виде последней битвы на Глубинных Тропах (где мало что хорошего сделают с телом женщины осквернённые твари), станешь ценить каждый день как последний. Потому то она и не стыдилась Эммрика, открыто выражала чувства безмерной симпатии, страсти к нему, старцу из залов Некрополя, лишь смущаясь своей неопытности. Рук знала с самого начала, чем окончится её путь, этим знанием разбивая ему сердце.       — Рук.       Эммрик сначала нашёл завещание на собственном столе, подписанное не твёрдой рукой и заверенное печатью Стражей. Мягкие строки гласили:       «Моему возлюбленному Эммрику Волькарину…»       А потом нашёл и её саму в гнёздышке грифона, сидящей в кресле и смотрящей в даль глубин Тени. Здоровый глаз стал походить на осквернённый всё отчётливее.       — Элизабет.       Она разрешала произносить своё первое имя только ему.       Рук обернулась не сразу, затуманенным взглядом отыскивая источник голоса, рассеяно смотря сквозь Эммрика. Вид у неё был измождённый, болезненный, как у человека, который вот-вот испустит дух. А Эммрик всё равно был очарован этой легендой, стойко идущей к своему концу.       — Эммрик. Сердце моё.       Некромант опустился на колени перед ней и взял холодные, дрожащие руки в свои. С печалью рассматривал тонкие запястья, на которых проступали тёмные венозные линии. Нежно касался губами исхудавших, покрытых царапинами пальцев. Выделил долгим поцелуем безымянный палец, на который ещё не успел надеть обручального кольца.       — Знаете, Эммрик, я и вправду считала, что стану хорошей героиней легенд о Серых Стражах, а легенды выше такой мелочи, как личное счастье и желание жить. — Голос едва слышен. — Как вы считаете, была ли я высокомерна, взяв на себя ответственность за всех?       Она начала свой монолог, не проявляя никаких эмоций, словно пустая оболочка.       — Имела ли право решать чужие проблемы, не справившись с собственными?       Голос дрогнул, а сухие губы скривились в неприятной ухмылке. Чувства всё ещё трепыхались раненой птицей в её душе, но Рук решительно подавляла их.       — Кто я такая, чтобы решать судьбы мира, не имея за плечами ничего, кроме грёз о сказке? Мне казалось, что я — героиня, которая принимает решения и отвечает за их последствия… Я думала, что стала матерью, способной достойно воспитать дитя. Я влюбилась в прекрасного мужчину. Мечтала разделить с ним всё отпущенное нам время!       Она до скрипа стиснула зубы.       — А оказалось, что я — простая смертная, которая почти потеряла всё у самого финала. Как мне теперь с достоинством стать той самой легендой и смотреть в глаза близких, что верят в мою силу? Эта сила почти иссякла… Я устала, любовь моя. И мне стыдно в этом признаться.       И тогда она впервые дала волю слезам. В тот миг Рук впервые действительно проявила слабость и, наконец, позволила Эммрику быть рядом с разбитым в дребезги образом идеала, который уже не собрать. Шёпот её исповеди навсегда останется с ним.       — Я не боюсь смерти. Жизнь Стража учит принимать реальность такой, какой она есть — написанной кровью. Твоей или близких тебе людей, это уж как получится.       Её исповедь становилась всё громче.       — Однако мысль о том, что после смерти я окажусь во мраке… В бесконечной тьме… Без возможности удостовериться, что все вы в безопасности, наполняет меня настоящим ужасом.       Речь девушки прерывалась глубокими вздохами и тяжёлым, удушающим кашлем.       — О, Эммрик, почему же мир так жесток к тем, кто мечтает стать героем? Жить долго и счастливо рядом с близкими. Почему не даёт мне право любить и быть любимой вами вечно?       Выражение лица искажалось от глубокой печали, до трагической любви.       — Почему я должна покинуть вас, едва успев насладиться счастьем? Неужели цена за то, чтобы стать легендой, — это утрата любви и отказ от желания жить? Разве это равноценно и хоть сколько-то справедливо?!       Голос оборвался, достигнув пика отчаяния.       Страж рыдала в его объятиях, измученно вздыхая и содрогаясь. А он, продолжая любить даже сломленную Рук, осыпал поцелуями её волосы, лицо и руки. Касанием губ отмечал каждую мелочь, по-прежнему восхищался пусть и изменённой, уже разбитой, но всё ещё невероятной красотой Элизабет. Красотой перед самой смертью. Испытывала бы Рук столь же сильные чувства, если бы Эммрик покидал мир первым? Любила бы так же горячо на смертном одре, когда от его былого образа останется лишь слабая тень? Определённо.       — Любовь моя, мы пройдем это вместе. И сможем встретиться вновь уже во снах. — Эммрик впервые позволил себе так откровенно солгать.       Прошение о помощи, адресованное Некрополю, было написано мужчиной ещё после первого приступа. В надежде отыскать в бесконечных библиотеках способ помочь любимой, Волкарин спешно погружался в исследования всё глубже. Но, пусть и горький, но очевидный ответ, мужчина дал себе ещё давно. Ответ, который разум отказывался воспринимать как единственный.       Когда однажды они беседовали, Рук задалась вопросом: «Почему Неварре не страшны Моры?». Эммрик с лёгкостью на душе ответил: «Мёртвые не могут стать порождениями тьмы, а порождения — достойными мертвецами». На тот момент это было хорошо. Это было правильно.       Да, осквернённость тела и разума не позволит продлить существование Рук в обличии смерти, не даст им ещё хоть немного времени быть вместе. И даже знания всей Цитадели не подарили и крупицы надежды, когда приступ повторился, став ещё более ужасающим. Никто из всех тех учёных умов не сможет спасти Стража, дискредитируя саму суть смерти как продолжения пути и спасения от страхов потери. Для героя/легенды/Рук спасения не нашлось.       Волькарин надеялся на более глубокие познания древнейших в Цитадели, но они молчали, игнорируя просителя в самый нужный час. От такого опускались руки. Ведь Эммрику без Элизабет уже ничего не нужно. Теперь Манфред справится и сам, благодаря Рук и её безмерной любви к маленькому Огоньку. Их сынок-скелет, как всегда с материнским трепетом говорила она, любуясь, как отец и сын практикуются в магии. Их ребёнок, дитя, мечта. Их наследие этому миру.       Эммрик в сотый раз пожалел, что не признался раньше, старался отдалиться, сдерживать себя. Может, тогда они могли бы быть рядом дольше, разделить все невзгоды поровну. Может, тогда он позволил бы себе выпустить всю накопленную бурю чувств, вытянуть Рук из тьмы, или хотя бы занять её место в бездне. Знай он раньше, какую судьбу уготовит им жизнь, стал бы другим. Лучше.       А Рук всегда была в его глазах лучшей. И даже сейчас, когда кроме слёз и упрека к себе за слабость ничего не осталось, она нашла в глубине души силы на безмерную любовь к нему. Отыскала ту страсть, что пряталась за воздержанием и учтивостью раньше, позже — за болью и стыдом. Чувства Рук нашли его и поглотили без остатка.       И он не думал, что она может так стонать и даже кричать не от боли, а от удовольствия. Что тело может так изгибаться, быть таким влажным и горячим лишь от его рук и языка. Но что внутри неё будет так тесно, так жарко — Эммрик знал ещё в своих снах. Создатель, какой стыд, что он чуть ли не сразу кончил, не принеся ей должного удовольствия!       Он позволил себе касаться Элизабет везде, целовать каждый миллиметр горячей кожи. Отмечать губами всякую мелочь, преображённую скоротечным Зовом. Зарывался в сухие ломкие волосы пальцами, вдыхал стойкий аромат целебных трав, маскирующих запах скверны. Слушал стоны Рук, её голос, что произносил имя Эммрика так сладко, протяжно и с жаром. С трепетом прижимал мягкое тело, врывался сильными толчками, заставляя девушку задыхаться от страсти. Со слезами шептал, что любит и останется навсегда её.       И час они делили друг друга, соединяясь раз за разом вновь. Она снова вернулась к жизни, уставшая лишь от беспрерывной любви и такой распаляющей страсти. Но, О Создатель! Спасибо за этот час. Теперь она будет жить им, найдёт в себе вновь силы, чтобы бороться за право жизни. Чтоб ещё сотни таких часов разделить с Эммриком.       Как мало нужно герою, чтобы вновь отыскать в глубинах собственного отчаяния силу для принятия и борьбы.       — Всё не хорошо, любовь моя. Но я буду стараться ради вас и ради себя. Хочу ещё много раз почувствовать это вновь.       В его крепких объятиях, обнажённая, уставшая, но счастливая, Рук тлела огоньком надежды. Целовала легко, почти невесомо, словно прикасались солнечные лучи. Водила кончиком носа по ключицам и шее, щекоча дыханием кожу. Везде, куда дотягивалась, оставляла игривые укусы, вызывая у Эммрика мурашки. Глубоко втягивала воздух, когда плоть его проникала медленно и ритмично. Цепко хваталась за плечи и шею, ведомая ритмом мужчины. Счастливо плакала, достигнув пика.       — Я люблю вас, Эммрик. Люблю… — Шептала она, первые за долгое время, мирно засыпая.             — И я люблю вас, моя дорогая.       Тогда он поклялся себе, что не будет больше сдерживаться, не станет прятать любых чувств за моралью и этикетом чопорного Эммрика Волькарина. К демону всё, когда перед ним она и её желание быть вместе. Он подарит Элизабет ещё много таких мгновений, выжжет в памяти огонь этих чувств, эту безумную гонку со смертью. Эту страсть и это горе.       Рук уставшая. Рук горячая. Рук… мертва.       Когда пыль и гарь последней битвы осели на их головах и в лёгких, Эммрик растерянно огляделся, в пылу боя упустив из виду Рук. Полотно сражения потеряло главную фигуру героя и оказалось пустым. Где же её прямая спина, за которой мог укрыться каждый? Где её праведная речь, что вела их сюда неустанно? Где её улыбка, в которую влюбился Эммрик? Где же Рук?!       Крик вопль Тааш вернул Эммрика в реальность, чтобы увиденное дальше уничтожило окончательно.       Он нашёл её. Нашёл…       Она уже не дышала. Окончила свой путь, оставила их в одиночестве и с лаврами победы. Рук ушла без единого слова для безутешных друзей и людей, которых спасла. Рук оставила Эммрика и Манфреда без прощания. Она умерла, и её стынущее тело вынуждало окончательно смириться с реальностью. Наконец-то признать, что легенда о светлом завтра — враньё. Любая красивая сказка написана лживыми ублюдками для глупых детей.       Итог реальности всегда один — герой мёртв.       Раненная, грязная, но всегда в борьбе, Рук дарила надежду на достойный финал. Она раз за разом готовила их к этому, вселяла веру, вытаскивала из пучины отчаяния. Рук сражалась и проиграла. Теперь же она мертва. Окончательно, бесповоротно, навеки. Её дух растворился, оставив лишь оболочку, разбитую на осколки.       Эммрик прижал к себе тело Элизабет, что уже утратило прежнее тепло и мягкость, оставило безмерное стремление к борьбе. Теперь дрожь и рыдания принадлежат только ему, когда она через боль и жертвенность нашла свой покой. Эммрику останется лишь память о её голосе, взглядах, прикосновениях. Всё это уже никогда не услышать, не увидеть, не почувствовать. Останутся лишь воспоминания, горе и любовь.       Эммрик разразился беззвучным рыданием, дрожащими пальцами надевая то самоё обручальное кольцо. Плевать, что потом будут судачить, уже ничего не имеет значения. Этой девушки, одарившей одинокого некроманта безмерной любовью, красочными днями, ночами мягкого шёпота… больше нет. Нет так отважно идущей к победе, никогда не сдающейся, минуты назад бывшей живой. Теперь есть лишь мёртвая Рук. Какой толк от всего пройденного пути, если герой, что заслуживал почести, не получил счастливого финала? А им всем останутся лишь слёзы и горечь, которыми близкие проведут её в последний путь.       Тогда всё минуло в туманной пелене. Всё закончилось безумной скорбью о мертвых героях, оставивших живых раньше праздника победы. Всё подошло к концу быстро, без счастья и пиршества. Всё завершилось кровью, утратой, смертью. Всё окончилось без Элизабет.       Песнь погребения тела героя сотрясала Некрополь до самых недр, призывая оплакать утрату мира. Так много духов, мёртвых и живых Эммрик никогда не видел в одном месте, добровольно пришедших проститься с простым человеком. Все они собрались, чтобы провести Серого Стража в последний путь, умаслив дорогу к покою слезами и погребальными песнопениями.       Цитадель и в правду постаралась на славу. Потоки магии сотворили для Элизабет прекраснейший мраморный склеп с гравюрами грифонов и полотнами истории жизни отважной девушки. Украсили стягами Серых Стражей, оплели колоны распустившимися цветами поцелуя савана. Некрополь словно сам переживал потерю и боль каждого, оплакивал ушедшего героя воском быстро сгорающих свечей. Принимал нового обитателя своих недр, даря ему вечные почесть и покой.       Эммрик исполнил последнюю просьбу Рук о погребении по его желанию. Как бы сложно это не было, для неё он сделает всё. Даже если для этого придётся жить дальше, страдая от утраты, безмерно скучая, теряя остатки разума от горя… Он будет жить. Посвятит всего себя поиску её спасения из… Из места, где бы она не была. Слабая вера спасала его от бездумного суицида.       Эммрик отчасти сожалел, что не стал личом. Знания и могущество могли бы послужить невероятным толчков в исследованиях способов спасения Рук. Безграничная мудрость, магические глубины, вечная жизнь, столько времени для поисков, столько возможностей! Не струсь он, выбери иной путь, загляни хоть немного в будущее…       Манфред коснулся содрогающейся от рыданий спины мужчины. Заплаканные глаза почти не видели сынишку-скелета, обеспокоенного состоянием отца. Разум застилала пустота, не ставшая легче с годами.       Воспитание и обучение скелета Эммрик сразу же переложил на плечи Мирны и Воргота, ведь был не в состоянии связать и пары слов, собрать мысли в кучу, быть хорошим отцом. Манфред тогда не отходил от Рук, цепляясь за её окровавленные одеяния и вопя на еле разборчивом лексиконе, что-то о «матери» и «любви» вперемешку с малопонятными просьбами и мольбами. Не смотря на его неразборчивую речь, тогда каждый понимал и принимал новоприобретённые чувства Огонька: утрату, боль, горе. Что-то получив, он что-то потерял, как и они все. И утрата эта была больше приобретенного в разы.       Манфред днями и ночами не покидал склепа, нёс дозор почёта. Проводил с другими Дозорными и Стражами поминальные службы и ритуалы. Сутками он вёл монолог с её надгробием, слабо понимая, почему же Рук не отвечает на вопросы. Почему не смеётся, не улыбается, не играет с ним в «камень-ножницы-бумага»? Почему не учит магии, не поправляет подаренную ему мантию Стража, не говорит, что любит своего сына, как горда им?! Почему её больше нет…       Эммрик думал, что с годами придёт утешение, принятие и покой. Время поможет отпустить или хотя бы даст свободно дышать. Но всё было не так. С каждым днём становилось лишь хуже, тяжелее, невыносимей.       Вид счастливых лиц других, их смех или полные жизни глаза, казались мужчине незаслуженными. Ведь они, кто прятался и скрывался, живы, а она, принёсшая себя на алтарь победы, омытая кровью и слезами, — нет. Ярость за их счастье разрушала догматы жизни Эммрика, ломала основы мягкосердечного характера, сжигала его изнутри. Хотелось покарать каждого, применить силу, заставить преклониться перед героем и жертвой этой победы…       Манфред обнял его, остановив от опрометчивого поступка, когда мужчина почти сорвался на смеющихся у склепа посетителей. И в воздухе застыло явное: «Чтобы сказала она, увидь тебя таким?». Снова слёзы, просьбы простить и долгий акт самопорицания. Как он может становиться таким, теряя последние дни на бессмысленную агрессию, восставая против жизни, за которую боролась его любовь? Борьба за счастье для других. За мир для их наследия.       Эммрик старел, терял зрение и силы жить, но безустанно копошился в библиотеках Цитадели. За годы истлевала и надежда, которая держала его на плаву. Мужчине всё чаще казалось, что он видит свою возлюбленную среди теней бесконечных залов. Милая, юркая, смеющаяся Рук убегала от прямого взгляда, наполняла разум Эммрика желанием погнаться во тьму. Бросить все попытки и погнаться за призраком или демоном…       И лишь Манфред тянул его назад, к месту, где действительно была Рук. К её усыпальнице. К месту её конца и покоя. Месту, стражем которого Эммрик пожелает стать навеки.       Некромант в последний раз проверил состояние тела Манфреда, поправил мантию, крепко обнял. Затем скелет увидел невообразимой красоты венок из белых цветов, которым через мгновение мужчина увенчал его череп. Вечный венок для вечного наследия, красота живого, запечатанного магией, для красоты смерти — сотворенного ею же. Идеально.       Завещание, написанное ещё после погребения Рук, с указанием дальнейшего желания Эммрика Волькарина, Мирна нашла на своем столе. Самого же бывшего профессора — в склепе, мирно нашедшего покой у ног своей возлюбленной. Он словно уснул, облокотившись на мраморную плиту, с улыбкой на губах и умиротворённым ликом. Ведь теперь он может уйти вслед за ней, и даже если не найдёт, то навеки останется рядом.       Дозорные Скорби исполнили просьбу собрата, сотворив из него стража гробницы. Скорбящий Манфред стал свидетелем ритуала и его итогов. Он потерял мать, потерял отца и утратил бы самого себя, если бы не венок и воспоминания о счастливых днях, проведенных в настоящей любви. Да, ведь жизнь без утрат — это жизнь без любви. Печальный конец для истории смелости героев, их жертвенного духа, истинных чувств даже после пережитого. Истории их наследия в виде скелета-мага, ведомого легендами и сказками.       Манфред отправился в путешествие к неизведанным тайнам и знаниям мира в поисках спасения для матери и отца, которых любит сильнее с каждым годом. Он обязательно найдет способ, чтобы вновь услышать смех, увидеть улыбку, почувствовать крепкие объятия Рук. Быть ласково окликнутым «сынок». Он отдаст всё, лишь бы снова быть мягко отчитанным за ошибку, узнать новое заклинание, получить одобрительное похлопывание по спине от Эммрика. Стать воплощением гордого «сын». Венок на голове вызывал в его душе отклик, пробуждая любовь и желание бороться за право на счастье.       Даже если на это уйдёт всё время мира, Манфред отыщет для них способ вновь быть семьёй.