Meow knows better

Отчуждение. Вот что испытывает механик, вновь оказавшись в атмосфере своей минувшей юности. Знакомые лица — мутные пятна в хмурой памяти. Улицы со скрежетом банок, руки со свистом ножей. Карманы, прячущие "что-то" в шуршащих пакетиках. "Что-то", что не раз висело в секунде от рта Чонгука. Проносило везением или божьей жалостью. Чонгук знал, что значит жизнь "на дне", преследующая по пятам. В груди поселился страх, разросшийся воспалённый плод. Этот страх механик взрастил до гигантских размеров — он болезненно избегал бедности. Порой она напоминала о себе гомоном родительских голосов. Со дна стучали, и в периферии зрения всегда ошивался силуэт. Он мог исчезнуть, смениться, но всегда возвращался, как приставший в переулке кобель. В памяти всплывает знакомая ветровка, размера на два больше; утончённый нос; голодные скулы и губы, обрамляющие искреннюю улыбку. Она у него квадратом. Чонгук матерится, зацепившись за ветку. Нитки штанов распускаются. Не от хорошей жизни здесь гнездятся. Но толерантность улетучивается в холоде, где нет ни души и бродят мохнатые хищники. Небо сизое, обещает дождь. Кроссовки шуршат по гравию, покрываясь разводами песка. Тэхён — из самого нежного лексикона — чудак. Чонгук не думал, что обратится к нему за помощью, но жизнь поставила в непредсказуемые обстоятельства (раком). Самую глупую затею механик принял без сопротивления. И вот он, пробравшись сквозь вонь мусорных баков, любуется видом заброшенного моста. В опорных конструкциях, под проезжей частью, кто-то – непонятый гений или на голову двинутый – обустроил жилище и святилище игроманов, погрязших в долгах. Впрочем, гениальность и безумие взаимозаменяемы. Куда его занесло? Чонгук не сознается в причине, но за рёбрами тлеет лучина, слабый огонёк, порывающийся наружу. Его путают с тревогой, о которой равнодушно говорят на приёме у психиатра. Чонгуку нужен Тэхён. Ему можно шёпотом, можно криком. Он услышит. Механик ступает на прибитые доски, держащиеся на соплях. Здесь спокойно может жить только адреналиновый наркоман, привыкший маневрировать на лезвии ножа. Если прошлые жизни существуют, Тэхён умер еретиком, удавившись на эшафоте. «Вздёрнутый» образ жизни он приветствует с абсолютным радушием. Чонгук идёт по хлипкому коридору, противостоящему ветру. Хочется вернуться в свою скромную скрипучую кровать, но он отгоняет эти мысли и открывает дверь, кричащую почти человечески. В этом железном крике он слышит "Уёбывай!" или "Добро пожаловать!". Как мило. При любом раскладе он до конца. — Я надаю тебе в ебучку, если у тебя флеш-рояль, — сипит фигура, черты которой сложно различить в тёмной каморке. — Старшая карта, и мы квиты, — отвечает мужчина спиной к гостю, с приятным звуком приземляя карты на деревянный стол, усеянный прямоугольничками корыстолюбия. — Чек, — хроническим ринитом гнусит третий. — Чек, — повторяют поочерёдно. Раскрывается пятая карта, и ход игры круто меняется. Двое вздыхают, сбрасывая карты, третий, уставший продувать, ударяет кулаком об стол и резко поднимается. Падают стулья, большими лапами кого-то хватают за воротник, схватившего за воротник — за туловище и плечи, поднимается галдёж. — Сука, я тебе покажу, как карты подкладывать! — выплёвывает пьяный рот, и ему отвечает уличённый шулер. — Отыграешься ещё, просто не повезло тебе сегодня. Ну, подумаешь, шесть раз подряд, — артистически пожимает плечами он, собирая колоду. Дело хорошо, когда у других в бумажниках плохо. — Блядь, ты ещё ржёшь?! Я тебе ебасосину натяну на жопу! — новой волной обрушивается мужчина, и его с каждой стороны тянут назад, втолковывая. Играть с ним — себе дороже, деньги не вернуть и лучше последнюю копейку пропить. — Никто над тобой не смеётся, Джону. Иди проспись. Тебя ждёт тёплая кроватка и жёнушка, — советует игрок, подсказывая указательным пальцем остальным его вывести. Те покидают помещение, задевая Чонгука плечом, точно его здесь не было. Это задело бы самолюбие, если бы механику от них не было противно и он не смахивал с себя воображаемые бациллы. Тэхён тоже понимает не сразу и пересчитывает купюры с жидовским видом. Чонгук покашливает, вынуждая обратить на себя внимание. Тот, не отводя взгляда от денег, сухую реплику: — Завтра поиграем, сейчас никак. — Всё перебиваешься картишками? — улыбается механик с непривычной чистотой, и шулер, не веря ушам, поднимает взгляд на гостя. — Чонгук? — сначала вопросительно. — Чонгук! — вырастает в полную спину и уже крепко обнимает, смеясь. — Ну всё, прекрати, ещё расплачешься, — похлопывает Чонгук по спине. — Как тут не плакать, — еле разлучая объятия, проводит в свою комнату Тэхён. — Плакать из-за величины хуя, который ты на меня забил. Механик отвечает банально, а между тем оглядывает личную комнату Тэхёна. Он ищет глазами кровать, но натыкается на покачивающийся гамак и думает, что более подходящего места для сна этот чудак не мог бы выбрать. Слева стол, самый китайский, который только можно вообразить, пошарпанный и худенький. На нём шебуршащий радиоприёмник, наушники, сигаретница с кракозябрами окурок, пара книг совершенно разных жанров и всё покрыто табачной пылью. Тихо играет инди-рок, и Чонгук бы поморщился от музыкальной неурядицы, но ко вкусам Тэхёна он питает необъяснимое уважение. Как к единственному человеку, которого он переварил. — Ну, как тебе моя обитель? — с ноткой театральщины спрашивает шулер. — Ты ебанутый, — честно высказывается Чонгук, на что получает радостный смех и щелчок пальцами. Для Тэхёна это наивысшая похвала. — А то! Каждое утро думаю, что свалился в реку, а эта ебанина всё держится, — бодренько и гордо вещает Тэхён, сложив руки на груди. Затем он вспоминает, насколько это странно: Чонгук, одинокий и нелюдимый, зарывшийся с головой в работу, собственной персоной здесь, без предупреждения и объявления причины. — Что ты здесь забыл вообще? — Мне нужна твоя… — Чонгук прерывается, тысячу раз сверяясь, подходит ли это слово. Вздыхает и пересиливает себя. — Помощь. — Мне послышалось? — Тэхён наигранно прочищает пальцем ухо. В припадке актёрского мастерства он даже прикладывает руку ко лбу Чонгука. Жара нет. — Нет, всё-таки это ты ебанутый. — Кончай выёбываться, — прерывает Чонгук артистическую тираду, и лицо Тэхёна приобретает несравнимую серьёзность. Он перестаёт улыбаться и замечает ледяным тоном. — Можно и повежливее. Это я должен бурчать и строить угрюмое ебало, — Чонгук хмурится, совершенно не понимая резкую смену настроения Тэхёна. — Чем ты и занимаешься, — Тэхён садится за стол, специально затыкая уши наушниками. В Чонгуке мелькает раздражение. Он ведёт себя, как капризный ребёнок с отнятым леденцом. Вероятно, это неосознанный мелкий укол прошлого — зависть к умению высказать обиду. — Эй, — зовёт механик, подходя и отодвигая наушник. Тэхён тут же его надевает. Чонгук глубоко вздыхает, отвлекая себя предметами вокруг. Его, вообще-то, нетрудно из себя вывести сейчас. Особенно когда над нервной системой безбожно надругались своенравные коготки. — И на что ты обижен? Тэхён, не поворачиваясь, отрывает. — Сам подумай. А Тэхёну известно, как тяжело даются механику на эту тему мыслительные процессы, если он законченный эгоист, которому ничего не стоит нагрубить и на следующий день забыть, с кем говорил. Так не пойдёт. В Тэхёновой конституции выбить прощение, потому что он заслуживает. Потому что обиды на пустом месте не возникают. Тем более с Чонгуком. Чонгук в беспорядке мыслей прокручивает прошедшие дни, уродливые близнецы, но никак не может вытянуть в картотеке нужную папку. Она просачивается сквозь руку, выпрыгивает из-под неё, а если он её схватывает, механика ударяют током воспоминания о Китти. Несостоявшиеся диалоги, несовершенное понимание (совершенное непонимание). Сейчас, например, мучительным фантомом кажется, что Китти когда-то риторически спрашивал: «Неужели ты перестал бороться с собой, Джей?». Затем когнитивная пропасть, бездна, разверзшаяся кислотным розовым. И сопровождается она звуком, ни на что не похожим, совершенным в своей порочности. Стон кошки. Мозговые извилины в тиски, с сердцем — вещи похуже. Чонгук сжимает переносицу. — Нет, ты, конечно, козёл, — заключает Тэхён скорее для себя, чем для гостя, щёлкая зажигалкой и поднося ко рту сигарету. — Но чтоб настолько, — он удивлённо приподнимает брови и машет указательным пальцем, — Я тебе щас скажу, кто ты, Чон Чонгук. Ты — ледник, — Тэхён мотает головой, ища сравнение получше. — Нет, камень. Нет, — замолкает он, чтобы вдохнуть табачный дым, и восклицает в догадке. — Ты черепаха! Да, черепашка. Старая такая, плетущаяся. И вот она на пять секунд вырвалась вперёд всех своих сородичей, возомнила о себе хуй пойми что. Типа что она косатка ебейшая или акула. Но забыла, что она со дна, ёб твою мать, как и все. Ты понял? — Тэхён выдыхает, тыкая в Чонгука сигаретой, зажатой меж указательным и средним пальцами, разгоняя растворяющиеся клубы дыма. — Я нихуя не понял, — признаётся Чонгук, нахмурившись. — Зазнался ты, пидрила, — вновь закуривает Тэхён, отвернувшись. — Это всё, что ты должен понять, но твой куриный мозг не позволяет. — Сука, ты перестанешь оскорблять? — сгорбившись в жизнеугрожающей позе, сжимает за шиворот Чонгук так, что белеет рука. За одежду, которую тянут с уморительной частотой. — Или что? — Тэхён поворачивает голову к Чонгуку. — Въебёшь? Чонгук, я боли не боюсь. Видишь ли, — тушит он сигарету и выдыхает в сторону остатки табака. — Когда-то ты был ровным, своим. А сейчас с тобой хуй пойми что творится. Я думал, мы друзья. — Мы друзья, — Чонгук переживает взрыв злости и отпускает ткань из руки, сжавшейся в кулак. Терять благоразумие значит потерю контроля. — Нет, не друзья. Вот ты был для меня другом, это да, но для тебя я был просто побегушкой. Во, — перед носом Чонгука вырисовывается палец вверх и тут же исчезает. — Я признаюсь, что поступил некрасиво, когда исчез, — с трудом вырываются приглушённые слова. Но шулеру не по вкусу. — И всё? Бля, какой ты пиздабол, — разочарованно покачивает головой он. — Мне реально жаль, — уже более убедительно. — Я обещаю тебе, — Чонгук протягивает кулак. — С этого момента дружим. Я никогда тебя не кину. В противном случае шли нахуй. Тэхён оценивает кулак скептически, а затем ударяет по нему своим. На лице его расцветает улыбка. Он всё же рад, что Чонгук на пороге. — Хуй с тобой, — Тэхён из-под стола достаёт раскладной стул, распрямляет его и приглашает сесть, на что получает отрицательный ответ. — Что стряслось? — Надо нарыть инфы про одного человека. — Ну, это очень даже осуществимо. Имя знаешь? Чонгук качает головой в отрицании, но тут же добавляет, и у Тэхёна по спине пробегает холодок, предвестник недоброго. В словах механика мертвечина с именной биркой на стопе. — Я знаю всё про его машину. Марку, номер, год, цвет, особенности устройства. — Этого может быть мало. — Не может, — убеждённо прорубает Чонгук. — Машина роскошная. Ты не можешь представить, насколько это важно. У Чонгука в глазах темень беспросветная. Тэхён предполагает, что он пьян или в похмелье, но сметает сомнения. Он помнит, как себя ведёт Чонгук в те редкие разы, когда напьётся. Сейчас он будто в припадке управляемого, но сумасшествия. — Подключи связи, если нужно. Тэхён задумчиво постукивает пальцами по столу. Если Чонгук просит, то нагрело. Встало горлу поперёк. Тэхёну бы узнать побольше, но территория, на которую он ступит, может оказаться пограничной. Решив, что механик распространится сам, он хлопает по столу с неким энтузиазмом, встаёт и удаляется в другую комнату, предварительно записав всё, что Чонгук знает о машине. Чонгук выцеживает их с твёрдостью, которую выказывают солдаты, выученные механической бездушности. Позвонив неизвестной персоне и кратко обозначив ситуацию, Тэхён возвращается настороженным и неприятно удивлённым. Он садится, нервно потирая лоб. — Скажи, пожалуйста, что ты ничего не натворил. — Я ничего не натворил. — А это правда? — с болезненным сочувствием спрашивает Тэхён. И Чонгук уверен. — Да. — А хочешь натворить? — Не знаю. В чём проблема? Тэхён тяжело вздыхает, и Чонгуку это совсем не нравится. — Ну, как бы тебе сказать. Эта машина принадлежит абсолютно левому чуваку с обыкновеннейшим досье, — Тэхён для наглядности рисует пальцем фигуру на столе. Затем он перемещается в сторону и очерчивает новую. — Но есть слухи, а это значит, что это стопроцентная правда, что он работает водителем очень крупной шишки, который в криминальной части города имеет значительную репутацию, — Тэхён ритмически отстукивает на воображаемом рисунке новые точки. — У него есть тачки. Оружие. Связи. Деньги. Очень много денег. Чонгука посещает сомнение. В достоверности сведений Тэхёна он уверен абсолютно. Странно и несправедливо колет то, что он не зарабатывает таких же крупных сумм, как этот уёбок, вкалывая двадцать пять на восемь на обыкновенной честной работе. Это бы совсем не волновало, если бы не «но». Он не может предложить этого Китти. — Это всё? — Ну, да. Там, конечно, есть мелочи, — уже более обыденно делится Тэхён, стряхивая пепел со стола. — Поговаривают, либо он в зад долбится, либо его, и он держит гейский бордель. Но что пидор, это факт, он вообще этого не скрывает. Механик поджимает губы. Он не может показать, но последние крупицы информации оказываются для него самыми ценными. И вкупе с этим бьющими под дых. Он сопоставляет: Китти и пиджачок могли иметь связи запутаннее, чем работник-клиент. Но что-то не вяжется, и Чонгук вынужден спросить. — А эта шишка кто вообще? Имя, как выглядит? — Ким Намджун, — отвечает Тэхён и описывает в точности образ, что ему передали по телефону. И Чонгука ошпаривает. Стискиваются бесконтрольно зубы, когда в беспристрастном описании Тэхёна он узнаёт обладателя «Бентли», этого богатого хуя, прижимавшего Китти к себе с чувством беспрекословной власти. Он узнаёт его, эту зазнавшуюся денежную морду, вплоть до мельчайших черт, которые Тэхён подтвердил. — Что с твоим ебалом? Я что-то никак не могу понять. Ты ему перешёл дорогу или он тебе? — заглядывает в глаза Тэхён, всерьёз обеспокоившись. Ткань обтягивает мышцы до того напряжённые, будто механик ожидает выстрел. — Он мне, — безэмоционально цедит Чонгук. «Отличный игрок в покер», — думает Тэхён. Сидит с каменным лицом, скрывая слабейшие карты и выдавая их за сильные. Шулеру хорошо известно, что в механике сейчас зреет неизбежная буря. — Я не понимаю, — рассеянно выдыхает Тэхён, откидываясь на спинку стула. Любопытство берёт верх. И с Чонгуком это может сыграть злую шутку. — Тебе и не нужно, — отмахивается Чонгук, собираясь уйти, но Тэхён хватает его за рукав куртки и он оказывается пригвождённым к полу. — Так не делается. Объясни, — просящим взглядом располагает к душевным излияниям шулер, но его вдруг осеняет. Прознавшая ухмылка расползается на бледном лице, и механик сглатывает комок. — Ты что, пидорас? Последнее слово бередит, и плевать на сдержанность. Механику хочется, чтобы лицо Тэхёна опухло и покрылось гематомами. Он ярко воображает энергический удар в скулу, которая взбухнет сине-жёлтым скоплением, и не одним, не двумя, не тремя. Так говорит его животное нутро. Так скулит собака на неопознанный страх, огрызается на руку, её кормившую. Стуки сердца ускоряются, и Чонгук чувствует биение самых мелких жилок. Тэхён опасливо отпускает рукав и наблюдает за тем, как медленно погружаются в карманы куртки Чонгуковы дрожащие руки. Так съедающая мозг установка запускает процесс самоуничтожения. Тэхён не забудет этот взгляд. — Следи за языком, — металлический голос отдаётся эхом. — Я хочу помочь. Чтобы это сделать, я должен понимать, что, как и почему. — Уже не имеет значения. Я ошибся в тебе, — чётко вонзает остриё Чонгук, намеренно причиняя Тэхёну боль и защищая извращённо свои границы. Он намеревается покинуть шулера, но в его спину прилетает ответное: — Ну и катись в пизду! Ты такой охуенный, натуральный натурал, девки, наверное, штабелями падают? Я аж завидую, — саркастически пронзает Тэхён. — Может, когда-нибудь у тебя хватит яиц признать, кто ты на самом деле. Копия своего бати. Такая же, блять, тень. Механик срывается с места, и над Тэхёном заносится кулак.

***

— Я не понимаю, — размышляет Чонгук, сидя на белой трубе и разглядывая стёртые кроссовки. Его ноги ещё совсем малы. — Почему отец так зациклен на этом всём. — На чём этом всём? — интересуется вытягивающийся кверху Тэхён, что-то вдали высматривая и укрывая глаза козырьком ладони. — На том, как я выгляжу. Как выражаюсь. Как поступаю, —задумчиво протягивает Чонгук, в том числе и из-за того, что не спал две ночи подряд. — Да хуй его знает, если честно. Твой батя просто хочет казаться больше, чем он есть. У него тоже есть свои страхи, — Тэхён щурится и отмахивается от мухи. Несколько секунд тишины, и она разрывается громогласным шлепком Тэхёна. — Вот сучка. Сейчас же вообще не сезон. Откуда она только взялась… — Нелогично это всё, — заключает Чонгук, скользя взглядом по вершинам дальних небоскрёбов. — Да! Я о том же. С какого хуя вообще муха… — Да заебал ты со своей мухой, — раздражённо дёргает плечом Чонгук, прижимая колено к груди и кладя на него подбородок. — Батя всё же добился высот. — Добился, с этим никто не спорит, — Тэхён присаживается рядом, свешивая ноги, и активно ими машет. — Но ты должен принять факт о нём как данность. Ты же любишь его? Любишь. А это значит признавать минусы. Он просто, — Тэхён потирает большой палец об указательный и средний, пытаясь донести свою мысль. — Маленькое дерево, отбрасывающее большую тень. Понял? — Нихуя. — Ой, бля. Совсем ты не романтик. Стихи никогда не пиши, если вдруг вздумаешь, — Тэхён шуточно толкает Чонгука в плечо. — А то повесится классик какой-нибудь от твоих опусов. — А я так хотел, — саркастично отзывается Чонгук, и Тэхён резко вскрикивает: — Момент! Вот он! Закат! Смотри, какой смак. Ну, не смак? — энергично спрашивает Тэхён, воодушевлённый видом. Небоскрёбы, теснящиеся вдали в городском смоге, оттенены крупными кусками ваты — облаками, мерно плывущими с места на место. И сквозь мельчайшие промежутки между ними прорывается медный ржавый шар, томно опускающийся за линию горизонта. Неизвестный художник таинственным образом переходит от сиреневого к розовому, отпечатывая небо на полотне. Чонгук за долгое время испытывает покалывание трепета. — Смак, — соглашается он. А у самого на уме, вдали его памяти и сознания, покоится безжизненное маленькое деревце. А за ней — неоправданно большая, её ствол и ветки пожирающая, укрывающая плотной чёрной материей, мистическая тень.

***

Приложив чудовищную силу воли, Чонгук останавливает кулак и разжимает его. Рука медленно повисает, и ошеломлённый Тэхён не успевает понять, что произошло, как на раскладной стул приземляется выдохшееся от затыкания чувств тело. Чонгук кладёт локти на стол и зарывает пятерни в волосы. Тэхён бы непременно обиделся, если бы не знал: механику ударить ничего не стоит, но его сдержало что-то весомое. И проявление воли Чонгука вызывает в Тэхёне прилив дружеской заботы и внимания. Чонгук конкретно влип. — Всё настолько плохо? — склоняет голову Тэхён, говоря тихо, боясь ранить оголённую душу друга. Его рука размягчает напрягшееся плечо массированием. — Я не знаю, Тэхён. Я как в изменёнке, — отделяет от себя Чонгук слова ровные и размеренные, смотря невидящим взглядом, точно речь не о себе. — Он божество. Я нарвался на него по случайности. Хотел посмеяться в лицо, а оказалось, что смеётся он. И теперь я им брежу, — пальцы рефлекторно сжимаются, зрачки расширяются. Чонгук мысленно схватывает Китти. — Я бы его задушил. Он выглядит как всё то, что я ненавижу. Косметика, одежда, запах, ебучий вызывающий вид. Но в нём эти тошнотворные вещи соединяются… во что-то. Каждый раз, когда я думаю о нём, я становлюсь бешеным. Как будто я болен и боюсь лечь спать. Вдруг умру. — Ты знаешь… — тянет Тэхён со слабой улыбкой. — Может, поэт бы из тебя всё-таки получился. Нишевый. Чонгук поднимает глаза на Тэхёна. Странно, но ни раздражения, ни надобности в колкости он не чувствует. Напротив, будто снова надел стёртые кеды и сидит на белой трубе. Тэхён впервые видит, как Чонгук легко смеётся, хоть и недолго. А затем снова замолкает, нечитаемо смотря в стену. — Это нездорóво, — диагностирует Чонгук, и Тэхён соглашается. — Ты так проявляешь симпатию. Или, скорее, — Тэхён выдерживает паузу. — Ты не можешь иначе. — Этот Ким Намджун, — нескладно формулирует саднящую мысль Чонгук. — Его ёбырь. Они трахались прямо в туалете моей автомастерской. — Подожди. Остановись, — Тэхён вытягивает ладонь. — Что? — Я просто совсем капельку охуел, — Тэхён потряхивает головой. Может, послышалось. — Они делали что? — Ким, блять, Намджун трахал его в туалете моей мастерской, — отчеканивает слова Чонгук и ждёт Тэхёновой реакции. Как бы в подтверждение, что он не сошёл с ума. Губы шулера вытягиваются, он многозначительно качает головой и подводит напрашивающийся итог, растягивая лаконичное: — Пиз-дец. Шулер впадает в молчание, последовав примеру Чонгука. Время растягивается для обоих и перестаёт идти — каждый думает о своём. Тэхён пытается подобрать варианты, в том числе отступления. Механик же прокручивает момент, когда сменял цилиндр. Почему он не прервал их? Что за акт мазохизма? Усиленное повторение вызывает ощущение железа в руках. Вот Чонгук сжимает капот. Вот сладкие звуки, отравляющие механика тем, что предназначены другому. А он бездействует. Слушает, как надрывается голос Китти и ему вторит несправляющееся сердце. Пред ним бессилие, корни которого ему удаётся нащупать. Если бы Чонгук прервал над собой пытку и сорвал с петель злосчастную дверь, это было бы явнейшим сигналом Китти, что ему небезразлично. И Джей, как надёжный конструкт самозащиты, рухнул бы перед кошачьими глазами неприглядной маской. Чонгук приходит к выводу, что поступил как нельзя правильно. Тэхён выходит из оцепенения неожиданным предложением: — Забудь его. Чонгук смотрит на Тэхёна, как если бы тот пошутил самую чёрную шутку из существующих. — Исключено, — не думая ни секунды, отвечает механик. — Ты меня не понял, — густые брови Чонгука напрягаются. — Я. Им. Болен. — Не думал, что доживу до этого момента, — иронизирует Тэхён. — Бесчувственный механик Чонгук-и одержим проститутом и намерен его отобрать из рук какого-то там криминального авторитета. Всего-то, — раскладывает вещи по полочкам Тэхён и в манере своей покачивается из стороны в сторону, как бы умильнувшись, но через секунду разражается негодованием. — Ты в своём, блять, уме?! Какой нахуй болею? Ты кто? Рыцарь на белом коне? Ромео?! Бедная Джульетта жить без тебя не может, по ночам не спит, плачет в подушку и пишет тебе любовные сонеты, — Тэхён краснеет, испытывая весь спектр негативных эмоций. — Да Джульетте на тебя сейчас похуй! Она зарабатывает в три раза больше тебя, ебётся с богатыми папиками и вспоминать о тебе не вспоминает. А ты ещё дорогу её ёбырю хочешь перейти! Нет, я воздаю похвалу, — теряет в экспрессивности и громкости, выпуская пар. — Такой вершины слабоумия я ещё нигде не видел. — Ты закончил? — задаёт вопрос Чонгук, улыбаясь с подростковым упрямством. Тэхён, уставившись удивлённо, вспоминает моменты проявления парадоксального характера друга. Тогда он признаёт бесполезность слов и считает необходимым поступить, как верный друг, констатировавший смерть здравого смысла. — Я закончил. — Ты со мной? — Да. Ебать тебя в рот, — выругивается шулер, и тут же его лицо приобретает предупреждение о низкой, но очень самодовольной шутке. — А ты его буде-, — и шулер вспоминает не без помощи размер кулака Чонгука, привыкшего угрожать. Будет это сущая банальщина, но Чонгук, поддерживаемый Тэхёном, чувствует себя всесильным. Пусть Ким Намджун купается в деньгах и тонет в них, как и в последствиях предания себя мороку. Пусть силы, социальная, моральная и физическая, бьют сосуды чрезмерным наполнением. Пусть погребённая совесть коснётся Чонгука и установит тёмную, неразрывную, неотступную связь. Чонгук отнимет у него Китти. Чонгук ударит, украдёт, солжёт — и Китти размякнет. Его дерзость и неподступность укротятся в объятиях механика. Кровь бесцветна, опасность — отголосок древних страхов. Ему нечего терять, не на что давить — он вражески совершенен. И пусть Китти не понят и противоречив, как десять заповедей, Чонгук уже еле слышно, но пугающе непоколебимо шепчет: — Моё. Но Чонгук неуязвим до известного предела. Предел определяет Китти.