Meow knows better

      Джазовая музыка разбрасывает свои ноты в придорожном заведении. Она тщетно старается, чтобы под неё кто-то мечтательно прикрыл глаза, но сегодня у каждого прививка от проницательности. Лица постные, как будто всемирные поминки.       Иногда по кирпичным стенам игривым блестящим жучком пробегает свет фар проезжающих мимо машин, еле пробиваясь сквозь окна, блеклые в каплях тумана. Кафешка небольшая, с уклоном в изобилующую алкогольную карту, что умилительно. Здесь входят на твёрдых, а выносят на ватных.       И тошно, и голодно. Прокручивание не приносит положительных результатов. Чонгук поверить не может, что слил добрую половину кровно заработанных за раз. Не чтобы купить полезность, новый аксессуар, потешить эго предметом шика, облегчить повседневность, банально погреметь приобретением, а чтобы доказать, что неограничен. Чонгук, справедливости ради, действительно обнаруживает кое-что неограниченным — свою тупость и импульсивность. Всё равно что ранимого пацана в возмужавшем рабочем теле берут на слабо детскими нелепостями. Прыгни в сугроб с крыши, Чонгук, с риском, что сломаешь ноги. Подержи палец больше пяти секунд над зажигалкой, Чонгук, зная, что обзаведёшься волдырём. Потраться на встречу с незнакомцем из сомнительной сферы, Чонгук, не представляя развития событий. Пиво горчит, а осознание сделанного больше.       Вчера он грелся в любимой домашней постели, а сегодня торчит в пустынном пригороде, целится крышкой бутылки в урну и убивает в себе нелюдимого, чтобы «повернуть привычную рамку». Вероятно, он всё выдумал.       Скука убивает рассудок.       Чонгуку кажется это настолько несносной тупорылостью, что мыслить об этом становится мучительно. Вопросы без ответов жужжат. К чёрту. Он принимает в себе идиота. Удобно живут те, кто на всё имеет ответ «значит, так должно было случиться». Механик заимствует эту точку зрения. Он заслуживает осуждать себя с комфортом.       Настенные часы говорят, до точки невозврата осталось два часа. Чонгук не пьянеет, но мысли плывущие. Искренне интересно, Китти обычно опаздывает или соблюдает проформу?       Долгий вздох, трудно извлечённый из скованной груди. Опять он за своё. В розоволосом нет ничего интригующего помимо того, что он незнаком. Нужно смотреть правде в глаза. Говоря прямо, без сальностей и приукрас, Чонгук просто заказал проститутку. Это делают миллионы каждый день и он бы делал, только почему не покидает предчувствие, будто его ждёт мордобой?       Крышка отскакивает от края урны и проскальзывает на ребре под барную стойку. Незавидная участь единственного развлечения. Механик теперь рассматривает стену, у которой сидит. Винтажные фотографии байков, маслкаров и заряженных владельцев в кожанках. Ниже календарь с героем мультипликационного фильма, обведены красным важные дни недели. Сегодняшний не отмечен. Чонгук навсегда запоминает эту дату.       Бутылка допита, кровоток размешан. Расплывчатость мыслей ослабляет их интенсивность. Карман механика редеет ещё на одну купюру. Тёплые подвесные лампы вызывают чувство тоски по настоящему дому. Чонгук уверен, он не там, где ждут, а там, где ты свой. Там твой взор обращают внутрь тебя и ты абсолютно нагой, бесслойный, с искалеченной, узкой, неприглядной, но принятой душонкой, вмещающуюся в потайной карман рубашки.       У кого руки заалевшие, застывшие в позе привычного удушения, чьи небрежно брошенные слова лишают жизни и мумифицируют, чьи действия и мысли умерщвляют дышащее, и те заслуживают быть принятыми, если не близкими, то породившей землёй. Воспалённому мозгу Чонгука слишком явственно кажется, что он стоит в одном ряду с упомянутыми, а его плечам, что они не согреты. Он не одарён лаской и сердечным сближением. Не принят. Чонгук обеспокоенно шарится в поисках пробоины, из которой потихоньку наполняется лодка, тяготея деревянным телом ко дну. Безрезультатно.       Вышедши на улицу, Чонгук смотрит на луну, в то время как луна на него давно. Её ясный прямолинейный взгляд человечески глубок. Облака лёгким паром прикрывают её круглую талию, а затем скрывают вовсе, жадничая ей. Потом она показывается во всей красе, облизывая шею и лоб космическими частичками. Воздух пахнет свежей прохладой и озябанием подушечек пальцев.       Помутнённое сознание ведёт Чонгука в номер по инерции. Ему кажется, что жизнь логическими и нелогическими сплетениями нечитаемой каллиграфической вязи создателя подкалывает тонко беззлобным ребёнком, потому что вялое зрение замечает на двери подмигивание зеркального «505».       Каждый день носит в себе символистическое обилие. Дело в том, что непресыщенный странник никогда не узнает заранее, потонет ли сегодняшний «Титаник» или нет. Механик предчувствует, что айсберг подступает.       Дверь вбирает в себя человека и тихо закрывается уверенным движением. Чонгук проворачивает ключ в замочной скважине, имитируя контроль над ситуацией и собой. Стянутая с крепких плеч кожаная куртка обрекается висеть на пластмассовых плечиках. Кожа спины механика впадает во взбудораженную мурашковую благодарность, когда он сваливается на кровать и пялит в потолок через полузакрытые веки.       Чонгуку страшно повезло наткнуться на этот мотель. Он был типичной прямоугольной коробкой со множеством повторяющихся дверей и окон, скопированных и вставленных на рабочем столе облагороженной территории при безлюдной дороге, ветвившейся от скоростного шоссе. В этом месте читается своя изюминка — наличие вкуса при ограниченном бюджете. Механик мог позволить себе большее, но счёл неотъемлемостью жанра переселиться ненадолго сюда, потому что в ограниченных пространствах, лишённых роскоши, взгляду невозможно подолгу избегать и конфликты назревают быстрее и острее.       Въезд на парковку ознаменован неоновой табличкой с предсказуемым содержанием. Чонгуку, оказывается, нравится неон, пусть это сущая банальность.       В номере светит только дешёвенький надёжный торшер, сплетник, поневоле ставший свидетелем сцен разбитых сердец, загнанных в угол самодуров и мелочных интриг от мала до велика. Луна завтра будет обижена, ведь механик закрыл пути достижения занавесками. Здесь ничего не кричит и обнаруживается в горделивой скромности. Вечер томный. Всё происходящее лениво и замедленно, наслаждается самим фактом движения исполинского механизма исправных смазанных шестерёнок. Ещё ни разу не давал сбой.       Чонгук почти достигает гармоничного полусна, забывает о тесноте тела и земных физических ощущений, но сладостная лень обрывается, и слух, заточенный на невнятный лепет внутреннего голоса, выхватывает из объективной реальности мягкий звон. Он ненавязчив и совсем тих, но механику кажется, что его барабанная перепонка лопнет.        Неужели.       Механик встаёт с кровати, и скопившийся этанол неугомонным зверьком бросается из нижних капилляров в верхние, лишний раз подтверждая, что бывшее разнеженным тело уже не во сне и терпит закономерные убытки. В этом ничего нет, напоминает он себе. Это шалость бытовая, даже неинтересная. Заскучавшие монашки тоже стягивают штаны с батюшек.       Чонгук забывает об опции посмотреть в глазок, тягомотно медленно раскручивает ключ и открывает дверь застывшей рукой.       Чонгук на излёте. Китти напротив.       Он выглядит так же, как обещал на сайте. Два крестика, ви значит вендетта — римские цифры первые попадают под прицел оценивающего взгляда. Куртка со слезами-стразами, покрывающая изящность тела, обтянутые греховные бёдра, в периферии — волосы цвета смутившейся сирени, в последнюю очередь глаза.       Они несут обещание лезвия ножа. Чонгук никогда не видел, чтобы смотрели с таким внушением самоценности, не показной, а абсолютно осознаваемой. Он смотрит неотрывно, и механику кажется, что он низкий, хотя Китти проигрывает почти на голову. Последним штрихом ужасающей привлекательности служит насмешка в дымчатых глазах. Чонгуку бы сейчас толкнуть его и объяснить на пальцах, с кем он может позволять такие взгляды, а с кем нет, но он стоит и сжимает открытую дверь, смотря на Китти с бесстыдным осуждением и думая о том, как сучьи пухлы губы на смешном расстоянии.       — Чертовски хорош, да? — говорит он с раздражающей ухмылкой, хоть Чонгук стоит непроницаемой глыбой, — не новость. Но может, пропустишь, а не будешь пялиться и стоять, как в приходе?       Механик почти выплёскивает красноречивое «что, блять?», но безмолвно отходит, пропуская самоуверенную бестию. Когда Китти легко задевает Чонгука плечом, он становится обездвиженным, потому что чувствует, как он пахнет.       Дорогой парфюм ударяется в носовую полость кислыми нотками, но те, утянув на себя внимание и возбудив рецепторы, незаметной проворностью уходят в цветочную размеренную сладость. Какого-то чёрта эта сладость неуловимая и неприкосновенная, и некультурный Чонгук ощущает себя в таком культурном диссонансе, что слишком громко для гостя захлопывает и запирает дверь.       — Хоть убей, — забавно, что Чонгук способен, — я бы никогда не подумал, что тебе девятнадцать, — признаётся игривый тенор, сев в дальнем угле и закинув ноги на стол в безупречно чистой обуви на каблуке. Ведёт себя, как хозяин. Механик наконец находит причину выместить злость и раздражение.       — Какого хуя ты делаешь? Я здесь ем.       — Ты писал, что просто хочешь поговорить.       — О, и это разрешение тебе делать всё что угодно?       — Да, — с невинной твёрдостью отвечает Китти, — я всегда делаю, что захожу и как захочу.       Механик усмехается, погрузив руки в карманы. Они чешутся непременно сделать что-нибудь плохое. Китти танцует в атмосфере тягучего напряжения, поскольку сам её создаёт. Он знает, как выигрышен его ракурс при слабом тусклом свете единственного торшера, что сегодня круглое число и что механик раздражён, а это лакомый кусок.       Сиреневолосый с порога сохраняет впечатление о механике, как о сильном физически, но нестабильном психически человеке, ладони которого запросто могут сжаться в недобром намерении. Это поигрывание на шатких нервах вызывает неподдельную улыбку на лице. Для Китти необычно видеть, что его клиент не торопится раздеться, а испытывает и выражает неоднозначные эмоции, пытаясь сцепиться языками в споре, но не в поцелуе.       — Это я оплачиваю твои услуги, а не ты, — старается звучать как можно более спокойно.       — Ты был предупреждён. Правила всё равно устанавливаю я, — следует ответ с пакостной улыбкой. Как он наслаждается хмурым лицом, садистических повадок тревожный звоночек. Китти яснее летнего неба, что Джей (так он представлялся ему лично) забредает в двойственности неприязни и откровенного влечения, которое признать в себе не может. Отрицание и побег от очевидностей — Китти давно не видел такого пространства для творчества своих шалостей.       — И в чём смысл? Я просрал деньги не для этого.        — Смысл в том, что мы играем.       — Что за бред ты несёшь? Пасьянс раскладывать будем? Я не хочу с тобой играть.       Китти улыбается шире прежнего. Его бровь приподнимается, и Чонгука подбивает.       — Правда? Что же ты меня пропустил, да ещё дверь запер?       — В целях безопасности. Мы в чёртовом пустыре.       Механик не расскажет о неудачной женитьбе и кризисном переосмыслении многодетной семьи. Он не пожалуется на дорогостоимость билетов в столицу, не охает жену. Только одну цель преследует, и это легко понять, будь ты с двузначным айкью — свой личностный конфликт выместить любыми способами. И Китти властен над этой борьбой, потому что является причиной.       — Какой ты милый. Ты себя обманываешь или меня? Ни одного же не получается.       В Чонгуке злость вскипает магмой и мечтает пламенной искринкой выйти наружу. Ему (не) нравится своеволие Китти, полная потеря контроля над ситуацией и состояние наблюдающего. Он первый человек, который позволяет это себе с таким удовольствием — механику любопытно, сколько это может продолжаться и будет ли, если Чонгук станет неудобным. Он выдыхает, задавая насущный вопрос, который натёр шишку повторяемостью в голове.       — Почему ты этим занимаешься? Я всё ломаю голову, кем нужно быть, чтобы нравилось раздавать своё тело.       Чонгук груб. От природы и к тому же специально. Он садится на кровать вблизи Китти, смотря на него испытующе и ожидая увидеть признаки болезненности вопроса. Но тот не ведёт бровью. Он отвечает вполне серьёзно, и Чонгук верит, что задеть его не получилось.       — Я люблю секс и зарабатывать деньги. Кто бы мог подумать, что это можно совмещать, — голос мелодичный, механик это подмечает. Как и подмечает то, как глубока яремная впадинка и как аккуратно сухожилия шеи спускаются к выступающим хрупко-сильным ключицам. Ниточки эпидермиса, любовно натянутые кожным гением.       — За любую услугу? — хмыкает Чонгук, обладая богатой фантазией, — ты что, согласен даже, чтобы тебя за деньги пустили по кругу?       — Такого я не допускаю. О, — щурятся хищнические глаза-полумесяцы, — может, это твоя несбыточная мечта?       У когтистых девяти жизней крупными неотмываемыми каплями чистую совесть пышущее самолюбие марает, когда он видит очередное искажение отвращения на лице Джея. Сухие жилистые руки последнего, муза архитектора и анатома, не могут найти себе места, поэтому сцепляются в замок, а сам он немного горбится в позе против непривычного давления. Сидит, расставив ноги, а икры и бёдра плотно сжаты джинсовой тканью. Китти порой переводит на них взгляд, и Джей, замечая это, сводит брови к переносице с обновлённым пылом раздражения.       — Пиздец. Я лучше сверну себе шею, чем буду фантазировать о сексе с мужиками.       Взгляд Китти неуловимый, но цепкий донельзя. Кажется, не заметит, как суетлив огрубевший от перекручиваний гаек мизинец, как подозрительно долги ненавистные взгляды Джея, кажется, не придаст значения хрусту отяжелевших от алкоголя позвонков, когда клиент разминает шею в простецком жесте. Помнить, Чонгук, с сиреневолосым опасно, потенциально смертельно — он увидит, он укажет, он придаст значение.       — А у тебя с ними проблемы?       И у Чонгука срывает бошку. Он, не отдавая отчёт, что творит, сбрасывает ноги Китти со стола и пододвигает стул впритык к себе. Китти не пугается. Китти сидит, как продумавший всё наперёд чертёныш.       Расстояние между ними недозволительно для обыкновенных разговоров мелкое. Чонгук сопровождает две мысли единовременно: набить морду Китти или заучить каждую деталь на его лице, выявить каждое прикосновение кисточки.       — Ты прекратишь говорить хуйню или нет? Ты обязан говорить со мной, а не задавать пидорские вопросы, как будто у тебя горит задница от недотраха и это единственное, что тебя волнует.       Зрительный контакт, как обмен несказанными словами. Ментальное прикосновение, которое не дозволено, но произошло. Китти понимает, о чём растрёпанные волосы Джея и его неотёсанные слова.        Тут только один горит. Между ними сантиметры, располагающие не то на поцелуй, не то на плевок в лицо.       — Зато я знаю, что тебя волнует, — тихо слетает с красивых спелых губ, пропитанных бальзамом или губной помадой, механик не разбирается, — у тебя давно не было секса.       — Я трахал тёлку буквально вчера, — непоколебимо лжёт, и Китти знает. Его взгляд теперь другой. Соблазняющий и, хоть он бодр, сексуально-полусонный, из-под полуприкрытых век, ресницы которых вспархивают при моргании, и механик улавливает каждую секунду закрытия и открытия дымчатых глаз ястребиного выреза. Так не смотрела на него ни одна девушка, отчаянно желающая переступить порог экстатической смерти.       — Ты чертовски одинок, раз обратился ко мне, Джей.       — Но и ты не изобилуешь компаниями.       Китти приблизился больше, чем нужно. Джей наружностью в полном порядке, а Чонгук не понимает, почему ещё не объявили тревогу. Ведь это ходячая катастрофа. Китти процеживает слова, тянет их приторным мёдом, почти мурлычет.       — Если бы я сейчас тебя поцеловал, что бы ты сделал?       Чонгук чувствует, как перенапрягается сердце, чтобы застучать быстрее. Вопрос тотчас отдаётся эхом и приходится резано-колотыми по раздвоившимся тканям. В смешанных чувствах он остаётся Джеем и находит смелости ответить.       — Избил бы.       Китти оглядывает его с ног до головы снова. Он не знает Джея достаточно хорошо, чтобы поверить на слово, но ровно по той же причине не может и не поверить. Избавляя собеседника от непрошеной близости, он откидывается на спинку стула.       Чонгук не понимает, жалеет ли об этом. Джей буравит взглядом.       — Ты бы не смог, — заключает Китти после недолгих мыслительных процессов, склонив голову кошкой-прохвосткой, — тебе было бы жаль испортить такое личико.       — Ты слишком высокого мнения о себе.       Джей так говорит. Чонгук же считает, что Китти оценивает себя абсолютно здраво и соразмерно.       — Она кончила? — невпопад, но совсем об этом не волнуясь, интересуется Китти. Чонгук чуть было не забывается, но спохватывается умелым лжецом.       — Кричала моё имя и просила остановиться.       Китти слушает Джея фоново, успевая рассмотреть мужественную шею, плечи, бицепсы, почти любую мышцу, которая естественным бугром показывается на свет, играет на нём, а затем ныряет в толщу кожи. Джей привлекательный, и Китти это признаёт. Китти привлекательный, а Чонгук вывихнет себе челюсть, если придётся согласиться.       — Настолько ей было плохо?       — Это была лучшая ночь в её жизни. Почему ты спрашиваешь? Разве ты не пидор? — вновь с издёвкой пытается задеть Джей, только мимо. Это увеличивает вольты зрительных и словесных столкновений.       — Мило, что ты интересуешься. Я бисексуал.       — То есть тёлки тебя тоже заказывают? — Китти молчаливо соглашается, с лёгким юмором улыбаясь в глазах, — поразительно.       — Что именно?       — Поразительно, как тебе можно дать.       — Тебе бедные девушки тоже дают почему-то, хотя ты называешь их тёлками.       Джей усмехается. И ведь ничем против не попрёшь. Обычно он не зовёт девушек тёлками, но какая разница, что говорить, когда Китти хочется поводить за нос, стараться задеть его самолюбие.       — Ты им завидуешь, Китти? — заигрывает уже Джей. Чонгук жалеет, что стоило на пару секунд отпустить своих неукротимых псов с поводка и заглядеться в полумесяцы, как он сам же загоняет себя в тупик. Китти не простит ошибку. Механик замечает в очередной раз, как красиво расцветает самодовольство на его безупречном лице, сочетающем лучшие черты от мужчин и женщин. Неудивительно, что его хотят все.       — Ждёшь моего положительного ответа? Ну, Джей, очнись, — Китти прижимается своим миниатюрным прямым носом в его большой и округлых изгибов, пока Джей не стесняясь пожирает взглядом. У Китти ни трещинки на губе, сплошная мякоть, угодная для поедания. Если вонзить зуб, кажется, потечёт сладчайшая патока, которой захочется упиться.       Механик слышит самопроизвольный пронзительный белый шум, когда мягкая ладонь, слегка звенящая кольцами, сжимает и скручивает край ворота его майки.       — Хватит изображать из себя хуй пойми что.       Чонгук не знает, как реагировать. Отученные, единственно правильные ответы теряются среди других, ощущаемых действительно подходящими. Ни одна инструкция не проходит проверку резвого ума соблазнителя, обходящего защитную систему, вшиваемую десятилетиями.       Его острый язык сплетает неповторимые узоры дерзости, запретные губы твердят:       — Ты хочешь меня.       Целостность человека, к которому обращены слова, обрывается. Джей, выбравшись из ступора, касается мягкой лунной кожи запястья, о воспламеняемости которой раскладывал мысленные «за» и «против».       Китти стоек, хоть сдавливаются кости под тисками хвата. От Джея опасность за версту, как от рецидивиста.       — Тебя не захочет даже слепой, — обжигает неожиданно низкий голос чуткое звериное ушко, произнося на редкость едкие слова, — Не строй из себя психоаналитика, Китти. Хватит. Знакомы пять минут, и уже думаешь, что знаешь меня.       — Не подскажешь случаем, как можно знать того, кто не знает себя сам?       Запястье Китти теперь цвета прокисшего молока, когда приток крови заметно затрудняется из-за остолбенения Джея. Он снова оценивает мордочку перед собой, сытую эмоциональными перепадами, впечатляющее нечто из обрывочных умений утончённого визажиста, музыканта и флориста в одном лице. Визажист-Китти увековечивает природную красоту врождённых черт; он же музыкант и закручивает дурманящие петельки воздуха проникающим в заставленную рухлядью душу тенором; он же флорист и воспитал в себе неприкасаемость девственных цветков и эротичную пластичность их лепестков, изгибающихся и роняющих каплю росы, на них упавшую.       Китти для Чонгука далёкий человек, наглый и бессердечно прямолинейный. Чонгуку с ним не договорить сегодня, потому что обыкновенные слова нелепы и бессмысленны в разговоре с цепкими клычками. Джей отступает. Отпускает запястье и награждает виновника суматошных мыслей взглядом равнодушным.       — Достаточно. Сейчас ты встаёшь и уёбываешь отсюда.       Китти огорчён, что защита треснула, но не спала. Огорчён и тем, что знакомство выдалось недлительным. Но неровность и обещание надрыва подпитывают его, как никогда. Игра не окончена. Китти доходит до двери со знанием, что это их не последняя встреча. Кошку прогоняют, но не помурчать она не может.       — В следующий раз ты заплатишь больше.       — Следующего раза не будет.       Раздаётся ласковый смех Китти:       — Какой же упёртый идиот.       Джей в секунде от того, чтобы перевернуть всё вверх дном. Китти добавляет кое-что вполоборота, закрывая за собой дверь. Это кое-что склонит Чонгука к дальнейшим непредсказуемостям. Такое случается, если целиться точным словом в самое яблочко противоречий и недосказанностей.       — Разберись со своим стояком.