Meow knows better

      Самоистребление — общечеловеческая страсть. В свои сорок мальчишки не вырастают из игр в войнушки и борются за право сказать слово последним. Они задаются вопросом: «А что не есть игра?» — и не находят ответа. А наблюдатели гадают, действительно ли морщинистые с лысиной мальчишки не знают ответа или им просто невыгодно. Попробуй отвлечься, и оружие уже в руках другого.       Те, кто не могут позволить себе свинец и спусковой крючок, изощряются иначе. Они заводят себе патефон, чтобы проигрывать зажёванную пластинку неуёмных мыслей. Прокручивают раз за разом и при всём огромном потенциале не могут остановиться, пусть даже от стройной мелодии остаётся писклявый скрежет белого шума. Это действие молитвенное — кто-то не сменяет пластинки до конца жизни.       Чонгуку семь и покупают одежду навырост, когда мама роняет кружку и убирает её осколочные последствия. Он видит, как на её пальцах появляется алая точка, внезапно расходящаяся и неустанно зияющая. «Ты должен держать кружку правильно, Чонгук» — тихо, но твёрдо чеканит она, забинтовывая палец. Чонгуковы пальцы учатся принимать единственно правильное положение.       Чонгуку девять и не нравится учиться, когда большелапый отец ласкает ударом затылок. Он жжётся и оставляет неприятное неизгладимое впечатление. «Ты должен считать правильно, Чонгук» — отделяет каждое слово прокуренный бас, скрестив руки на авторитетной груди. Чонгуков мозг навсегда запоминает алгоритм решения уравнений.       Чонгуку тринадцать и досаждает совесть, когда он не заступается за угодившую в неприятности девчонку. Он делится нелицеприятными новостями с родителями, которые давят на него отравляющим молчанием. «Ты должен поступать правильно, Чонгук» — с мягкостью, но абсолютной уверенностью в непреклонной истине заключает мама, и отец молча кивает. Чонгуковы кулаки учатся бить тех, кого нужно.       Со всеми «ты должен» любимый единственный сын сонастроился. Чонгуково тело выучилось двигаться резко и оправданно, его мускулы обрели отчётливость, речь исключила излишество, мышление лишилось промежуточности. Либо чёрное, либо белое. Либо завтрак, либо ужин. Либо правильный, либо пропащий.       Сейчас Чонгуку девятнадцать, а он мыслит высокими материями, с которыми никогда, может, и не сталкивался. Он работает на предприятии у отца, чинит машины и довольствуется ароматами выхлопных газов. Либо труд, либо тунеядство.       Молодой механик выглядит старше своих лет. Чонгук уверен, что обязан был рано заработать сухость рук и мозоли, а его молодая, ещё легко раздражимая кожа — потускнеть, впитать моторные масла и пахнуть землёй и жжённой резиной. Трудоголик испытывает особое наслаждение, когда стирает с себя следы изнашивающего рабочего дня, подставляясь под ледяные капли душа. И мышцы ноют, и ты рад.       Однажды отец заглянул к сыну в мастерскую. Он делал так время от времени для галочки — в трудоспособности Чонгука он никогда не сомневался. На его языке это было выражением фразы «я по тебе соскучился, сынок».       Чонгук вышел на работу в воскресный день, хотя ещё вчера смягчал народными и научно-медицинскими средствами боль в спине. Отец гордится, поэтому хлопает по плечу достойного преемника его ценностей. Интересуется, чем сын занимается. Чонгук отвечает, что меняет проводку.       — Я сейчас задам вопрос, он серьёзный, сынок, отвлекись на секунду, — опершись локтем на крышу кии рио две тысячи шестого, вполне серьёзно начинает отец. Чонгук тут же забывает, чем был занят, и весь обращается в слух и внимание.       — Как у тебя там на личном? Кто-нибудь есть?        — Нет пока, — спокойно отвечает Чонгук, пока его руки рутинно пачкаются, — все девушки сейчас думают об одном.       — Ну, ты особо с этим не торопись, — вполне довольный ответом, вклинивает отец очевидность, — но и не затягивай тоже особо. Завидую я твоим годам. Ещё можешь нагуляться.       Отец тогда посмеялся и покинул золотого работника месяца, а Чонгук среди всех своих многочисленных шрамов и трещин обнаружил особую ссадину, наглеющую в силе боли. Работа — его отдушина и убежище, мысли и энергия. Но сколько бы он ни консультировал владельцев авто, сколько бы ни обслуживал фильтры, системы охлаждения, трансмиссии, сколько бы ни диагностировал и ни ремонтировал — всех потребностей работа не смогла покрыть.       Тогда Чонгук впервые признался себе, что он абсолютно одинокий. И что это уже не приносит комфорта и единения. Что будет, когда умрут родители? Это закономерно и естественно. Нет даже ни одной рожи, которую можно было бы избить.       Не то чтобы он не предпринимал попыток. Чонгук встречался с девушками в кафе и ресторанах, гулял в парках и платил за обоих (это стало ныне редкостью, удивилась одна), отсыпал им комплименты, иногда ленивые и неопрятные, иногда пошлые в границах приличного, достаточные, чтобы стянуть нижнее бельё. Некоторые были очень даже ничего, порой зарождалось что-то серьёзнее придерживания двери и долгих поцелуев под мерцающим фонарём. Но всё имело конец и один. Чонгук был слишком увлечён работой, а пассии — собой.       Ничто не зажигало, не встревало занозой, не замещало необходимость пить и есть. В самовыдуманном театре Чонгук только изображал из себя влюблённого, появлялся, когда меньше всего ждали, действовал, когда остальные бездействовали. В него влюблялись и проваливались неприлично, а он поднимал, взяв за локоть, тяжело вздыхал и почти извинялся за чёрствое своё сердце. Ему действительно было жаль. Быть чужим на дистанции в полметра. Он сердился, что сердцу не прикажешь и чувства не подделаешь.       От знакомой, отточенной рутины знаешь, чего ожидать. Поэтому он в неё ударился. Общепринято, молодой организм способен перенести любые нагрузки. Чонгук, вероятно, слишком буквально воспринял этот факт и чуть не добился выгорания. Признаться себе в том, что достоин отдыха, было непосильной задачей. Сколько себя помнил, он отдавался работе беспрекословно и полностью, а единственной причиной её не делать было разве что наличие группы инвалидности.       Но он здоров и здоровье нужно выгулять, иссечь. Работу на износ первой выявила мать, обеспокоившись графиком сна сына и заразив волнением отца, так что он его временно уволил. Чонгук неохотно взялся внушать себе вместо чувства вины логическую связь, что чем качественнее длительный отдых, тем продуктивнее затем работа. В итоге он только смешил Бога самообманом.       Механик уткнулся в свои четыре стены. Он мало гуляет, много спит, долго думает и чуть читает, догоняя то, что упустил в рамках высшего образования. Чонгук с ужасом познакомился со слоном в своей квартире, который, однако, фыркал и сопротивлялся, — он не умеет проводить время в одиночестве, слышать и слушать себя, если оно заполнено не работой. Всё, что он обнаруживает с собой наедине, это обрывки мыслеформ. Что тогда это расцветшее тело? К чему эти двигательные умения? Ему трудно сказать, что ему нравится, да если и нравится, нужно, чтобы кто-то удержал от уклона в скептицизм. И тут возвращается понимание отложенной истины. Держать некому. А он кого-нибудь подержит?       И это сокрушительно. Чонгуку думается даже, что впервые за долгое время он изучает себя заново. В мире постоянно что-то происходит, в мире есть миры и нет мира, постоянно нечто шелушит, развивается, трепыхается, извивается, ломается, чтобы переродиться, а Чонгук просто есть. Существует стационарно. И его разума хватает, чтобы задать себе наводящие вопросы.       К чему всё это было? Вообще что-либо было?       Человек не измеряется возрастом, глубиной седин, размером съеденных стейков. Не измеряется количеством вывихнутых чашечек, выбитых зубов и шириной гематом. Он измеряется масштабом своих проблем. Чонгук смотрит в зеркало, а на него — тепличный цветок. Образец для подражания. Идеал родительских идей.       А люди совершают действия необдуманные на дню сотни раз. Это происходит по разным причинам, некоторые именуют случайностью. Но, вероятно, у каждой спонтанности есть своё оправдание. Чонгук свою лично посчитал незаурядной шуткой.       Мучимый безделием, уволенный механик набрёл на сайты сомнительного содержания. Оправдание незамысловато: захотелось почувствовать себя счастливым хотя бы на уровне низших потребностей. Последний раз, когда он смотрел порно, он не вспомнит. Его давно не возбуждала крикливая неестественность вымазанных тел, всепоглощающая фальшь во взаимодействиях, даже пресловутое «please, daddy, fuck me harder» не производит должного впечатления. Это силиконовое совокупление Чонгук без шуток считает антипропагандой секса. Каждый раз, переходя по новой вкладке, он чувствует, как невидимая грязь всё ощутимее заполоняет его нутро. Скорее бы выскребать, вымыть.       Чонгук может себе оправдать просмотр лесбийского порно. Он слышал в университете, что это частая фантазия пубертатных спермотоксикозников — разом обрести двоих. Устанешь от одной, заполнишь другую. Старо как мир; заискивающие морды перед близняшками — пик сезона. Неужели девушек принимают за таких дур, когда клонят к сексу? Всё шито белыми нитками.       Чонгук может оправдать себе просмотр сюжетов со сводными братом и сестрой. С большой натяжкой, но может оправдать мачеху и капризного пасынка.       Но что-то Чонгук не может себе оправдать и тщетно борется с яростным желанием избить себя. Он перешёл на вкладку гомосексуалов.       Омерзение. Непокидающее ощущение прикосновения липкой гадости. В гетеросексуальном порно Чонгук мог вынести что угодно, не дрогнул ни один мускул, пусть даже категории граничили с отклонениями. Здесь другое. Достаточно одного недвусмысленного взгляда актёров друг на друга, и Чонгуковы правильные руки чешутся написать худшие комментарии, которые возможны. Они выучены, они выструганы под это. Ему досадно и мразотно, что его аскеза долгой безэмоциональности разбивается о животную, пидорскую похоть. И Чонгук намеревается это сделать, листает ублюдские откровенные отзывы восхищённых заднеприводных, с завидной скоростью айтишника выстукивает наидурнейшие пожелания, пока его взгляд не останавливается, не спотыкается о то, что помыслить трудно.

Беспрецендентность.

      Он оказывается на ярком чёрно-розовом сайте, воплотившем дерзость и раскрепощённость фарфорового тела. Темень зрачков, бегая, пожирает линии и символы. Пиксели квадратиками выстраиваются в надписи, Чонгук читает строку и тотчас теряется в пространстве, потому что буквы специально выбивают из строя. Шрифт резкий, бросающийся в глаза, но островатость осмысленная. Человек, стоящий за этим, провокатор, за уловками которого хочется наблюдать. Чонгук забывает об омерзении и замирает в поглощении. Его разбушевавшееся нутро беспокоят слова, вбитые гвоздями в сетчатку:

«The game begins, when you stop resisting».

      Он не голый, но намекает на избавление от одежды и предубеждений. У него взгляд не покорного, только позволяющего думать, что он покорён. Кошачья вседозволенность, зефирные подушечки мракобесия ночи. Чонгук может поклясться, что его лунная кожа — воспламеняемая. Как будто он может оставить ожог, как будто он огнестрел.        Это вызывает усмешку. Кто-то осмеливался сыграть в русскую рулетку с обладателем розовых волос или поджечь его кожу огнивом? Как жвачка бабл гам. Так сладко, что скулы сводит, но отключить внимание не думаешь попробовать. Извращение, которое ты себе простишь, потому что так сделает каждый.       Чонгуку девятнадцать и ниспослано испытание. Он проваливает его на этапе ознакомления.       Белая футболка «Gucci», римские цифры XXV, куртка, на плечах и спине которой рассыпались стразы то слезами, то стройными сапфировыми лепестками. Это должно отталкивать, Чонгук активно сопротивляется. Но, бросая кубик, чем могут пахнуть розовые пряди (карамелью или сахарной ватой? суть одно и то же) — и как они на ощупь? Это должно быть позорным, одёргивает себя Чонгук.       Обтянутые бёдра, адовы пляски. На улицу — живо, и чтобы не видеть больше. У побережья цвет посейдоновой тоски.        Чонгук напялил на себя что под руку попало. Майка испачкана машинными жидкостями и сажей, кожаная куртка в естественных потёртостях. Если сунуть руки в карманы, можно нащупать две подушечки жвачки и убережённые воспоминания. Первое Чонгук с малым удовольствием раскусит, в отличие от второго. Эту куртку подарил отец.       Облака сегодня плывут низко к земле, Чонгук беспокоится, как бы они не залетели в оставленное открытым окно. Всё в расстройстве и предапокалиптическом напряжении, как будто у погоды простуда и слезятся глаза. У пальм отросшие чёлки, из-за недостаточности освещения они выглядят тёмными неуместными париками величавых стволов. На улице, назло или на счастье, ни единой души, только дальний шёпот шин по автостраде.        Мыс ботинка взрыл песок и рисует на ней неосознанные цифры. Море в штили безгласно, молчаливо, скупится на слова поддержки. Механик читает в этом очередную иронию судьбы и хмурит брови. Он всегда всё делал по инструкции. Не видя вознаграждения, поневоле вздумаешь опустить руки. Чонгук забыл, как звучит его голос.        «The game begins, when you stop resisting» — издевается память. Это всё очень смешная шутка при отсутствии чувства юмора у Чонгука. Жить в своей парадигме скудно и тускло. Люди используют друг друга, чтобы утвердить себя в том, во что привыкли верить. Тот, кто боится остаться в одиночестве, сделает всё, чтобы в нём оказаться. Снова лжец соврёт, наркоман кольнёт, честь обиженного уязвится. Но ведь можно раз за несколько лет закурить сигарету, выпить молоко при непереносимости, сдвинуть рамку. Пусть картина выйдет за свои пределы. В неизведанное нужно если не броситься, так пойти на цыпочках.       Чонгук бросает камень в синюшные губы моря. Его уже не беспокоит, как вода проглатывает обиду. Его беспокоит, что этого запоминающегося розоволосого засранца зовут Китти. Что он в одном с ним городе. Что теоретически они могут столкнуться в общественном месте.       Чёрный мазут, розовый шёлк. Чонгук — мазут, нефтяной отход, вредящий окружению. Безупречный и лёгкий Китти бы не полез пачкаться. Чонгук усмехается. Уж не полез бы? Котята часто пачкаются, хотят они того или нет. У всего, приближённого к идеальному, глубокая привязанность к хаосу.        Чонгук бы запачкал.       Нужно прекратить нести чушь. Мысли, как у алкоголика в терминальной стадии. Смирнее. Ровнее. Необходимо добраться до насущного, искать истину, менять положение вещей. А действительно ли Китти стоит своих нулей в цене? Позорнее, чем продавать тело, его покупать.       В разошедшемся двоякомыслии Чонгук чувствует себя единственной расстроенной струной в музыкальном инструменте, на котором никто не играет. Что, если избавиться от ограничений? Посмотреть, каково это, хотя бы на время? Мало кто знает о его существовании, что тогда говорить о подноготной.       Чёрная бездна, розовая спесь. Даже если ничего не получится, в бездне что-то побывает. Всё умирает и тонет, но можно продлить жизненный отрезок особо цепляющих вещей.       Чёрный доберман, розовые девять жизней. Кошачьи ушки на граните, пушистый хвост, оплетающий талию. Если не уследить, хватка окажется питоновой. Мурчит или шипит, не разберёшь. Ластится и подставляет темя, как только подносишь руку, капризные лапки исчезают.       Чонгуку хочется поговорить и узнать хоть десятую долю положений вещей кардинально другой личности. Обладатели шелковистой шерсти редко распространяются о себе, но он найдёт подход. Если надо будет, он скажет, не отводя взгляда от острых подведённых глаз-полумесяцев, о своей неприязни прямо, не станет елозить, унизит, посмеётся, выплеснет накопившееся, если это будет необходимо. Он может делать что угодно, раз заплачены деньги.       Далее набор легкомыслия. Механик снимает номер в мотеле, потому что порог его сокровенной квартиры не должно переступать это. Чонгук указывает дату, время и ненастоящее имя, потому что его рот не заслуживает обращаться лично.       Цепь необратимостей запущена. Чонгуку всё равно и одновременно тревожно. Только высеченная на подкорке фраза помогает сохранить равновесие.

Игра начинается тогда, когда перестаёшь сопротивляться.