Начало наших грехов - OS(SevCih)

Больничный зал ожидания был холодным, стерильным пространством, наполненным шепотом тревожных разговоров и слабым гулом верхнего света. Севилай сидела в углу, ее руки дрожали на коленях, ее мысли кружились. Она едва помнила, как они сюда попали — мигающие огни скорой помощи, размытые команды медсестер, металлический запах крови, остающийся на ее пальцах, как бы она ни старалась его вытереть. Джихан сейчас был на операции. Три огнестрельных ранения — одно опасно близко к сердцу, другое в плечо и третье в бок. Врачи предупреждали, что его состояние критическое, что они борются за его стабилизацию. Каждое произнесенное ими слово размывалось в ее сознании, тонув под чувством вины, терзающим ее грудь. Зал ожидания был переполнен — его отец тревожно шагал, его брат и сестра напряженно бормотали. Ее мать стояла рядом, ее выражение лица было как камень — холодное и непреклонное. Затем прозвучали слова, которых так боялась Севилая — острые и режущие, как лезвие. «Это был Малак», — пробормотал кто-то. Голова Севилая резко поднялась. «Что?» «Малак», — прошипела его сестра. «Это она застрелила его». Вес этих слов ударил ее, как удар в живот. Малак. Сестра Нуха. «Она пришла за ним», — прорычал его отец, голосом, полным горечи. «Из-за того, что он сделал с Нухом». У Севилая перехватило дыхание. «Что... что случилось с Нухом?» В комнате стало тихо. Никто не хотел этого говорить. Наконец, его брат заговорил тихим, тяжелым голосом. «Он в коме». Ее живот резко скрутило. Нух... Ее вина. Все это моя вина. Прежде чем она успела это осознать, рука матери схватила ее за руку, грубо оттащив ее в сторону. «Это из-за тебя», — вскипела мать, ее голос был резким от гнева. «Все это — Джихан, Нух, Малак — из-за твоего эгоизма. Потому что ты не могла перестать вести себя как избалованный ребенок!» Севилай вздрогнула. «Я не знала — я никогда этого не хотела!» «Ты втянула Нуха в свои неприятности!» — рявкнула ее мать. «Ты сбежала, не подумав, и теперь посмотри, что случилось. Нух борется за свою жизнь из-за тебя. Малак в тюрьме из-за тебя. А Джихан...» Голос ее матери надломился. «Твой муж сейчас там — борется за выживание. И если он не выживет...» Взгляд матери опустился на живот Севилай, ее голос стал холодным. «Твой ребенок никогда не узнает своего отца — все потому, что ты не смогла себя контролировать». Севилай отшатнулась, словно ее ударили. Тяжесть слов матери сдавила ей грудь, и стало трудно дышать. Ее рука инстинктивно потянулась к животу. Ее ребенок... их ребенок... Рыдание вырвалось из ее горла, когда она сползла на ближайший стул. Крепко обхватив себя руками, она прижала руку к животу, словно могла каким-то образом защитить своего будущего ребенка от бури, которую она развязала. «Мне жаль», — прошептала она сквозь слезы. «Мне так жаль...» Лица всех, кого она обидела, промелькнули в ее сознании — теплая улыбка Нуха теперь сменилась холодной неподвижностью больничной койки, действия Малака, вызванные яростью, из-за которых она оказалась в тюрьме, и Джихан... лежащая на этой холодной земле, истекающая кровью и бледная. Она сделала это. Ее выбор привел к этой катастрофе. Севилай закрыла лицо руками, ее рыдания были приглушенными, но неумолимыми. Впервые в жизни она почувствовала себя по-настоящему бессильной — раздавленной тяжестью разрушений, которые она вызвала.

======

Часы казались днями, пока Севилай сидела в приемной больницы, ее руки все еще обнимали живот, ее разум был вихрем сожалений и страха. Воздух был тяжелым — густым от напряжения и тихого шепота обеспокоенных голосов. Она едва заметила, как ее мать села рядом с ней, глубоко вздохнув. «Тебе следует что-нибудь съесть», — пробормотала ее мать, ее тон стал мягче, но все еще был оттенком разочарования. Севилай покачала головой, ее голос был едва громче шепота. «Я не могу». Ее мать не настаивала. Тишина между ними тянулась, пока ее не нарушил звук шагов. Отец Джихан появился в дверях, его лицо было мрачным. Все повернулись к нему, затаив дыхание. «Его выписали из операции», — тихо сказал он. Сердце Севилай замерло. «Он...?» Ее голос дрогнул. «Он жив», — ответил отец, но в его голосе не было облегчения. «Но все еще критично. Пуля около сердца... она нанесла большой ущерб. Врачи сказали, что следующие 24 часа имеют решающее значение». Облегчение, которое она почувствовала на краткую секунду, исчезло, когда страх сжал ее грудь. Все еще критично... «Могу ли я его увидеть?» — быстро спросила она, ее голос надломился. Взгляд отца стал жестче. «Я не знаю, стоит ли тебе это делать». Севилай моргнула в недоумении. «Он мой муж!» «И он на этой больничной койке из-за тебя», — холодно ответил он. «Потому что ты не мог перестать играть в игры и втягивать других в свои неприятности». «Баба...» Эсат попытался успокоить его, хотя в глубине души часть его была рада состоянию брата. Но отец не обратил на него внимания. «Сначала ты вовлеки Нуха», — продолжил он, повысив голос. «Заставить Малака отомстить и застрелить его. Ты бросил моего сына в землю истекающим кровью, а теперь хочешь сидеть рядом с ним, как скорбящая жена?» Дыхание Севилай сбилось. Чувство вины, уже терзавшее ее сердце, превратилось во что-то невыносимое. «Я не хотела этого...» — прошептала она, ее голос был едва слышен. «Но это случилось», — прервал он ее. «И если мой сын не выживет...» Его голос на мгновение дрогнул, глаза остекленели, а взгляд опустился к ее животу. Он крепко сжал кулаки, прежде чем закончить: «Если он не выживет... я никогда тебя не прощу». Он повернулся и ушел, оставив ее застывшей на месте. Севилай застыла на месте, ее ноги дрожали под ней, руки безвольно висели по бокам. У нее перехватило дыхание, а слезы навернулись на глаза, затмив стерильный белый свет больничного коридора. Но никто из них не упал — они упрямо цеплялись, горячие и жгучие, как будто ее собственная гордость не хотела их отпускать. Ее сердце колотилось от вины, сожаления, страха. Она не могла говорить. Что она могла сказать? Не было никакой защиты, никаких оправданий, никакого способа вернуть все обратно. Голос ее матери прорвался сквозь туман, низкий и напряженный. «Давай», — мягко, но твердо сказал Хикмет, потянувшись к ее запястью. Ее пальцы были прохладными, твердыми — материнское прикосновение, даже когда в ее словах звучал упрек. «Тебе нужно вернуться домой. Стоя здесь всю ночь, ты ничего не решишь, а ты... ты носишь ребенка, Севилай. Тебе нужен отдых». Севилай тут же покачала головой, ее охватила новая волна паники. «Нет», — прошептала она, затем громче, отчаяннее: «Нет, я не уйду. Пока не увижу его. Пока не узнаю, что с ним все в порядке». Словно инстинктивно, ее руки обхватили живот, ее руки дрожали. «Мне нужно убедиться, что с ним все в порядке... пожалуйста», — ее голос надломился, и вырвался рыдания, грубые и тихие. «Я не могу уйти, пока не увижу его». Строгое выражение лица матери смягчилось, морщины на ее лице сморщились от беспокойства. На секунду усталость и гнев сменились состраданием. Хикмет подошел ближе, нежно обнимая Севилай, ее рука медленно гладила ее по спине. «Хорошо», — пробормотала она в волосы дочери. «Хорошо... не плачь, моя девочка. Я позабочусь, чтобы ты скоро его увидела, обещаю. Просто дыши. Это нехорошо для ребенка, если ты продолжишь так себя накручивать». Севилай позволила себя обнять, ее слезы наконец потекли по щекам, ее тело содрогнулось в объятиях матери. Все стены, которые она возвела, вся гордость и неповиновение — все это рухнуло в тот момент, оставив после себя только испуганную, сломленную женщину, отчаянно нуждающуюся в любимом ею человеке.

=====

Несколько мгновений спустя Севилай стояла у комнаты Джихана. Через маленькое окошко в двери она могла видеть его — бледного, без сознания, с трубками и проводами, подключенными к нему, с постоянно пищащими аппаратами. Это зрелище ударило ее, как удар в живот. Ее ноги ослабели, когда она вошла внутрь. Воздух пах антисептиком, резким и холодным. «Джихан...» — ее голос сорвался, когда она приблизилась к его кровати. Она опустилась на колени рядом с ним, ее дрожащие пальцы потянулись к его руке. Его кожа была холодной и сухой под ее прикосновением. «Мне жаль...» Ее голос дрожал. «Мне так жаль...» Слезы текли по ее щекам, когда она крепко сжимала его руку. «Я знаю, что все испортила», — прошептала она. «Я причинила тебе боль... Я причинила боль всем... но, пожалуйста...» Ее голос застрял в горле. «Пожалуйста, не покидай меня. Не покидай нашего ребенка...» Ее рука переместилась к животу, и она тяжело сглотнула. «Я не могу сделать это без тебя», — прошептала она. «Я не хочу делать это без тебя». В комнате было тихо, если не считать тихого писка аппаратов. Севилай прислонилась лбом к его руке, закрыв глаза. «Я люблю тебя...» — прошептала она дрожащим голосом, ее голос надломился. «Я люблю тебя... Клянусь, что люблю...» Но Джихан не шевелился. Он лежал неподвижно — молча и неподвижно. И все, что могла сделать Севилай, — это сидеть там, прижимаясь к нему, надеясь — молясь — что еще не слишком поздно.

======

В комнате было тихо, если не считать ровного ритма кардиомонитора у кровати Джихана, каждый гудок которого был хрупким обещанием, которое он все еще держал. Аппараты тихо гудели, запах антисептика наполнял стерильную больничную палату. Его тело неподвижно лежало под белыми простынями, лицо было бледным, бинты покрывали грудь и бок. Но внутри — глубоко в его подсознании — Джихан не был на больничной койке. Он спал. Во сне за пределами их виллы шел легкий снег. Мир выглядел чистым, мягким, мирным. Севилай стояла у окна, закутанная в шерстяное одеяло, ее длинные светлые волосы струились по спине. Она повернулась к нему с той мягкой, редкой улыбкой, которую он так жаждал. И на этот раз она не злилась. В ее голосе не было горечи, в глазах не было отстраненности — только тепло. «Ты опоздал», — сказала она поддразнивая, положив одну руку на свой округлившийся живот. «Я не хотел тебя будить», — ответил он, его голос был спокойным, почти нежным. Он подошел ближе, протянул руку, чтобы убрать прядь волос с ее щеки. В этом сне не было ни борьбы, ни предательства. Только они — как и должно было быть. Как он всегда надеялся, что они снова будут. Ее пальцы переплелись с его пальцами, когда она нежно потянула его сесть рядом с собой. «Я прощаю тебя», — прошептала она, положив голову ему на плечо. Его грудь болела. Даже во сне он чувствовал это — жгучую тяжесть, тяжесть, давящую вниз. Боль не принадлежала этому месту, не в этот мирный момент, не когда он, наконец, снова ее овладел. Он посмотрел на свою грудь, сбитый с толку. Кровь. Он моргнул, и она ушла. Но боль осталась. «С тобой все в порядке?» — тихо спросила она, заметив его дрожь. Он попытался улыбнуться, чтобы успокоить ее, но его голос не раздался. Что-то было не так. Сцена мелькнула — трещина в иллюзии — и в комнате стало холоднее. Снег теперь падал быстрее за окном, и небо потемнело. Она протянула дрожащую руку. «Не уходи», — внезапно сказала она, ее голос был пронизан страхом. «Джихан, не оставляй меня... больше». Он хотел ответить, прижать ее к себе крепче, но сон ускользал, тепло улетучивалось. В реальном мире монитор рядом с ним мерно пищал, но его пальцы слегка подергивались под простыней. Битва не была окончена. Он еще не проснулся — но его сердце все еще боролось, все еще цепляясь за надежду на это воссоединение. Все еще пытаясь вернуться к ней.

=======

Утренний свет мягко просачивался через больничное окно, бросая бледное свечение на всю комнату. Ритмичное пиканье кардиомонитора продолжалось, но что-то изменилось — едва уловимое изменение, движение под простынями. Пальцы Джихана снова дернулись. Затем медленно... болезненно... веки затрепетали. Сначала его зрение было размытым, стерильный белый потолок предстал перед ним как далекое воспоминание. Тупая боль пульсировала в груди и боку, возвращая его в реальность. Он попытался дышать глубже — резко, но терпимо. Его горло пересохло, и каждая мышца болела, но он был жив. Он слегка повернул голову, и вот тогда он увидел ее. Севилай свернулась в кресле у его кровати, крепко спала, ее щека лежала на руке. Ее светлые волосы рассыпались по плечу, а другая рука защитно обнимала ее живот — их ребенка. Она не ушла. Даже в изнеможении она вцепилась в этот стул, словно это было единственное место в мире, которому она принадлежала. Она выглядела бледной, усталой — слишком усталой для человека в ее состоянии. Стресс последних нескольких дней явно сказался. Но она была здесь. Она осталась. На него нахлынул поток эмоций — вина, любовь, горе, благодарность. Он попытался дотянуться до нее, но его рука едва шевельнулась. Вместо этого с его губ сорвался тихий стон. Ее глаза резко открылись. Сначала она выглядела растерянной, затем запаниковала. «Джихан?» — прошептала она, наклонившись вперед, и ее рука мгновенно нашла его руку. Его пальцы слабо сжались вокруг ее. Вздох облегчения сорвался с ее губ, и слезы тут же навернулись на глаза. «Ты проснулся», — пробормотала она, откидывая дрожащими пальцами его волосы со лба. «Ты действительно проснулась...» Он посмотрел на нее, слишком слабый, чтобы говорить, но его глаза встретились с ее глазами со смесью боли и тоски. Слеза скатилась по ее щеке и упала на больничное одеяло. «Я думала, что потеряла тебя...» Джихан медленно моргнула, выдавливая хриплый и надтреснутый вздох. «Все еще здесь...» Она кивнула сквозь слезы, нежно прижимая лоб к его руке. «Мне жаль... Мне так жаль... за все». Его губы изогнулись в едва заметной улыбке. «Ты осталась», — прошептал он. «Я всегда останусь», — тихо сказала она, целуя его руку. «Только не пугай меня так снова. Пожалуйста...» Он на мгновение закрыл глаза, позволяя теплу ее слов впитаться в него, как солнечному свету на замерзшем озере. Боль все еще была там, но ее присутствие притупляло самые острые ее края. Он был жив. Она была с ним. И их ребенок... был в безопасности. Это не конец — но, может быть, просто может быть, еще не поздно начать все заново.

========

Прошло несколько дней. Джихан оставался в больничной палате, бледный, но неуклонно поправляющийся. Худшее уже позади — его жизненные показатели были сильными, раны заживали, и врачи говорили с оптимизмом при каждом посещении. Несмотря на слабость, цвет лица вернулся, а постоянное пиканье мониторов стало ровным и громким — успокаивающий ритм, который напоминал всем в палате, что он пережил худшее. Воздух в палате изменился. Больше не был тяжелым от страха, теперь он был спокойнее, наполненный тихими разговорами, шепотом заверений и редким звоном стаканов с водой и тихим шарканьем шагов. Севилай никогда не отходила от него. Она всегда была рядом, почти не вставала со стула у его кровати, за исключением случаев, когда нужно было освежиться или размять ноги в коридоре. Даже тогда она держала дверь приоткрытой, ее уши были настроены на любые признаки дискомфорта от него. Она проводила свои дни, поправляя его подушки, держа его за руку, нежно вытирая ему лоб и помогая ему пить воду. Иногда, когда он засыпал, она просто тихо сидела в кресле рядом с его кроватью, обнимая руками свой растущий живот, а ее мысли были далекими и тяжелыми. Каждое утро она помогала ему сесть осторожными руками, осторожно ставила поднос с едой перед ним и следила за тем, чтобы он вовремя принимал лекарства. Ее движения были тихими, прикосновения легкими, но глаза всегда следили — обеспокоенные, защищающие. Их семьи тоже часто бывали там — его отец сидел у окна со строгим, тихим облегчением в глазах; его брат и сестра иногда отпускали легкие шутки, чтобы снять напряжение. Ее мать оставалась рядом, присматривая за Севилаем, иногда потирая ей спину или принося еду, хотя она редко ела много. Однажды днем, когда свет проливался сквозь больничные шторы и танцевал на белых простынях, Джихан пошевелилась в постели, слегка морщась. «Осторожнее», — мягко сказала она, вставая со стула и протягивая ему руку. «Тебе не следует двигаться слишком быстро». «Я просто пытаюсь вспомнить, каково это — сидеть без десяти подушек за спиной», — пробормотал он с легкой ухмылкой. Она слегка улыбнулась, все равно подложив ему за спину еще одну подушку. «Ну, тебе придется иметь дело с тем, что я взбиваю твои подушки, пока врач не скажет, что ты свободна». Он взглянул на нее, пока она поправляла одеяло на его ногах. «Ты слишком много делаешь». Она замолчала. «Ты бы сделала то же самое». «Я бы сделал», — просто сказал он. Между ними воцарилась короткая тишина, нарушаемая только приглушенными звуками снаружи комнаты. Она взяла стакан воды и протянула ему, не говоря ни слова. Он медленно отпил, не отрывая от нее глаз. «Ты выглядишь уставшей». Она пожала плечами, на мгновение опустив взгляд на свой живот. «У нас все в порядке». «Ребенок шевелился?» — спросил он, уже тише. Она кивнула, защитно приложив руку к животу. «Много. Особенно, когда я говорю с тобой». Это заставило его улыбнуться. Никто из них не говорил о том, что произошло. Ни о стрельбе. Ни об избиении. Ни о коме. Все это повисло в воздухе между ними, ожидая подходящего момента — или, может быть, смелости — чтобы обратиться к ним. Но сейчас молчание было проще. Молчание казалось безопаснее. Он внимательно наблюдал за ней, пока она снова подтыкала одеяло вокруг его ног, ее движения были инстинктивными. Так много всего произошло между ними, но вот она — все еще заботливая, все еще присутствующая. «Севилай», — тихо сказал он. Она подняла глаза. «Спасибо». Она ответила не сразу. Ее губы слегка приоткрылись, и на мгновение ему показалось, что она сейчас заплачет. Но затем она просто кивнула, заправила волосы за ухо и прошептала: «Пожалуйста». И этого было достаточно — пока. Однажды утром доктор вошел в комнату с планшетом в руке и легкой, полной надежды улыбкой на лице. «Ну», — сказал он, взглянув на Джихана, а затем на семью, — «его жизненные показатели сильны, и нет никаких признаков инфекции или осложнений. Если все останется стабильным, я думаю, его можно будет выписать через два дня». Комната озарилась тихой радостью. Джихан улыбнулся, его рука все еще слабо лежала в руке Севилая. Его отец удовлетворенно кивнул, а его сестра прошептала: «Слава Богу». Севилая тоже улыбнулась — но улыбка не дошла до ее глаз, все еще чувствуя себя виноватой.

=====

День, когда Джихан вернулся домой, был долгожданным вздохом облегчения. Вилла, хотя и большая и обычно тихая, внезапно наполнилась жизнью. Его отец стоял у двери, пытаясь скрыть беспокойство, которое охватывало его в течение нескольких дней. Его брат, скрестив руки и недобрые глаза, крепко похлопал его по спине. Его сестра обнимала его немного дольше, бормоча что-то о том, как он всегда находил самые драматичные способы напугать их. Персонал дома выстроился у входа, как маленькая, тихая армия, предлагая вежливые приветствия, мягкие улыбки — и глаза, полные искренней заботы. А потом была Севилай — идущая рядом с ним, одной рукой держа его за руку, пока он медленно поднимался по ступенькам, другой всегда около ее живота. Она ничего не говорила, но каждое ее движение шептало: я здесь. Я никуда не уйду. Комната, которую они когда-то делили, была проветрена, свежее постельное белье на кровати, мягкие подушки взбиты. Он выдохнул, как только вошел, словно переступил какой-то невидимый порог обратно в мир живых. Она помогла ему сесть на край кровати, ее руки были нежными, но твердыми. «Хочешь переодеться во что-нибудь более удобное?» — тихо спросила она. Он кивнул, слегка откинувшись назад. «Во что угодно, что не пахнет антисептиком и больничными простынями». Она подошла к комоду и вытащила чистую белую футболку и мягкие спортивные штаны, положив их на кровать рядом с ним. На мгновение наступила пауза. Ее пальцы зависли около пуговиц его рубашки, ее взгляд избегал его взгляда. Она сделала вдох и потянулась к верхней пуговице, но ее руки слегка дрожали. Он заметил. «Ты нервничаешь рядом со мной?» — мягко поддразнил он, приподняв уголок рта. Она мгновенно покраснела, глаза метнулись к его лицу. «Нет». «Ты уже раздевала меня раньше», — игриво добавил он, его голос немного понизился. «Это было по-другому», — пробормотала она, сильнее сосредоточившись на второй пуговице. «Ты не оправлялся от трех выстрелов». Он рассмеялся — тихо и напряженно, но по-настоящему. «Ну, теперь ты просто раздеваешь меня из жалости». Ее глаза метнулись к его, наконец встретившись с ним взглядом. «Я не». «Я знаю», — сказал он, смягчив голос. Она расстегнула последнюю пуговицу и помогла ему снять рубашку. Его кожа была отмечена свежими шрамами, синяки становились желтыми, повязки все еще были наложены на его бок и плечо. Она колебалась, ее взгляд задержался на них с глубокой, тихой болью в груди. Он наблюдал за выражением ее лица. «Не смотри на меня так». «Как что?» «Как будто я сломана». Она сглотнула, нежно провела рукой по его плечу, прежде чем помочь ему надеть чистую рубашку. «Тебя нет. Ты здесь. Это все, что имеет значение». Когда она наклонилась, чтобы поправить воротник, их лица сблизились. У нее перехватило дыхание, и она быстро отвернулась, снова порозовев. «Ты все еще краснеешь», — сказал он, наполовину удивленный. Она одарила его легкой, застенчивой улыбкой, вставая и разглаживая платье. «Это была длинная неделя». Он поймал ее руку, прежде чем она успела отстраниться, и поднес ее к губам, целуя ее ладонь. «Я скучал по тебе», — прошептал он. Ее глаза слегка наполнились слезами, но она не плакала. Она просто кивнула, нежно поцеловав его в лоб. «Я тоже скучала по тебе». Они простояли так некоторое время — не было нужды в тяжелых словах, никакой конфронтации, просто тихое утешение от того, что они вернулись в пространство друг друга. Ее рука на его руке, его глаза закрыты, он вдыхает ее. Пока что этого было достаточно. А за их окном солнце только начинало садиться, бросая на виллу золотистое сияние — мягкий, всепрощающий свет, как будто сам мир наконец-то позволил им отдохнуть.