Больно не будет

      Слушай. Меня.       Джинкс?       Перед глазами начало проясняться. Она пошатнулась, ощутив, как подгибаются колени, но холодные и жёсткие руки Виктора удержали её за плечи. Даже его прикосновения были мёртвыми. Не грубыми — просто бездушными. Что же у него внутри? Чувствует ли он вообще хоть что-нибудь? — Ответь честно. Те, кому ты помогаешь, Вик… Они же перестают быть собой, да? Виктор нахмурился. — Думаю, они становятся теми, кем всегда хотели быть. Она рассмеялась, но смех этот больше походил на сиплое карканье. — Как же ты не понимаешь? Я не хочу быть кем-то ещё. Я хочу остаться собой. Виктор наклонился ближе. Его взгляд прожигал насквозь, ощупывал изнутри — так она сама всегда смотрит на тех, кого очень хочется разобрать на запчасти. — Собой? Сломленной духом и телом? Перестань сопротивляться. Я вижу твою боль. Чувствую её. Ты хочешь избавиться от неё, но боишься отпустить. Джинкс зажмурилась, чтобы не тонуть больше в этих огненных и одновременно таких безжизненных глазах. — Боль — это всё, что у меня осталось, — прошептала она. — И всё, чего я заслуживаю. — Нет. Ты заслуживаешь покоя. Его пальцы едва заметно дрогнули в воздухе, словно Виктор хотел дотронуться до её щеки, но остановил себя. — Позволь помочь тебе, — повторил он. — Нет! Это… это не помощь. Ты убиваешь их, Вик. — Они живы, — его голос почти убаюкивал. — Просто больше не чувствуют боли. Разве это не то, чего ты хочешь? Джинкс закусила губу. В висках запульсировало, перед глазами взрывались пёстрые картинки: вонь пороха и меди, ошмётки разорванных тел, удары Вай, последний вздох Вандера-человека, россыпь кровавых цветков на груди Силко… — Я… — всхлип. — Я не знаю? Виктор шагнул ближе и наклонился. Джинкс не посмела шевельнуться. Его пальцы начали свой фирменный колдовской танец и зависли в миллиметре от её щеки. Ещё немного — и она могла бы ощутить его дыхание, но Виктор не дышал. — Доверься мне, — уговаривал он. Спутанные волосы упали ему на глаза. Волоски на её спине встали дыбом. Она собиралась что-то ответить, но слова застряли в горле. Неведомая сила его тона, его взгляда, его остро желанного, но недоступного прикосновения, завораживала и начисто лишала воли. Джинкс просто кивнула. — Не бойся. Я покажу дорогу. Когда гладкие металлические пальцы коснулись её кожи, мир взорвался. Джинкс! НЕ СМЕЙ!!! почему ты до сих пор молчал? теперь уже слишком поздно прости прости шь? прощай — Это было как шок, как безумный калейдоскоп, как тройная доза шиммера внутривенно, как электрический разряд, пронзающий каждый нерв. Что-то ледяное, чужое, но странно ласковое проникло в её череп, заполняя пустоты, вытесняя горячее и больное. Воспоминания заструились, словно песок сквозь пальцы. Её крики, смех, слёзы, её взрывная радость от очередной хулиганской проделки… Запах мамы, цветные мелки, синий светящийся шарик, первые синяки после первой серьёзной драки, первый запретный поцелуй (Папам нельзя целовать дочек вот так, Джинкс), первая инъекция во влажное золотистое нутро, колыбельная перед сном — хриплая, любимая; «Ты идеальна», грозный оскал Севики — и её дерзкая усмешка, когда заслужила наконец одобрение, выгрызла путь к её чёрствому сердцу — а всего-то надо было убить Силко; первый за много лет разговор с сестрой, огромные блестящие глаза и маленькие ладошки Иши, объятия Отца, сменившего облик, но внутри оставшегося прежним, слёзы-слёзы-слёзы… Может, мы могли бы остаться?.. МЫ? Всё это начало исчезать. НЕТ! НЕ ТРОГАЙ ИХ! Вопль застрял в глотке, распавшись на отдельные слова и звуки. Джинкс попыталась оттолкнуть его, но тело уже не слушалось. Она увидела Виктора сквозь пелену — два янтарных огонька горели в темноте и множились на тысячеокое голодное Нечто с пчелиными сотами вместо ртов. — Тише, тише... — нежно шептал он. — Боль уходит. Отпусти её. Но она знала, что уходит не только боль. Мама, Вай, Вандер, Иша… Силко. Его лицо в последний момент. Его слова. Всё, что держало её в этом проклятом мире, всё, что делало её собой. Паудэр. Джинкс. Её разрывало на части. Хотелось рычать, вцепиться ногтями в эти сверкающие угольки глаз и выцарапать их из глазниц, избавиться от жуткого и невыносимо громкого визга в ушах… Сведённые судорогой пальцы хватались за металлические выемки, толкали, тянули, ломали холодную грудную клетку, и Джинкс, ослеплённая чистейшей белизной, хлынувшей из самого сердца Виктора, бесконечно проваливалась внутрь. Внутрь него. Не бойся, Джинкс. Боли больше не будет. И вдруг — всё прекратилось. Как по щелчку. Тишина накрыла мир плотным куполом — лишь где-то вдалеке беззаботно щебетали птицы.       

***

      ...и, став позади у ног Его и плача, начала обливать ноги Его слезами и отирать волосами головы своей, и целовала ноги Его, и мазала миром.       Евангелие от Луки 7:38       Джинкс обнаружила себя на коленях посреди цветочного поля. Чистое светлое небо слепило, вынуждая щуриться — в глазах и носу влажно защипало. Растерянная и дрожащая, она озиралась, уже не помня, почему так бешено бьётся сердце. Виктор, по-отечески накрывший ладонью её лоб, возвышался напротив мрачной угловатой тенью. В его взгляде мелькнула лёгкая грусть пополам с торжеством. — Теперь всё будет хорошо, — пообещал он, не размыкая губ, и голос его будто растворился в пространстве, объял собой целый мир, отозвался эхом отовсюду сразу. Джинкс неверяще опустила взгляд на свои руки. Те же самые руки, в митенках, с обломанными цветными ногтями и татуировками, но… они больше не дрожали. Она подняла глаза на Виктора. — Я… — её голос, раньше задорный, с хрипотцой и нотками ехидства, теперь превратился в одну монотонную безликую ноту. — Ты свободна, — гордо заявил он. В висках неприятно жгло. Она хотела возразить, но все известные слова куда-то испарились. Внутри образовалась бездонная пустота — такая же всепоглощающая, как и тишина вокруг. Впервые не было больно. И где-то в глубине этой пустоты, там, куда больше никому не удалось бы добраться, там, где никто не услышит, Джинкс всё ещё кричала.