Meow knows better

Поцелуи — оттиски горячих противоречий на губах. Вдавливания несказанного и ещё не осознанного на трескающейся плёнке кожи. Чонгук целует Китти: хулиганисто, страстно, глубоко, пылко соревнуясь. Губы со вкусом сладких примесей кажутся ещё упитаннее и пухлее, мягче и податливее. Инициатива так легко соскальзывает из-под властных рук, что механик оказывается под давлением юркого языка, и это вызывает активное противление. Их тела склоняются из стороны в сторону ритмическим извивающимся маяком. Китти чувствует, как Джей удушает тело в своей хватке, будто боясь, что неуловимая химера, наконец схваченная за хвост, выпрыгнет и неизбежно исчезнет. Одна рука на талии, другая на шее — как приём со смертельным исходом. Как же кошка плотоядно облизывается. Как же Китти ухмыляется. И когда Чонгук открывает глаза, скользя по естественным неровностям зубов, пронзительность которых проветренные губы успели почувствовать, он видит направленный на себя победный взгляд острого выреза. Как если бы Китти подавил смех первенства и сконцентрировал его в своём взгляде. Чонгук ощутил всем своим естеством: он переступил порог. Ещё когда его сухая рука полезла под чёрную кожу, сжала пухлую половинку до мгновенного покраснения, а поцелуй продлился дольше, чем это подобает рядовой ошибке.  Губы с мельчайшими ранками щиплют долгожданностью грехопадения. Стыд, всегда ходящий под ногами нежелательным питомцем, вдруг взвывает и съедает.  Чонгук обнаруживает себя лежащим на спине и сминающим в кулаке ткань кроп-топа. Жалкий ребёнок, просящий помощи взрослого и возвращения домой, дёргающий за рукав тем чаще, чем обстановка опаснее. Ловкие пальцы Китти едва заметным касанием скользят от кадыка к резинке штанов. Прямо и бесхитростно. Поцелуй длиною в мучительную бесконечность. Наглое подступление к зияющей пропасти, жадные причмокивания, овладевание всеми органами чувств. Парфюм Китти — снюхать, как злостный порошок их мелькнувшей близости. Розового цвета, с едкими блёстками. Чёрт возьми, пахнет недостижимыми тихими достоинством и роскошью. Пахнет очередным Джеевым проигрышем. Кожу Китти — смять, как легчайший атлас, покрывающий тело лоснящимся блеском. Ухоженность и чистоплотность, о которых трубят в рекламах. Своими мозолистыми руками Чонгук не может найти ни одной нездоровой поры. Голос Китти — записать, сохранить и ни с кем не делиться. Джей прикасается грубее и толкается в рот требовательнее, чтобы услышать мягкое мычание, вибрирующее в неразделимом сцеплении языков. Среди критериев это ещё переносимо, но не тогда, когда он усмехается. Тогда Джею хочется сравнять его с бренной землёй, но перед этим — переслушав сотни раз. Образ Китти — на сетчатке невыводимой татуировкой. Его вкус — заговор языковых рецепторов. А Китти усмехается, потому что скрывает роковое замечание. Джей целует его увлечённо, серьёзно, с желанием несоизмеримо большим, чем этого заслуживают сальные условности. Рыба сглатывает крючок. Джей сглатывает их слюну.  Но сквозь грубую кожу, крепкие мускулы и хмурую фигуру Китти улавливает подрагивания, — душевные и физические — которые Джею не хватит духа признать. Их длительный поцелуй прерывается, когда Китти болезненно сжимает чувствительный пах, на котором сидит. — Какого хуя? — Джей уставился на кошку, тело рефлекторно напряглось. — Твоего, — улыбнулся Китти в ответ, наклоняясь ближе и мучая тем самым Чонгука мыслью о съедобности выпирающей ключицы. — Ты так долго решался и теперь дрожишь, как сучка, — сладко мурчит Китти. — Ты дорвался до того, что не можешь осилить. — О чём ты, блять? Пусти меня, — Чонгук хватает запястье, но тот только сильнее сдавливает член. Джей затыкается от боли. — Поздно. Лучше подумай обо всём, что сказал и сделал. Особенно об этом. Китти освобождает руку, и Джей только начинает размеренно дышать, как чувствует пронзающую щёку пощёчину. К кошкам не стоит применять жёстких воспитательных методов. Насилие безуспешно, вызывает их молниеносный мстительный ответ и скорое исчезновение. Чонгук остаётся один, с чувством горькой незавершённости. Впервые его голова пустует и даже впускает в слух дальний свист ветра. Лунный свет сиротски освещает серо-синюю кровать. Чонгук переворачивается на живот, с адским голодом зарывается в беспорядочную постель и резко и глубоко вдыхает зависимость от кисло-сладких ноток. Никаких отголосков парфюма Китти. Неужели призрак потешных снов? Чонгук вспоминает и хмыкает. В стене дыра.

***

Затем Чонгук совершил акт очередного насилия к себе: вытеснил это воспоминание. Выдержав ещё один прерывистый сон, он поспешно оплатил компенсацию за плачевные последствия в стене, умылся, жёстко растирая кожу, и хлопнул дверью 505-ого номера. Механик почувствовал (в том числе и по худобе карманов), что достаточно намаялся и ему впору вернуться к работе. Он решил: то, что было — просто развлечение, хоть и сомнительное, ничего под собой не подразумевавшее. Пластиковая игра, разделённая между клиентом и телом с ценником. Наконец никаких мыслей об одиночестве и философских изысканиях. Никаких двусмысленных вопросов, двойных донышек и повсеместных закорючек. В руках — надобность чёткой физической работы, в уме — строгое распределение ресурсов. Это было бы чистым наслаждением, но подкорку чешет… Неприятнейшим образом раздражает размытое пятно, ещё не совсем явившее себя. Оно что-то предвещает и ждёт Чонгука в подворотнях, подставляет ему подножку подло. Чему нужно случиться?  Он снова в саже. Грязь плодотворной работы, благотворно-вонючая, которую механик машинально вытирает об истасканную тряпку. Вены вскипают, выпирая крючьями трудоголика. Скрип вышедшего из строя железа — Чонгук по одной протяжённости звука с закрытыми глазами угадывает недостаток механизма. Ключ на восемь, домкрат, гайки, масло. Чонгуку с машинами проще, чем с людьми. В них нет несовершенств, только один гений физики, просчитанный до мелочей. Это в людях, куда ни ткнёшь, выбившаяся пружинка, лишняя деталька, выводящая из строя целый механизм, и материал бэ-чёрточка-у. Трудно представить места комфортнее, чем своя автомастерская, со всеми её ржавыми и пахучими недостатками, каким бы оксюмороном это ни казалось. Отец сорвал это место за гроши — оно и ясно, ведь находится под переплетением пустующих артерий автострад, среди железных коробок омертвевшей промзоны, в окружении кривых заборов из профнастила. Ни свистят, ни скрипят, ни гудят — стоят замшелыми трупами на пульсирующем теле города. Только это не его сердце вовсе, не рука, а богом забытый район бесчувственной пятки. Здесь недобирает свет, устоялся специфический запах пыли вкупе с заводскими отходами и хрустят сухостью мельчайшие травинки, если посмели вырасти. Сумасшедший проект налезающих друг на друга заброшенных гаражей, их покосившихся крыш. И в глубине между ними потрескавшийся асфальт, формирующий замысловатый уголок с автомастерской, свет из которой тепло ютится и единственный свидетельствует о жизни. Реабилитационная автомобилей, знакомая с детства до боли картинка. Пролетарский натюрморт, поделённый надвое. На первом этаже смотровая яма почти как вторая кровать, верстак, шины, хаос и гаечный сумасброд, на самом деле являющийся для Чонгука порядком, из которой он вытянет нужный инструмент. На втором этаже скромненькая спальня (или её подобие), чтобы перекантоваться.  Стены с эмалированными вывесками, пин-апами, развешанными ещё в то время, когда механик что-то к женщинам чувствовал, хоть низменное и примитивное. Где-то среди прочих мельтешащих картинок — пик Чонгукова вкуса, его маленькая моторная одержимость в рамочке — «Форд торино» GT. Смотрит так уверенно и рычит, диконькая. Чонгуку только бы дать поласкать эту малышку, он бы выжал из неё все соки. Всё потому, что дар механика заходит далеко за пределы глубокого понимания машины — он её чувствует и действительно умеет водить, а не крутить баранку и тыкать коробку передач. Чонгуку только повод дать, и он обгонит любого, считающего себя хоть сколько-нибудь водителем. Многие говоруны хвастливы и в условиях непредсказуемых на дороге взроют кювет в два счёта. Подмечать их поверхностность забавно. Обычно Чонгук молча выслушивает, а затем со спокойным достоинством заводит машину. Нервное напряжение, которое механик вынуждает тогда преодолеть, нестерпимо. И краснеют пятна на завравшемся лице, выступает испарина, и распустившиеся языки избегают его взгляда. Старо как мир.  У Чонгука на счету три машины, с которыми он должен расправиться до завтра. Это не то чтобы невыполнимо, даже радует, что можно забыться. Механик только входит в медитативное состояние от ритмических рисунков, извлекаемых инструментами, как слышит рёв приближающегося мотора. Прикрывает глаза, тратя секунду на опознание. Так шумит «Бентли». Чутьё безошибочно. В автомастерскую заезжает чёрный седан, предмет роскоши, вопящей из всех дыр. Тонированное окошко противно медленно открывается. Чонгук с трещащими кошельками не переносит разговаривать. — Ну и в пустыре же ты устроился, приятель, — пренебрежительно замечает низкий голос, облачённый в костюм дорогого кроя. Механик терпеливо, хоть не без раздражения, протирает руки тряпкой. Нежеланный гость с серебряной ложкой во рту, брезгливый к чужой обыденности. Чем он обязан? — То, что позволяет положение, — сухо отрезает Чонгук, желая сократить диалог и перейти к работе. — Главное, чтобы был с тебя толк, — Чонгук ещё немного и фыркнет от этого тона, но сдержаться приходится. — Справишься? — В чём проблема? — А это разве не твоя работа? — с увеличивающимся недоверием прищуривается обладатель «Бентли», и этого достаточно, чтобы у Чонгука заиграл зуд в кулаках. Он кладёт руку на крышу вылизанного автомобиля и наклоняется, заглядывая в салон. И намерение своё он мгновенно забывает. Галлюцинация, обретшая плоть и явившаяся смертным диагнозом. В машине подонка сидит молния, поражающая организм за секунду. Этот воспроизводимый беспощадной памятью победоносный, жутко уверенный в себе взгляд, который выражает постоянную насмешку. Чонгук готов поспорить, что слышит мяукание, когда подбородок фантомно жжёт оплетающим хвостиком. И в глаза бросаются розовые волосы, обновлённые, сводящие скулы чрезмерной сладостью. Ещё и ещё, без надежды на насыщение. Что, блять, Китти здесь делает? В единственном месте, где Чонгук ещё исправно функционирует и чувствует себя в безопасности? И выражение лица у него, будто он что-то затеял и воодушевляющей пощёчины недостаточно. Но это ведь невозможно. Ведь Чонгук для Китти — Джей. Какая прелестная детская игра под покровом дьявольской случайности: притворись незнакомцем, зачеркни восклицательные и вопросительные знаки и займись делом. Чонгук вновь надевает маску жестокосердия, скрываясь за профессиональным интересом. — Мне сказали, что ты лучший в своём деле, — вырвал из размышлений сдержанный водительский голос. — Якобы ты за секунду можешь понять, что не так. — Вырубите мотор, — клиент выгибает бровь, заметив стеклянный взгляд механика. Рычание «Бентли» прерывается. В Чонгуков висок вонзается кошачий коготок. Китти смотрит. Неотрывно. — Врубите, — рёв возобновляется, и Чонгук в секунду вырывает из гармонии механизма ноту, отличающуюся нездоровостью. Водитель наблюдает за мыслительным процессом. А в поле зрения механика кошка, нагло перетягивающая на себя внимание. — Рассогласование в работе форсунок, — заключает Чонгук сухо и чётко, — Четвёртый цилиндр даёт сбой. Некритично, но уже влияет на эффективность сгорания. Потребуется чистка или замена. Сейчас диагностика не покажет отклонений, но поверьте на слово. — Тогда займись этой проблемой поскорее. — Деловито произносит приятно удивлённый водитель и рукой скользит по бедру Китти, сжимая с отвратной откровенностью. — Мы очень торопимся. От приторности этой фразы Чонгука тянет вывернуть. Мало слов — что значит это прикосновение? Этот хер — клиент? Знакомый? Может, возлюбленный? Что-то внутри происходит нездоровое, и механик начинает терять контроль. Он помнит, нужно работать. Нельзя придавать значения интрижкам. Тем более таким. Но почему-то он переводит взгляд. Нет, Чонгука выбивает. Китти пялился на Чонгука, сбивал его мысли, сверля его конкретным, что-то значащим взглядом, в чём он абсолютно уверен, а сейчас он с сальной пошлостью смотрит на накрахмаленного обладателя двубортного пиджака, подавая невербальные знаки, всё равно что приглашая облобызаться прямо на месте. Может, конечно, механик надумывает. Может, даже Китти здесь нет — но чёрта с два, этот чистокровный богатей склоняется к его ушку, облизывает (Чонгук видит мерзотное поблёскивание извивающегося органа в раковине), спускается к шее, вбирает в рот нежнейшую лунную кожу (Чонгук слышит всасывающий звук), и Китти с улыбкой откидывает голову и издаёт стон (самый натуральный и чистый, Чонгук вырисовывает на лице целующего особо тяжкие). Филигранное издевательство, на которое Чонгук чуть было не повёлся. Хмыкает. Их ведь ничего не связывает более. Пусть делают что хотят. Деньги не пахнут. — Этот хер ещё стоит? — бормочет уже расстёгивающийся пиджак, и его слова теряются в пределах досягаемости сладкой шеи. Досягаемости для него. Но не для Чонгука. Китти мычит, и парень нехотя от него отрывается. — В чём твоя проблема? Ты извращенец, что ли, какой? — наконец обращает внимание он на механика, всё это время пялящегося необъяснимо пристально. — Я жду, когда вы освободите машину, — с наигранной вежливостью. Чонгук следит, чтобы случайно не проскрежетал зубами. — Мне нужно провести дополнительный осмотр, — не нужно. Чонгуку просто невыносимо смотреть на это, не сдавив чужую шею. — Хорошо, — переглянувшись с Китти, он выходит из машины. — Только поторопись. Не заставляй ждать особо важных клиентов, — он понижает голос, склонившись, и это кажется самой нелепой сценой, что механик видел. — И, будь добр, подскажи, где тут туалет. Быть этого, сука, не может.  — В том углу. — сиреневолосый выходит из машины следом. Он закрывает дверь элегантным взмахом. Чонгук замечает, поскольку не пытается смягчить жёсткости своего дотошного взгляда, блеск на розовых стрелках. Он так производит впечатление на своего клиента? — Вы подёргайте, — советует Чонгук, преследуемый недобрым предчувствием, когда двубортный пиджак пытается открыть дверь. — Ручка заедает. Механика отводит звук открывающегося капота и увлекает поиск барахлящего цилиндра. Краем глаза он прослеживает, как Китти притягивает за руки обладателя безукоризненного пиджачка с гадкой улыбкой, подмигивая. Они понимают друг друга без слов. Дверь захлопывается, щёлкает замок. Чонгук выученными руками сменяет цилиндр. Механик закрывает глаза, завершив работу за кратчайшее время и захлопнув капот. Его острый слух улавливает шорох сминающейся одежды, сопровождающийся влажными чмоками. Как будто норовят раздеться, но слишком увлечены страстными поцелуями, громкость которых надругается над этикой. Поразительная кошка, думает Чонгук. Чтобы Китти допустил такое равнодушие к тому, что между ними было. Смешно. А что между ними было? Ничего — единственно правильный ответ. Всё, что должно интересовать Джея, это сохранность туалета и барабанной перепонки. Механик возвращается к отложенной машине другого клиента. Порезвятся и перестанут. У пиджачка если нет чувства стыда, так будет брезгливость обжиматься в туалете грязной мастерской. Кто-то небрежно роняет стульчак, включает кран случайно, видимо, задев локтем, смеётся, выключает, дополняет звуки поцелуйным чавканьем и жужжанием ширинки — и эта пошлая сумятица, помещённая в пару квадратов, действует на нервы, как не к месту вставленная постельная сцена в слабом фильме. Кристально плевать. Пусть хоть поцелуют башкой плитку, у Чонгука конец рабочего дня. Но Чонгук слышит звук, спирающий дыхание. Система машины перед ним плывёт, если бы так насмехнулся низкий гемоглобин. Китти стонет. К его стонам прилагаются ускоряющиеся хлопки. Это сюрреализм Чонгукова бессилия: соцветие голубого, жёлтого и коричневого цветов из-под порванного уха Сальвадора Дали, своя «Дезинтеграция постоянства памяти» без надобности посещать музей. Тело Чонгука охватывает неожиданно сильная странность. Льдышки искажённого восприятия с растопыренными в стороны иглами пробивают мышцы и кости. Ревность, так редко испытываемая, обычно огненная, бесконтрольно вспыхивает. Но сейчас её Чонгук чувствует по-другому. Дрожат кончики пальцев, как от внезапного опьянения, сосуды суживаются, тесна грудная клетка. Организм замирает, превращается в каменное изваяние — это паралич хищника перед нападением. Первые тридцать секунд туалетного извращения, и Китти разряжает пространство беспрерывными выстанываниями. Чонгук протискивается под «Бентли», царапая спину. Ещё тридцать секунд, и пиджачок вгоняет член резвее, произнося тошнотворное: «Умничка, Китти. Как хорошо ты меня принимаешь». Чонгук вслепую нащупывает катализатор. Снова мелкий отрезок времени, и стоны Китти превышают децибелы, сочетаясь с внезапно снижающимся темпом хлопков. На дрожащее «боже» Чонгук сжимает кулак и рассчитывает силы, обрушиваясь на катализатор под «ты так глубоко». Гулкий раскат смеха и упругий шлепок. У механика внезапно охлаждается рука, и крохотный мороз расползается по коже вниз. «Попрыгай на этом члене, малыш» — Чонгук проводит пальцем по катализатору, проверяя наличие трещины. Неглубокая. Тупой удар о стену и мелкий грохот. Изо рта Китти вырывается неясный высокий звук, похожий на вздох, что угасает и возрождается вскриком быть быстрее. Механик понимает, что по руке стекает кровь, и выползает из-под седана. Учащение хлопков и обрывистых фраз из заплетающихся уст Китти. Учащение сердечных сокращений механика и шум открывающихся полок и тумбочек в поиске гемостатика. Отличный от предыдущих удар бёдер. Механик высыпает порошок гемостатика на руку и локоть. Чонгук стискивает зубы. Китти кончает. Двубортный пиджак вышел растрёпанным и создавал впечатление неуклюжести. Его солидные волосы повыбивались, а некоторые пуговицы были вырваны. Кошачье рвение постаралось на славу. А затем выглянул и Китти. Ох, Китти. Чонгук обещал себе не смотреть, но провалился. Беспардонность в розовых блёстках, сильно-хрупкая фигура и изящество глумления. Это его фабула. Но не это дразнит внимание, разодранное, неустойчивое внимание. Удовлетворённое, размякшее, вспотевшее тело — вот что ужасно. Чонгук бы послал пиджачка. Но с ним Китти. И у Китти с ним, блять, что-то. Итог: богатей жмёт руку механика, который в ответ излишне сдавливает и пронзает взглядом. Китти в стороне зачёсывает волосы, успевшие промокнуть, отчего сиреневый цвет отдаёт градиентом к тёмному. Да, Чонгук видит и это. Чонгуку блядски хочется схватить Китти за эти волосы и устроить допрос с пристрастием.  Ощущается, словно Китти потоптался на наболевшем с бесстыдством, с каким он переплюнул самого себя, а сейчас обливается бессилием механика. Механик, кстати, фоново пропускает: как же Китти красив, даже особенно когда кончил пару минут назад. Но ведь не от этого уёбка, от которого несёт бездушной роскошью и неоправданным самомнением. Чонгук знает о сиреневолосом слишком мало, но достаточно, чтобы быть уверенным, что это не может быть искренним выбором Китти. Чонгук сменил цилиндр, но сломал катализатор. Эта проблема проявит себя позже; сейчас высокий пиджачок садится в машину и выезжает из мастерской. Механик выбирает свою участь. Он знает, что это отнюдь не последняя их встреча — катализатор вернёт зефирные лапки в железную обитель. Чонгук ясно слышит, как в последнюю секунду, когда машина скрывается на горизонте, эхом отзывается мягкое прощальное мяукание, и видит в темноте вспыхнувший и тягуче тускнеющий озорной свет.  Немного из энциклопедии. Глаза кошек светятся, потому что попадающий на сетчатку свет отражается от особого слоя глазной оболочки.