Обратный отсчёт

      Маша открыла глаза и тут же закрыла их из-за острой рези, будто песка насыпали. Она не успела разглядеть, где находится, а воспоминания начали накатывать волна за волной.       — Милая, — голос мужа пробился, как сквозь толпу воды, и она вновь распахнула глаза. Что это? Муж? Здесь? Он забрал и его. — Все хорошо, тебя спасли.       — Спас…ли? — слоги вырывались с хрипом, будто она выталкивала их из себя силой. Но Рома положил ладонь на ее руку, словно смягчая эмоции, которые бушевали в жене.       — Да. Ты в больнице.       — Говори, — с каждым новым словом говорить было чуть проще, но ужасно хотелось пить и глаза по-прежнему болели.       — Выпей, — он протянул ей кружку, но руки были настолько слабыми, что удержать ее было невозможно. Вода выплеснулась на одеяло, Маша дернулась, но Рома подхватил кружку и помог жене сесть. — Все нормально, я помогу. Давай сядем.       — Расскажи, — он поднес кружку к ее губам, и Маша сделала несколько жадных глотков. Муж аккуратно помогал держать кружку и начал говорить.       — Ты тут уже два дня, мы нашли тебя без сознания. Ты убила Борнова? — она помнила об этом, поэтому кивнула. — Хорошо.       — Что со мной? — голос почти не хрипел больше, хоть и был значительно ниже, чем обычно.       — Сильное обезвоживание, некоторые раны, но они почти затянулись. Врачи говорят, что через пару недель тебя выпишут.       — Наша дочь, — боль не притупилась, совсем нет. Маша знала, что она никогда не отпустит ее. — Вы нашли ее?       — Да, — только сейчас женщина заметила красные глаза мужа и усталый, осунувшийся вид. — Он убил ее и закопал на заднем дворе.       — Я знаю, — тихо, посмотреть ему в глаза Маша не решалась. — Он перерезал ей горло у меня на глазах.       Говорить дальше не хотелось. Ее единственным желанием было лечь, свернуться в углу и, желательно, никогда не просыпаться.       — Маш, это не твоя вина…       — Не надо. Пожалуйста, не надо. ​

***

      Дни превратились в один длинный день. Она то проваливалась в сон, то просыпалась вновь, но будто бредила наяву. Она должна помнить все, каждую деталь. Её жизнь уничтожена, ее семья уничтожена, ее единственного ребёнка убили. Она не имеет права забывать.       Рома приходил каждый день, пытался говорить с ней, рассказывал о том, что происходит. Но единственное, что она действительно слушала — информацию о деле.       Теперь она знала, кто их предал, знала, кто был в сговоре с монстром, отнявшим у нее все. И она лелеяла эту ненависть внутри, позволяя ей вместе с виной выедать изнутри. И она не скрывала, что очень хотела умереть.       — Нам надо развестись.       Она уже вставала с кровати, и сейчас они стояли у окна, глядя на идущих мимо госпиталя людей. Рома придерживал ее за талию, и Маша ощутила, как крепче он прижал ее к себе после этих слов.       — Зачем?       — Потому что я не смогу. Правда. Прости, Ром, но я не могу.

***

      Когда вошел Павел Андреевич, Маша не удивилась. Скорее, ее больше удивляло, что он не пришел раньше.       — Ну привет, — она смотрела в его светлые глаза и не видела в них так опостылевшей жалости. Нет, он смотрел также, как раньше. И требовал от неё того же, что и раньше. Почти невозможного. — Когда тебя выпишут?       — Через два дня.       — И ты решила, что сейчас хорошей идеей будет развестись с мужем, — он не спрашивал, он внимательно наблюдал за ней. — Дура ты, Машка, он же любит тебя, несмотря ни на что.       — Когда-то вы были против моего брака с ним, а теперь пришли его спасать? — она отложила книгу, которую читала, и внимательно посмотрела на начальника. Она пришла к нему девчонкой после университета, и именно он сделал ее той, кем она была сейчас. Точнее, кем была до похищения.       — Я не брак твой спасаю, а тебя, дуреха, — мягко отозвался он. — Сейчас вернешься домой и что, с ума сойдешь?       — Я выйду на работу, — огрызнулась Маша, хотя при мысли о доме, ее едва ли не передернуло. — Тем более, я не собираюсь возвращаться в нашу квартиру. Сниму номер в гостинице, а там и квартиру найду.       — Что, план уже создала? — хмыкнул начальник, усаживаясь на край ее кровати. — Маш, не дури, ничего хорошего не выйдет…       — Стажера закрыли? — перебила она, не желая обсуждать тему личной жизни. Как бы она не любила начальника, сейчас Маше хотелось приватности.       Павел Андреевич вздохнул и принял правила игры. О работе, так о работе.

***

      Маше казалось, что она находится под водой. Когда-то, будучи маленькой, она пришла с подружкой на речку, зацепилась за корягу и начала тонуть. Вот так же она ощущала себя сейчас. Только ужаса больше не было.       Она не хотела просыпаться. Лежать под непонятной тяжестью было приятно, словно, наконец, пришел покой. Может, так выглядит смерть? Если да, то Маша хотела бы остаться тут.       — Мари, — голос, незнакомый, непонятный, пробился сквозь слой тишины, но звучал, как неразборчивое эхо. Она хотела отмахнуться от него, как от назойливой мухи, но не могла.       Теперь она ощущала больше. И свое тело, и теплый воздух, и сухие губы, которые внезапно захотелось облезнуть, и сухие глаза, которые будто слиплись, не желая открываться.       — Маша, — она понимала, что зовут именно ее. Она — Маша. Но эта мысль не формировала никаких действий, ей не хотелось отзываться. Ей вообще ничего не хотелось.       Она не знала, ни где она, ни как туда попала. И ей было все равно. Не существовало прошлого, не было будущего. Только нынешняя секунда, в которой она существует.       — Почему она не отзывается? Приборы ведь показывают, что она очнулась.       — Может, сбой, давайте еще подождем.       Сколько голосов, сколько странных звуков. Слов. Она знает, что это слова, но не знает их значений. И не хочет знать. Ей хочется в тишину, под воду, обратно. Там было так хорошо.       Голоса снова становились тише, и она позволила себе благодарный вдох, погружаясь обратно в тишину и темноту. Там так хорошо. ​

***

      Дима сидел вместе с Хольтом в палате Маши вот уже несколько дней. Он не знал, что чувствует, потому что будто чувствовал всё сразу и ничего одновременно. После того, что они увидели, после того, как воссоздавали по рассказам маньяка все, что было, единственное желание было — чтобы Архипова проснулась.       Они с Августом почти не говорили, но Хольт приказал выдать им палату с тремя кроватями и лучшие врачи прилетели в этот регион из Москвы. Дима не спорил, больше в этом не было смысла. Они оба проиграли, та Маша, которую они знали, умерла в тот день, когда ее забрали. И они оба не знали, какая женщина откроет глаза.       — Я заберу ее, — Август сидел на своей кровати и смотрел в окно, когда Дубин на него посмотрел. — Она изменилась, ей не нужно ничего, кроме покоя.       — Мы больше не знаем, что ей нужно, — отозвался Дима, совсем беззлобно. Они больше не ругались, не доказывали свое превосходство в жизни Маши. — Я вообще не знаю, осталась ли там Маша.       — Думаешь, она сошла с ума? — хмыкнул Хольт и посмотрел в глаза парня. — Брось, она выживала. Он уничтожал ее так долго, что она позволила себе ярость. Но не сошла с ума.       — Просто ты не хочешь в это верить, — парировал Дубин, не желая признаваться даже себе, как боится. — Приборы показали, что она очнулась, мы ее звали, но Маша не открыла глаза…       — Прошло больше суток. Если она реально очнулась, это произошло бы снова. Врач сказал нам, что это сбой прибора. Нам надо просто ждать.       Дима не знал, откуда у Хольта столько терпения. С тех пор, как они нашли Машу на опушке леса, лежащую на траве, а над ней маньяка, стоящего на четвереньках и с ошейником на шее, он только хотел правды. Он не верил, что Архипова могла сделать из человека это. Собаку. Зверька, который верил в то, что он — почти вещь.       — Ее сломали, — словно Хольт следил за его мыслями. — И она ответила тем же. Если ты ждёшь прежнюю Мари, тебе нечего здесь делать. Вам обоим будет больно.       — Я не оставлю ее тебе, — огрызнулся парень, но он понимал Августа. Он тоже не знал, чего ждет. Но уйти, оставить ее, казалось очередным предательством, и он не мог. Физически не мог переступить порог этой больницы и уехать в Питер.       — Она не вещь, Дмитрий, — отозвался Август, и Дубин заметил, с какой заботой Хольт смотрит на Машу. — Она сама сделает выбор, если сможет. Мы не можем отобрать у нее еще и это.       — Значит, подождем еще. ​

***

      Это пробуждение сильно отличалось от предыдущего хотя бы тем, что предыдущее женщина совершенно не помнила.       Сначала пришла боль. Не сильная, но ощутимая. Болело все тело, кроме, разве что, головы, ее Маша будто и не чувствовала вовсе.       Она ничего не слышала и с трудом открыла глаза, чтобы понять, где вообще находится и что происходит. С трудом сфокусировавшись, она поняла, что сейчас ночь, а она в больничной палате.       Голова все-таки болела, но выяснилось это при повороте головы, чтобы понять, кто лежит с ней в одной палате. Увидеть Дубина было неожиданно, но вот наличие Хольта вызывало еще больше вопросов. Что вообще произошло?       Она все помнила, но сейчас, в ночи, было достаточно времени, чтобы обдумать все. Что они увидели, когда нашли ее и того, в кого был превращен Харинов? Какие выводы сделали? Как давно Маша лежала здесь и что этот монстр успел рассказать? Как вывернул правду? Кто сейчас преступник?       Эти вопросы роились в голове, одним своим существованием напоминая, кем она была. Какие бы погоны не лежали на ее плечах, она всегда была следователем, с самого начала и до самого конца. И она привыкла к этому, не представляя, как быть кем-то ещё.       Она была вся в проводах, монитор стабильно попискивал, давая понять, что она жива. Вот только жива ли? Осталось ли у нее хоть что-то?       — С возвращением, — очень тихий голос Августа заставил ее вздрогнуть. Она даже не заметила, как он подошел и теперь стоял рядом. — Разбудить Дубина?       — Нет, — вытолкнула она из себя слово, будто самую большую тяжесть. Август лишь улыбнулся, что было очень сложно разглядеть в темноте.       — Как ты себя чувствуешь? — его голос был тихим и мягким, он звучал таким образом очень редко, и Маша не могла не вспомнить, как спокойно было слушать его и лежать в его объятиях.       — Ужасно, — она не уверена, что готова говорить сейчас, а саднящее горло не добавляло желания. Хольт, похоже, пришел к тому же выводу, потому что отошел на несколько секунд, а затем вернулся с бутылкой воды.       — Пей, — она не могла приподняться, поэтому Август самовольно отключил ее от аппарата, вытащил капельницу и помог сесть. Горлышко бутылки оказалось у ее губ и только когда жидкость попала на язык, Архипова ощутила дикую жажду. ​       Август внимательно следил за Архиповой, видя чуть лучше, благодаря электричеству в позвоночнике. Ее глаза запали, взгляд явно был расфокусирован, а поведение очень заторможенным.       Ему рассказали о том, что там произошло. Они нашли дневник монстра, где было подробно описано все то, что он делал с Машей, однако, и то, в каком состоянии его нашли, говорило, что Архипова отомстила. И, в отличии от Дубина, Хольта это не шокировало. Он был рад, что она отомстила.       — Спасибо, — голос уже не звучал так тяжело и хрипло, и Август присел рядом с ней на стул. — Почему вы с ним здесь?       — Потому что нашли тебя и переживаем за тебя, — она хмыкнула, становясь ненадолго очень похожей на себя прежнюю. На ту Машу, с которой он когда-то познакомился. — Ты дорога нам, что здесь странного?       — Вы не питали друг ко другу даже симпатии.       — Мы и сейчас ее не питаем. Это и не нужно. Нужна ты, нам обоим.       — Я не вернусь на службу, — тихо, словно и сама не до конца верила в то, что говорит, произнесла Архипова, но Август лишь кивнул. Его это не удивило.       — Я предполагал, что так будет, — Маша лишь кивнула, ее мысли унеслись далеко.       Еще год назад, в Москве, она и подумать не могла, что откажется от службы сама. Вся ее жизнь была в ней, все, что она строила — карьера. Она давно отказалась и от семейной жизни, и от надежды снова стать мамой во имя работы. И вот теперь у нее будто ничего и не было, кроме службы. Что дальше?       — Позвать врача? Разбудить Дубина?       — Да. На оба вопроса. Раньше начну все рассказывать, раньше закончу.       — Ты сделала выбор, дорогая, — Август наклонился и поцеловал ее в волосы. — И, видит Бог, он самый лучший из возможных. Тебе пора научиться жить. ​