Больно не будет

      И дано было ему вложить дух в образ зверя, чтобы образ зверя и говорил, и действовал так, чтобы убиваем был всякий, кто не поклонится образу зверя.       Откровение 13:15

***

      Дни тянулись мучительно долго. Джинкс чувствовала себя бабочкой, пойманной в стеклянную банку. Банка-то была красивая, изрисованная цветочками вдоль и поперёк, но за неимением ни единого полезного занятия внутри хотелось поскорее задохнуться и покинуть этот бренный, тошнотворно яркий мир. Все эти цветочные поля, дома-шатры, сладкие фрукты, чёртовы птички… Джинкс не находила себе места. Пока Вай изучала обстановку снаружи, а Иша радостно носилась вокруг нового пушистого друга, она решила тайком — как ей казалось — понаблюдать за Виктором и уличить его в каком-нибудь хитроумном злодейском плане. Он её раздражал. Джинкс никогда не доверяла доходягам с добрыми помыслами, особенно тем, кто говорит так тихо и складно, будто пытается убаюкать. Виктор был именно таким: болезненно тощий, похожий на хрупкую статуэтку, тронь — и вот-вот рассыпется, с этим своим голосом сказочника и жестами кукловода. А его глаза — вечно усталые, но горящие той же фанатичной мечтой, что когда-то сводила её с ума в другом человеке, — тревожили сильнее всего. Цепляли, рождая в голове чужой образ. Виктор её раздражал — потому что Джинкс к нему необъяснимо тянуло. Вообще-то, бросаться в объятия к первому встречному не в её стиле. (нет, Силко не в счёт) Но если уж он напоминает Его, то можно?.. — Так и будешь там стоять? Подпрыгнув от неожиданности, Джинкс робко выглянула из-за стены — скрываться больше не имело смысла. Шагнула в тесное помещение, прилегающее к просторной оранжерее, в которой по ночам бесновался Вандер — или то, что от него осталось, — и осмотрелась. Хекстековая вязь паутиной оплетала каждый дюйм, каждый лепесток, каждый камешек поблизости. Синие прожилки поблёскивали в полумраке. Пахло тут странно. Металлом, машинным маслом и чем-то ещё — чем-то, что она никак не могла идентифицировать. Виктор сидел за столом, напряжённо ссутулив худые плечи, и возился с какой-то механической штукой. Джинкс осторожно подкралась ближе. В неоновой синеве его лицо казалось почти мёртвым — кожа белая до прозрачности. Она снова поймала себя на том, что сосредоточенный Виктор напоминает ей Силко. Но Силко, разумеется, был… другим. Его худоба — осколок власти: острые скулы, острый взгляд, острый нос. У Виктора же — отголосок болезни, слабость, едва прикрытая налётом аристократичности. Силко всегда источал силу и тихую угрозу, а Виктор казался тенью. …но очаровательной тенью, от которой почему-то невозможно отвести взгляд. Может, всё дело в его нечеловеческой оболочке?.. — Хочешь что-то спросить? — Хочу что-то потрогать, — парировала она, усмехаясь, и нахально уселась на край стола. — Что мастеришь? Ещё одну игрушку для твоих подопытных? От неосторожных движений Джинкс по полу, весело бренча, покатились рассыпавшиеся шестерёнки, болты и винтики. Виктор взглянул на неё снизу вверх из-под полуопущенных ресниц. Вот оно, это дурацкое выражение — спокойное, почти равнодушное. Бесячее до трясучки. Такое же, как у Силко, когда тот знал что-то важное, но предпочитал молчать. — Это не игрушка, Паудэр. Это помощь, — ответил он наконец, а его длинные пальцы продолжили свой изящный танец над загадочным светящимся механизмом. Джинкс вздрогнула от такого колючего в его устах имени. Скользнула взглядом по переплетению механических жил — выше, выше, выше, туда, где плечи переходят в ключицы и шею. К кусочку обнажённой груди, состоящей из таких же необыкновенных механизмов, подсвеченных изнутри, переплетённых с металлом и чёрт знает чем ещё. Загляделась и сглотнула. Как же. Хочется. Пощупать. — Помощь, значит… Вик, ты когда-нибудь задумывался о том, что твои подопечные не совсем… в себе? — вдруг вырвалось у неё. Виктор исцелял не иначе как чудом: Джинкс видела у него в ногах и перебинтованных заунитов, и безруких-безногих, и слепых, и обколотых шиммером до полной отключки... Стоило Виктору приложить пятерню к чьей-нибудь непутёвой голове — и-и-и сюрприз! Вы целы и здоровы, поздравляем. Джинкс в чудеса не верила, зато в массовое помешательство — очень даже. Все эти люди... Они смотрели на Виктора с глубочайшим благоговением. Она поджала губы и наклонила голову набок. Виктор едва заметно усмехнулся — или ей только почудилось, потому что именно так любил делать Силко. — Они счастливы, — ответил он. — Разве это не главное? — Счастливы? — Джинкс фыркнула. — А ты проверял? Может, они просто опустели внутри. Знаешь, как лампочки — горят, но свет от них холодный. Виктор наконец посмотрел на неё. Пронзительно, но не зло. — А что такое «счастье»? Тебе не кажется, что мы и так постоянно теряем себя по кусочку, пытаясь найти его? Она застыла, силясь придумать достойный ответ. От натуги даже наморщила лоб — через секунду выдохнула и нервно рассмеялась. Смех прокатился по помещению звоном разбитого стекла. — Опять говоришь совсем как... Он. Вы бы подружились. Он тоже обожал эту занудную философскую муть. Только у него получалось круче. — Я не он, — тяжело вздохнул Виктор. — О, это я заметила! — криво улыбнулась Джинкс. — У тебя два глаза. Виктор задумчиво вскинул бровь, а она продолжила: — Ещё у тебя нет его шрамов. И его сигар. И… его вранья. Он молчал, позволяя её словам заполнять трещинки между ними. В этом молчании было что-то важное, трепетное — будто он уже знает ответы на все её вопросы. — Скучаешь, — выдал он спустя мгновение. Джинкс дёрнулась и повела плечом. — Вау, чудеса проницательности! — едко выпалила она, усмехнувшись. Взгляд Виктора неожиданно смягчился. — Я знаю, каково это — потерять того, кто был для тебя всем. Сердце на мгновение сбилось с ритма. — Не делай вид, будто понимаешь меня, — огрызнулась она, хотя в голосе уже не было прежней уверенности. — Мы потеряли разных людей, Джинкс. Но потеря… она всегда одинаково горькая. Джинкс отвернулась — к горлу подкатил ком. — Он был лучшим, — буркнула она больше для себя, чем для Виктора. — Но даже не думай, что я сейчас драматично разрыдаюсь у тебя на груди! Нет-нет-нет. Давай-ка теперь вскроем твой панцирь... — Задавай вопросы, — Виктор выглядел заинтересованным. — Только учти, тебе может не понравиться то, что ты обнаружишь внутри. Джинкс ухмыльнулась. Не устояв перед соблазном, наклонилась, коснулась кончиками пальцев его плеча, обвела изгибы и впадины — под кожей пробежал электрический разряд. Он вздрогнул, но не отстранился. Почти совершенство. На ощупь Виктор казался таким же холодным, как её кусаки, и таким же взрывоопасным, как хекс-кристалл. — А ты скучаешь? По тому, кто сделал тебя таким… идеальным. — Скучать — слишком человеческое. Мы просто адаптируемся и принимаем потери, как нечто неизбежное. Она сощурилась. — Мы? Ну, поздравляю, теперь ты официально робот! — По крайней мере, я не плачу в подушку каждую ночь, — передразнил он, не позволяя ей привычно спрятаться за шутками. — Ты живёшь своей болью. Разве это лучше? Вот же ублюдочный кусок металлолома. Она резко замолчала, на миг потеряв дар речи. А затем, опомнившись, тряхнула косами, спрыгнула со стола и торжественно выставила перед собой новенький средний палец. — Я тебе расскажу, что лучше — уметь вовремя затыкаться. Сладких снов, Вик.       

***

      Их словесные перепалки продолжались каждый день. Её выводила из себя его спокойная уверенность — Виктор никогда не поддавался на провокации, а его — её неуёмная энергия и любопытство. И всё же в этих беседах рождался странный, почти болезненный резонанс. Иногда Джинкс ловила себя на мысли, что могла бы слушать его гипнотический голос вечно, но потом брезгливо морщилась и неслась на пару с Ишей донимать Вай, чтобы прогнать пугающее наваждение. Виктор без конца повторял, что прогресс близок, что скоро всё получится, что они на пороге победы… А ещё он частенько разговаривал — не с окружающими, а с человеком-невидимкой. С пустотой, с воздухом. С кем-то, кого никто, кроме него, не видел. Джинкс, приятно поражённая этим открытием, предположила, что у Виктора есть его собственные призраки прошлого… И между ними, наверное, гораздо больше общего, чем думалось сначала. Однажды она не выдержала. Заметив, как Виктор склонился над Вандером, который тоскливо скулил, ворочался и рычал во сне, Джинкс присела рядом на корточки. Внимательно перевела взгляд с одного на другого. Электрические разряды на кончиках его пальцев потрескивали, выскакивали и тянулись внутрь чудовищной пёсьей головы. Наблюдать за этим, не вмешиваясь, было физически трудно. Виктор прикрыл глаза и замер, будто прислушиваясь к чему-то. Вандер перестал скулить — Пс-с! Вик! Ви-и-ик… Слушай! Ты же весь такой благородный, да? Гениальный и крутой супермегакиборг, охренеть какой спаситель, механический мессия и всё тако-о-ое, — протараторила она певуче, щёлкая пальцами у него перед лицом. — Но у тебя ведь был кто-то, кто стал причиной всех этих… экспериментов, м? Ты так и не рассказал эту душещипательную историю! — И с чего же ты взяла, что я вообще сказал правду? — лениво поинтересовался Виктор, приоткрыв один глаз. Она беспечно пожала плечами, делая вид, что не обращает внимания на внезапную тяжесть в его взгляде. — Просто все мы, гении, одинаковые. Постоянно теряем что-то важное, а потом пытаемся заменить это всяким блестящим дерьмом… — Ого, видишь меня насквозь, — саркастично прошелестел он. Закрыл глаз обратно и вернулся к делу. Прошло несколько минут, прежде чем Виктор заговорил вновь. — Она погибла по моей вине. Но сейчас... мы снова вместе. Или мне попросту хочется в это верить. На этом разговор закончился — Джинкс тоже притихла, а безумная мысль всё не отпускала её. В какой-то момент она подловила Виктора снаружи, у входа в его кошмарное убежище, похожее на увеличенные раз в десять пчелиные соты, и спросила прямо: — А если ты такой умный, почему мёртвых не оживляешь? Выгляни за пределы этого райского местечка, там полные улицы потенциальных, кхм, пациентов. Виктор посмотрел на неё так, будто она спросила, почему Севика до сих пор не руководит Советом Пилтовера. — Потому что смерть — это пустота, — как-то печально протянул он. — А пустота пожирает всё, до чего доберётся. Оттуда уже никого и ничего не вытащить. Джинкс с вызовом расхохоталась, но смех её звучал неубедительно: — Да ну, ты просто не старался! Уверена, ты бы смог, если бы захотел... Кто у нас тут гений, а? И это была ошибка — весь этот горький разговор. Шестерёнки в её голове заскрипели, мысли поползли дальше, глубже, наперегонки, как хекстековая паутина, отравляющая своим касанием всё вокруг. Джинкс начала видеть, как Вандер, её почти-забытый Отец, изо дня в день постепенно возвращается — в зверином взгляде появлялось всё больше ясности, жесты из животных становились человеческими. И тогда мысль о Силко пронзила рассудок вспышкой молнии. По-настоящему, не как невинная шутка или глупая детская фантазия — нет, теперь это превратилось в возможность. Шанс… на искупление? Она вскрыла панцирь: рассказала Виктору в мельчайших подробностях. Рассказала о человеке, который, несмотря на все его недостатки, был ей папой, другом, смыслом жизни. Он был её Богом. И теперь, сидя напротив Виктора, который всем своим естеством излучал потусторонний свет, Джинкс чувствовала, что готова рискнуть чем угодно. Огонь надежды загорелся в груди. — Я принесу тело! — выпалила она, задыхаясь от нетерпения. — Только скажи, что сможешь. Пожалуйста, скажи, что ты сможешь! Я знаю, где он, я помню, где похоронила, помню всё, он ещё должен быть целый… Если его не съели подводные твари, конечно, но мы же подлатаем, это ничего страшного… Интересно, они с Вандером сразу помирятся? Чёрт! Как же они помирятся, если между ними языковой барьер?! Вандер говорит на собачьем, а Силко будет на зомбячьем... Ха! Джинкс бормотала и бормотала, не в силах остановиться, энергично размахивала руками, хихикая, и ходила туда-сюда. Наконец их взгляды встретились — лихорадочный и полный жалости. Виктор покачал головой. Что-то вновь оборвалось в груди — огонь надежды обратился огнём отчаяния, выжег ей нутро, дотла вылизал косточки и вырвался на свободу, забивая ноздри запахом горелой плоти, застилая взор, мешая дышать… Глаза заслезились. — Джинкс… Я не могу вернуть Его. Но могу помочь тебе иначе. Джинкс не сразу поняла, что он имеет в виду, и несколько раз медленно моргнула. Слёзы потекли по щекам, руки дрожали. — Если ты позволишь, я исцелю твои раны. — Как пластырь? — она шмыгнула носом. — Как лекарство, — глаза напротив сверкнули жидким янтарём. Виктор протянул ей руку, будто приглашая Джинкс в свой мир. Взглянув на раскрытую ладонь, полуживую-полумеханическую, она на миг представила, что перед ней стоит Силко — как тогда, в первую встречу, и много-много раз после; Силко, всегда готовый показать ей нечто новое, готовый повести за собой. Образы наслаивались друг на друга, двоились и троились, распадаясь на бесчисленные отражения в кривом зеркале. Шрамы и родинка, расплавленное золото вокруг зрачка, взгляды, жесты, фразы… То же спокойствие, та же фанатичная вера в собственное дело. Тонкие длинные пальцы, пальцы-паучьи лапки, пальцы, забравшиеся ей под кожу… Джинкс отступила на шаг, хватаясь за голову. Слишком много. Слишком сложно. Тихо ТИХО Хватит!!! — Знаешь что? Забудь, — она попятилась, спотыкаясь об собственные косы, путаясь в них и панически оглядываясь по сторонам. — Обойдусь без спасения! забудьзабудьзабудь забудь забудь — и больше не будет больно ДЖИНКС — Джинкс, — мягко, как прохладное прикосновение в знойный день, голос проник в её голову, прорвался сквозь гвалт других голосов, смешался с одним-единственным, родным — и вытащил её обратно, на свет. — Слушай меня, Джинкс. Слушай. Меня. Я помогу тебе, ладно? Только скажи, что согласна.