burnout

Се Лянь открывает дверь в их квартиру. Два медленных поворота ключа в замке, тихий хлопок-всхлип, еле разносящийся по пролётам лестницы. Цзюнь У должен уже спать, должен был уже поужинать, должен был оставить посуду-одежду-обувь для уборки. Их спальня через несколько метров — простой коридор, поворот направо, их спальня закрывается на замок, их спальня — нелепое вместилище для двух тел, больше похожее на залежавшийся ящик для погребения, нежели на место для сна. Сейчас Се Лянь будет там третьим. На входе некрасиво брошена пара женских туфель-лодочек. Таких аккуратных и маленьких, словно с ноги ребёнка. Таких нежно розовых с дурацким бантиком на дурацком клее с подтёками ещё на производстве. Таких неуместных и нелепых в узком пространстве из коробок и верхней одежды. На кухне некрасиво стоят несколько не до конца опустошённых стопок для соджу. Пахнет спиртом. Опять. Следы-разводы от помады на каёмках стекла, яркая-яркая, красная. Упаковки от купленной еды неровно скинуты в мусорный пакет, теперь вздутый и вспученный, порванный у ручек острым краем пластикового контейнера. Липкий соус стекает на пол, оставляя едкое убогое пятно. На постели в их спальне кто-то третий и Се Лянь не хочет этого видеть, слышать, знать. Се Лянь закрывает дверь в их квартиру: два обратных медленных поворота ключа в замке, тихий хлопок-всхлип, несколько пролётов лестницы вниз. Бетонная крошка хрустит под ногами, в летних кроссовках уже холодно, его бег разносится эхом до последнего этажа, а в лёгких начинает колоть, выворачивая мягкую розовую плоть наизнанку. тебе могло показаться. просто показаться, ты слишком нервный, слишком тревожный, слишком много параноишь, так ведь говорит цзюнь у, верно? это может быть просто ошибкой, ты мог просто надумать, накрутить себе лишнего, сочинить невесть что, такое случается, такое случалось же. привыкни же наконец. Се Лянь вырывается обратно на улицу, ныряя в холодный ноябрьский воздух. Ноябрь в Шанхае вышел омерзительно холодным, колючим и липким. В этом году ночью в ноябре холодно в летних кроссовках и тонком потёртом тренче с оторванной пуговицей на уровне нижнего края грудины. В этом году их отношениям исполнилось шесть лет — время, за которое можно было бы уехать на другой конец земли, официально заключить брак, завести вторую кошку и спокойно жить где-нибудь в уютной квартирке с огромными окнами между Ситжесом и Ноллендорфом, завтракая по утрам в кофейне напротив и арендуя велосипеды в местном парке за пару евро по выходным. Только они до сих пор в Шанхае и легче не становится. Только их кошка который год в чужих руках. Его смена кончилась раньше. Се Лянь ожидает готовый заказ с кухни: сомнительного качества блэк рэм — разведенный в несколько раз водой из под крана и дешёвой водкой — и креветки с манго, ожидание прерывается резким шумом из зала, доводящего до вызова полиции. Он не пьёт много лет и пережил периоды, когда приходилось со стыдом выносить из квартиры пакеты, в которых звенели стеклянные бутылки, а запах спирта въедался в кожу. Он пережил эти странные периоды за шесть лет их отношений и всё, вроде бы, наладилось, всё вроде бы в порядке, всё вроде бы устаканилось, если не осознавать, что произошло и происходит действительно. Рюкзак с формой оттягивает плечи, с кухни перепало немного продуктов, на завтрак мог бы быть баньмянь или жареный рис с яйцом, но сейчас Се Лянь не уверен, что он вообще вернётся к утру домой. Ранее он ночевал у Ши Цинсюаня. Когда ссоры были невыносимыми, а запах алкоголя нестерпимым. А потом винил себя — надо было поддерживать, надо было выслушивать, надо было быть чужой опорой и ничего бы не случилось. Но метро закрыто, брать такси — непозволительная роскошь в его положении, просить забрать себя — ещё хуже. Се Лянь пинает мелкие камушки под ногами, что расходятся словно рябью волны по асфальту. Если бы он вернулся как обычно к утру, то ничего бы не было? Или если ничего и нет в действительности? померещилосьпомерещилосьпомерещилось. ты просто заработался, просто берешь слишком много смен, просто несколько подработок сводят тебя с ума. ты просто устал так жить. Красивая сахарная история скрипит на зубах: ах, мы встретились на просторах тиндера чуть больше шести лет назад, тут же влюбились, всё так скоротечно сложилось-закружилось, он забирал меня после пар, слушал истории по учёбе, был готов открыться со мной родителям, ожидающим уже сколько лет очаровательную невестку в доме, но не мужчину, что старше их сына, служащего в полиции. Красивая сахарная история превращается в жжёное месиво, горчащее на языке, когда два тела мерно качаются под потолком на джутовой верёвке, а головы убого свисают из-за надломленных позвонков, летние каникулы в родном городе, в которые Се Лянь собирался познакомить свою семью с возлюбленным, превращаются в затяжной период из пустоты и безнадеги, господь не возжелал-возлюбил троицу в этот раз. Академический отпуск затягивается, Цзюнь У переводится по работе в Шанхай и медицинский университет в Пекине остаётся чем-то далёким и несуществующим. Красивая сахарная история превращается в чёрный уголь, забивающийся в прожилки зубов словно кариес. Се Ляню тридцать. Он мог быть врачом, мог быть кем-то большим, чем официант в сомнительном клубе-баре с такими же сомнительными гостями, что обгладывали девочек на шестах взглядами, кем-то большим, чем кассир в круглосуточном магазинчике, терпящий вечно пьяных гостей по ночам, кем-то большим, чем тот, кто несёт на себе чужой долг, живёт в чужой квартире на птичьих правах и не имеет за душой ничего. В глубине спального квартала слышатся переклики чужих голосов, шум подростковых компаний, где-то рядом проходит ночной грузовой поезд. Се Лянь неуютно поводит плечами, в тонком тренче не согреться. Он поднимает взгляд на окна их квартиры — сплошная темнота, рассеиваемая на несколько секунд далеким светом из коридора, кто-то из двоих проснулся. Се Лянь не хочет знать, кто, разворачивается на пятках и думает, что делать. Кто-то из двоих нарушает его выверенный порядок, берёт его мягкие полотенца и халат, капает на ладони его гель для душа, берёт его тапочки. Если долго идти вперёд, можно выйти к морю, в конечном итоге все дороги приводят к морю. Он будет идти, а кто-то из двоих уснёт обратно, а потом займёт его место. Остаться ни с чем очень просто. В тканевом кошельке, больше похожим на детский, сто юаней, скидочные карточки, затёртый уже недействительный пропуск в университет — фотография на нём размытая. Все твои годы размылись за эти шесть лет, которые могли сложиться иначе. Се Лянь заворачивает в 7-Eleven, полки переполнены продуктами, лампы на потолках дребезжат в тишине отсутствующих посетителей, кроме него. Всегда можно купить водку и сигареты, не всегда это только лечит и хоть как-то исправляет ситуацию. Когда Се Лянь уезжает на другой конец страны учиться, всё, что у него остается от его друзей на память — красивая голубая пачка Panda с зажигалкой и “Норвежский лес”. Одна часть памяти остаётся забытой в Пекине на книжной полке комнаты общежития, другая становится предметом ссоры из “откуда у тебя эта дрянь вообще взялась?” и сгнивает на одной из пригородных свалок. Это, должно быть, немного обидно, совсем чуть-чуть неприятно и как-то даже садняще. Монеты, складывающиеся в шестьдесят юаней, звонко стучат о кафельный пол, рассыпаясь, закатываются под стеллажи с безвкусной лапшой. Се Лянь неловко улыбается, вжимает голову в плечи, тихо произносит примирительное: “простите-извините-я-не-хотел” пожилой тетушке за кассой, закатывающей на него глаза. Он отрывает её от бесконечного звонка по телефону бесконечным родственникам по всему Китаю и такого же бесконечного “три в ряд” на старом замыленном планшете. Спустя много лет пачка Panda меняет дизайн, а яркие наклейки с сердечками стираются с пластиковых боков зажигалки. Словно снова пятнадцать и эта покупка была запретной, нелепая блажь, о которой все уже давно забыли. Се Лянь движется в сторону ботанического сада, шум проезжающих мимо машин кажется оглушительно громким, словно ревут двигатели самолёта, а не авто. Обратный самолёт в Пекин улетел много лет назад. Сейчас только дальше от дома, дальше от квартиры-коробки с отсыревшими стенами, дальше от туфель-лодочек и следов красной-красной помады. Се Лянь представляет, как эти красные-красные пятна рассыпаются по телу Цзюнь У, расцветают на шее, смазываются у бедер. Несъеденным ужином вырвет через несколько минут. Се Лянь перегибается через перила очередного моста, перекинутый над Хуанпу, привкус горечи оседает на корне языка. Река с жёлтыми берегами становится ещё желтее, грязнее, безобразнее. Брюхом кверху всплывает дохлая рыба, её циклоидная чешуя неестественно блестит в свете дрожащих уличных фонарей. Се Лянь ощущает себя такой же рыбой: выйди сейчас из анабиоза или позволь себе быть сожранным другой зубастой тварью. твой анабиоз давно затянулся. ты не земли антарктиды. тебе не нужно мерзнуть тридцать четыре миллионов лет. но неумолимо нужно оттаять. Бетонные перила моста широкие и холодные. Се Лянь стряхивает иллюзорную пыль ладонью, морщится от следов чужих плевков и жвачек. Никаких красивых надписей с “не прыгай, лучше набери номер, где тебе точно помогут”. Только если на обратной линии не окажется Тендер Брэнсон. Под ногами грязная вода, которую они пьют каждый день, в которой циркулировали трупы зараженных свиней, в которой топятся изо дня в день. Се Лянь болтает ногами, подошва кроссовок глухо стучит о бетонное ограждение, вдалеке виден небольшой туристический паром, яркий свет прожекторов оттуда бьёт по глазам, попсовая музыка эхом тонет в мелких колебаниях реки. Шанхай сжимал и сдавливал человеческие тела. Пачка Panda твердо хрустит, когда открываешь её. Му Цин не то, чтобы умел делать подарки. Но им тогда было восемнадцать, они только закончили школу и дороги расходились. Дороги разошлись настолько, что их связь теперь заканчивается скроллингом аккаунтов друг друга в социальной сети, Се Лянь смотрит на красивую жизнь в Буэнос-Айресе, фотографии со свадьбы и улыбки своих друзей. И не может похвастаться похожим в ответ. В пачке Panda красивые тонкие сигареты, В тридцать лет обычно не пробуют, а уже давно бросают. Огонь от зажигалки неровно подпаливает кончики свисающих прядей волос. И пахнет жжёным, и слышен новый рёв двигателя. — Собираешься прыгать? И тогда Се Лянь вздрагивает, чуть не теряя равновесие. И тогда ситуация начинает казаться до ужаса смешной: он сидит на мосту через реку в третьем часу ночи, вспоминает кусочки прошлого и пытается зажечь сигарету, когда за спиной рюкзак, в который поместится вся его жизнь. Кроме погребальных урночек с прахом родителей. Голос приглушенный шлемом, молодой. Игнорируй незнакомцев — вот чему тебя учит всю жизнь мать. Не общайся с другими — вот на чем настаивает Цзюнь У, проявляя свою острую ревность в не самые удачные периоды их отношений. Сколько людей пропадает ночью и остаётся ненайденными каждый месяц — вот что говорит статистика. — Нет, всё в порядке, — в порядке ничего не было, но Се Лянь все равно улыбается, показывает зажатую в руке пачку сигарет с зажигалкой, словно это объяснит всю ситуацию. И по наитию вежливо-опрометчиво предлагает: — Будете? Словно случайному прохожему — не совсем — это будет важно. За спасение утопающих не платят лишнюю тысячу юаней. Мужчина заглушает двигатель байка, Се Лянь не разбирается в подобном от слова “совсем”, но не может отрицать, что чужой мотоцикл выглядит мощно. Се Лянь сохраняет неловкую улыбку, в его планах была небольшая фрустрация, за которой последовала бы ностальгия. Но ровно до десяти утра, когда нужно будет открывать дневную смену в магазинчике. Вместо этого можно было наконец отоспаться. Только в спальне-коробке уже два человека и возвращаться всё ещё не хочется. Мужчина клонит голову, опирается локтями вальяжно о руль байка. Такие мальчики гоняют под двести километров в час на новых шоссе, а потом превращаются в фарш, что еле отскребешь пару обломков косточек. Этот, правда, ещё живой, снимает чёрный шлем, щурится слегка. И взгляд такой неестественный. Се Лянь неловко отводит взгляд, признавать чужую красоту вовсе не “по-пидорски”, это нормально, только не красней больше нужного и не теряй всё-таки равновесие. Хуанпу в ноябре до неприятного холодная и особенно грязная. Слишком молодой в его понимании, слишком красивый, улыбается с лёгкой дерзостью в ответ и слезает со своего мотоцикла, оставляя шлем на сидении. — Только если угощаешь, тогда я не откажусь, — кожаные перчатки парень снимает, прячет в глубокий нагрудной карман. Походка плавная и бесшумная. Таким можно очароваться и забыться. Се Лянь жмурится — можно думать о чужой красоте, это простой факт, но нельзя думать об этом слишком много, доходя до очарования, когда ты много лет в отношениях, которые ещё не закончились, даже если тебе кажется, что произошла измена. Отвечать тем же было бы глупо. — Выглядишь подавленным, гэгэ. Без официальных разрешений перейти на “ты”. Се Лянь понимает, что, очевидно, старше, его выдает немногим излишняя усталость, хотя временами с него ещё спрашивают документы для подтверждения возраста. Ещё три года и можно сравняться с Иисусом. Мимо проносится несколько машин, раздаётся гул сирены скорой помощи. Се Ляню внезапно хочется верить, что у девочки, оставившей слишком много следов в их квартире, отказало сердце. — Нет-нет, всё в порядке, — но улыбка выходит немного кривой, неестественной, а повторение предыдущих слов кажется ещё более наигранным. — Просто небольшие трудности, не стоит беспокоиться о подобном. Се Лянь смотрит, как мужчина забирает у него пачку сигарет, достаёт одну, закуривает. У Ши Цинсюаня получалось это изящно, а Цзюнь У в худшие периоды их отношений — куда уж хуже — словно добавляло лишний десяток лет. — И поэтому с небольшими трудностями ты решил справляться здесь, гэгэ? Середина ночи, мост над рекой, романтично. Не хватает только сноу бол или байзцю за меньше доллара? — мужчина усмехается, облокачивается о перила рядом. Ничего не стоит столкнуть Се Ляня вниз, сесть на байк и умчаться дальше вглубь ночного города. — Обижаешь. Я не пью, — мотает головой Се Лянь. Не пьёт, не курит, ведет святой образ жизни и умрёт как великомученик между сменами на работе, забыв, что последний выходной был на прошлый Новый год. Он садится вполоборота, перемахивает одной ногой через бетонные перила, смотрит на незнакомца. Пепел падает в грязную воду реки, где-то внизу проплывает жестяная банка от пива. Се Лянь тонет в работе и бытовухе, тонет в бесконечном чередовании смен, между которыми нужно успевать поддерживать в их квартире порядок, стирать и гладить вещи, пытаться готовить что-то, что не напоминало бы вкусом балют или столетнее яйцо, вести бюджет и быть хорошим партнёром. И внезапно столкнуться с кем-то новым в застоявшемся упорядоченном мире кажется немного неестественным. Се Лянь смотрит в чужие глаза — словно неестественные, но не может понять, что не так. Смотреть слишком долго на кого-либо в принципе неприлично, и Се Лянь одёргивает себя, но уже поздно — он пойман на месте. Сейчас он докурит, махнёт ладонью на прощание и растворится в ночи Шанхая на своём байке. Се Лянь не хочет надеяться лишний раз, возлагать на кого-то ожидания — заведомо проигрышная позиция. — У тебя есть права? — внезапно спрашивает мужчина, кивая в сторону мотоцикла. Его пылились где-то в ящике с кипой документов, машины у них всё равно не было, а арендовать Цзюнь У считал ниже своего достоинства. Настолько ниже, что ничего своего не было. — Обижаешь, гэгэ. Я законопослушный гражданин. Слишком молод по сравнению с ним, но хотя бы больше восемнадцати. Се Лянь пытается угадать про себя чужой возраст, но проваливается с этой идеей. В конце концов, пластика решала многое. От Panda резко пахнет, что голова кругом идёт. Красивая голубая пачка всё ещё в руках незнакомца. Никаких убогих рисунков полусгнивших лёгких и мёртвых детей, только милые панды среди бамбука на голубом фоне. — Не стоит начинать, если до этого не пробовал. Пачку Panda он своевольно прячет в карман тренча Се Ляня, чужие пальцы слишком горячие, жест немного наглый, при том, что зрительный контакт не разрывается. Се Лянь чувствует в этом что-то неправильное, словно это похоже на глупый флирт, но они оба мужчины и вероятность того, что парень перед ним тоже гей — ничтожно мала. Всё списывается на молодость и развязность. Не надумывай лишнего и не параной. — По мне так заметно? — неловко смеётся Се Лянь, рассеивающееся тепло от случайного касания до сих пор жжёт. Есть случайные прикосновения с покупателями в магазинчике и клиентами в баре, есть случайные столкновения с прохожими на улице, есть неслучайная близость с Цзюнь У, которая больше приносит усталость, нежели удовольствие. И есть этот парень, немного нагло смотрящий и господь знает, что, забывший здесь, остановившись на мосту рядом с ним. — Брось, мне не пятнадцать. — Тогда сколько, гэгэ? Или ты предпочитаешь шушу? Се Лянь фыркает, отворачиваясь к воде. Словно на подобное можно обижаться. Но он не молодеет и каждый год — медленное увядание. Каждый год с Цзюнь У ускоряет этот процесс в разы. ещё немного и можно будет выбирать журнальчики с судоку, обсуждать, как хорошо было в молодости и бывать в больнице чаще, чем на работе. Отвратительное удовольствие. — Я старше тебя, этого хватит? — не то, чтобы Се Ляню страшно произносить вслух что-то в духе, мол, знаешь, мне тридцать и я похож на скучного взрослого. Даже если это вынуждено. — Звучит так, словно ты ищешь совершеннолетнего, который купит тебе алкоголь в магазине. Незнакомец смеётся, звучит так ярко и открыто. Небрежный пучок волос на голове растрепался окончательно, пряди неровно спадают на плечи. И Се Лянь ловит себя на запретном вновь: бессовестно любуется, понимая, что нельзя, но словно был грех в том, чтобы любоваться чем-то великолепным. словно это могло быть изменой. словно это могло быть предательством шести лет отношений, в которых трещало по швам всё, что можно. словно это могло ухудшить ситуацию. — Нет, но я знаю одну неплохую круглосуточную пиццерию с неплохим кофе и молочными коктейлями. Если гэгэ не собирается спать ближайшее время, то примешь моё предложение? И протягивает руку. Се Лянь смотрит на широкую ладонь парня, линия жизни глубокая и непрерывная, гадать по такой только что-то до бесконечности хорошее и счастливое. Что будет, если согласиться? На дне рюкзака под сложенной формой осталась еда с кухни на работе, в кошельке еле осталось сорок юаней, в душе остался неприятный осадок и так дерёт неприятно, как по только что зажившей ране когтями да солью. — Я угощаю. И довезу обратно. В Пекинских гейских барах когда-то с ним флиртовали так же, Се Лянь всё ещё неловкий и притворно наивный, прошедший через сотни обещаний и наигранностей. Только сейчас ему не двадцать, рядом нет липких и потных тел, не играет дробящая мозг музыка. Вместо этого у него устоявшаяся взрослая жизнь и странный выбор. Словно существует две развилки. возьмись. — Может быть представишься перед этим? — ненавязчиво предлагает Се Лянь. Всё же берётся за чужую ладонь, спрыгивая с бетонных перил. Что-то неправильное, неестественное, нужно было остаться дома ещё час назад, осесть на кухне, убрать беспорядок, молча проводить неизвестную девочку из их квартиры. И не думать, что то, что ты делаешь сейчас это дозволяющая месть, в которой можно зеркалить действия своего партнёра. Горячая ладонь не приносит трезвости рассудку. не говори с незнакомцами. не смотри на других мужчин. не доверяй потенциальным маньякам-насильникам-преступникам. — Можешь обращаться ко мне как к Сань Лану. И думаю, будет неплохо, если ты уберёшь волосы под одежду или заплетёшь. Се Лянь собирает неаккуратный пучок. Сань Лан подходит слишком близко, он выше и крупнее, взгляд внимательный, словно смотрит внутрь, пробирается под кожу, кости и плоть, въедается к тревогам и мыслям о завтрашнем дне. Шлем оказывается непривычно тяжёлым и чувствуется лёгкий запах чужого шампуня. Ощущается до неправильного интимно. Сань Лан плавно затягивает ремешок на подбородке после щелчка механизма. Слишком аккуратно. Пальцы горячие-горячие, остаточные следы тепла обжигают холодную кожу. В конце концов, с потенциальными жертвами не делятся шлемом. Особенно единственным. — Садись сзади, — парень первым седлает мотоцикл, затягивает резинку на волосах туже. — И держись крепче, гэгэ. Обещаю не превышать скорость выше допустимой. — Подожди, у тебя один шлем, разве?.. — Разве нужны лишние вопросы, гэгэ? И Се Лянь садится, неловко гнездится сзади, ощущая непривычно близко себя к кому-то. Двигатель заведён, насколько будет оглушительна эта езда? Мужчина поправляет лямки рюкзака, тонкую ткань тренча, холод на мгновение отступает, но стоит вернуться в реальность и постепенно начинает пробирать. Он не знает, куда деть руки, неуютно ёрзая. Немного не хочется вылететь на повороте и превратиться в абсолютное месиво, которое потом не соберёшь. Особенно без страховки. — Возьмись за меня, гэгэ, — и голос Сань Лана кажется слишком обманчивым. Нельзя говорить так тепло и нежно с тем, кого практически только что встретил. В груди непривычно щемит. — Не бойся. Близкоблизкоблизко. Се Лянь неловко кладёт ладони на чужую талию, кожаная ткань куртки ощущается холодной, прикосновение кажется запретным, даже если ему разрешили. Словно можно “обнять” еле знакомого парня, чтобы прокатиться с ним на байке, и не получить за это жалкое обидное “это как-то по-пидорски” в лицо. — Ближе, гэгэ, неужели ты хочешь улететь или же ехать словно черепаха? — Сань Лан оборачивается, во взгляде его лёгкая игривость. — Пересядь ближе, я не кусаюсь. пока что. Се Лянь аккуратно двигается, становится немного теснее. Сань Лан своевольно перекладывает его руки к своему животу, заставляя совсем крепко прижаться и действительно обнимать. Хорошо, что его смущения не видно за шлемом. Касаться еле знакомого парня всё ещё ощущается чем-то слишком запретным и даже наглым, словно это могло быть изменой, даже если они оба в одежде, находятся на улице и только что познакомились. Цзюнь У бы это не понравилось, ему вообще мало что нравится, но если всю жизнь равняться на его мнение, то можно загнать себя в гроб раньше времени. Прижиматься к спине Сань Лана оказывается на удивление приятно. И как-то правильно. Байк плавно трогается с места, через пластиковый щиток шлема город видится затемнённее, свет натриевых ламп притупляется. Скорость плавно набирается, достигая отметки в “шестьдесят”. Се Лянь прижимается сильнее, держится крепче интуитивно, первый раз всегда страшно. Страшно случайно сорваться, но Сань Лан ведёт уверенно и плавно, не обгоняя остальной трафик и вовремя останавливаясь на светофорах. Держаться за него оказывается приятно, Се Лянь неловко улыбается себе. Город плывет, вывески баров и магазинов смешиваются в неоновое пятно. Шанхай бодрствует даже ночью, а толпы пьяниц слоняются в любой день недели. Мотор рокочет, когда они набирают обороты после очередного светофора. Сань Лан немногим превышает допустимую скорость, когда они проезжают навесной мост над Хуанпу. Дорога оказывается свободной и ощущение, словно скидывается несколько лет. И словно утром не нужно будет на работу, не нужно будет слушать Цзюнь У, не нужно будет выглаживать форму и думать, где достать ещё деньги. словно влюбленный подросток. Се лянь прикрывает глаза, обнимая своего водителя крепче. Двигатель гудит, вибрация передается в тело, дом становится всё дальше и дальше, они двигаются в сторону центра, шум города нарастает. Может быть всё было не так плохо, может быть они смогут быть неплохими знакомыми или эта ночь останется обоюдно приятным воспоминанием. По итогу они оба не обязаны ничем друг другу. Хэншань не затихает, толпы людей снуют между заведениями, дым от электронных сигарет клубится, оседая в воздухе. Сань Лан паркуется у одного из заведений, помогает слезть и осторожно снимает шлем, без пластикового щитка мир вновь ощущается ярким. Ветер потрепал чужую прическу и волосы кажутся совсем взъерошенными и спутанными. — Пойдём. Рядом был десяток баров, сомнительные заведения и разносортные клубы, но они заходят внутрь пиццерии с парой молчащих клиентов. Се Ляню безбожно неловко, последний раз он выбирался куда-либо с Цзюнь У слишком давно, настолько “слишком давно”, что, кажется, это было пару лет назад. Никаких свиданий, никаких приятных встреч в ближайшей кофейне или ненавязчивых прогулок в парке. Выбирать, когда что-либо предлагают, оказывается крайне непривычно. Особенно, когда не говорят, мол, знаешь, лимит надцать юаней и крутись как хочешь со своим выбором. Се Лянь просто тихо говорит: “На твой вкус” и ютится на мягком сидении у окна, наблюдая за ночным городом через стекло. Словно этого никогда не было в его жизни. Юношеская блажь тонет за скучным взрослым бытом. — Гэгэ всё ещё печален, кажется, не “всё в порядке”, — Сань Лан садится напротив, склоняет голову к плечу, неестественный взгляд изучает и бежать от этого некуда. И некрасиво, когда тебя угощают. Говорят, раскрывать душу незнакомцу проще. “Незнакомец” уделяет всё своё внимание, ни разу не отрывается на телефон и просто ждёт, когда ты начнёшь говорить. Но словно можно было взять и сказать о том, что твой парень, кажется, тебе изменил. Словно следы чужого пребывания в их квартире это иллюзия, сомнительная галлюцинация, а на самом деле тебя давно ждут и беспокоятся, только почему-то нет ни одного входящего, нет ни одного пропущенного. твой парень, кажется, тебе изменил. твой парень, который в лучшие моменты позволял обращаться к себе ласковым “супруг”, даже если они не могли расписаться в этой стране. твой парень, который в один момент стал всем, и это “всем” расползлось словно грибница, которую не уничтожить. — Просто кое-что случилось дома, я не уверен в этом, не стоит думать о таком лишний раз и правда, Сань Лан, — Се Лянь качает головой, словно убеждает себя в том, что ничего действительно не было, словно он просто ошибся, и результат этой ошибки это находиться в десятке километров от дома и ожидать пиццу с каким-то парнем, который явно слишком младше. — Но что ты делал ночью там? Наверное, ты куда-то спешил? — Мм, я увидел гэгэ и мои планы поменялись, — ответ до безумия простодушный и открытый. Словно так действительно и было, а эти слова — не особая форма флирта, о котором думать сейчас есть преступление. — Хэй, Сань Лан, не говори так! Я серьёзно тебя спрашиваю. — Я более, чем серьёзен, гэгэ, разве я даю поводы для сомнения? — юлит и немного балуется. Сань Лан проявляет детскую капризность, когда надо и пользуется ситуацией. И невозможно сопротивляться подобному. — Звучит немного странно, но хорошо. Я поверю тебе, — Се Лянь бурчит под нос. Неосязаемый флирт выходит за рамки допустимого, и всё не началось с гей-бара, специального сайта для знакомств или чьего-то сводничества. Поэтому уличить самообман сейчас кажется страшным. Но словно до этого в жизни было мало вранья. — Просто всё ещё странно. Холодный свет ламп режет по глазам. Первые рождественские украшения пестрят на стенах. Предчувствие праздника всегда портится слишком ранней подготовкой. — Гэгэ переживает, что я каждую ночь ловлю кого-то и вожу поесть? Это не так. Ты первый, — поясняет Сань Лан, опирая подбородок о ладонь на столе. Смотрит внимательно и поглощающе. И от такого становится немного неуютно, потому что непривычно. Непривычно, когда на тебя не смотрят как на кусок плоти, мебель или вечное разочарование. Се Лянь поправляет выбившуюся прядь волос, нужно успокоиться. Не все незнакомцы желают тебе зла. Мать учила быть добрым к миру, чтобы мир отвечал добром, это правило, правда, вечно сбоило и не работало. Со дна рюкзака мужчина достает расчёску и с осторожностью протягивает. Немного негигиенично, немного неправильно, но когда есть желание сделать в ответ что-то хорошее, он делает. — Расчешешь, гэгэ? Я не справлюсь сам здесь, — предлагает Сань Лан, пересаживаясь ближе. Ветер на скорости спутал тёмные волосы. Вынужденная причина как ещё один виток флирта. Но Се Лянь соглашается. Холодный свет ламп делает их кожу ещё бледнее. Се Лянь скидывает тренч, его свитер тонкий и немного растянутый, цвет ниток потерялся после сотни стирок. Он касается волос Сань Лана, проводя пластиковым гребнем по густым прядям. Нельзя быть таким красивым, даже если красота это оружие. Механические движения успокаивают, в детстве ему нравилось делать забавные прически матери, немного неаккуратные и неуместные. На экране с выдачей заказов уже горит их номер. Но Се Лянь слишком увлечен медитативным расчёсыванием — в конце концов, на такой случай должно быть два шлема —, а Сань Лан позволяет. Неоновая вывеска над кассой резко мигает, в глазах резьбой пляшут белые пятна, волосы электризуются от пластиковой расчёски. Вышло хуже, чем было. Парень на выдаче окликает их, громко оглашая номер заказа. Голос разрезает пространство. Горячая пицца ярко пахнет сыром. Желудок неприятно сводит от голода. Кремовая пенка на молочном коктейле украшена пищевой посыпкой из звездочек и это немного по-детски. Се Лянь зависает на мгновение, в голове небольшой ураган, в эпицентре которого безумная тишина, а поток ветра складывается из суматохи мыслей о том, что он слишком давно никуда не выбирался, давно отказывает Ши Цинсюаню выбраться куда-нибудь на кофе, давно не слышал от Цзюнь У что-то в духе “возьми выходной, сходим, развеемся”, давно не радовал себя сам. Что-то трескается внутри и больно режет внутренности. — Угощайся, гэгэ. Если хочешь, закажу ещё. Четвертый час ночи. Вместо выпивки у них молочный коктейль, вместо шумного бара — тихая пиццерия с однообразной американской музыкой восьмидесятых на фоне. Жир от сыра капает на тарелки, оставляя жёлтые разводы. Повисшее молчание не давит, даже если есть при ком-то малость неловко и непривычно. Прими как факт, что тебя угощают и не чувствуй вину за то, что не потратил ни юаня на эту ночь, не считая пачки сигарет. Се Лянь не хочет спрашивать, почему это происходит. И не хочет думать, нужно ли давать что-то взамен, когда за душой ничего нет. Он встретил странного парня, явно младше, который отвёз его в центр на своём байке, чтобы поесть пиццу. Может быть все молодые странные и Се Лянь забыл, каково это — быть более беззаботным. Некоторые вопросы лучше не озвучивать вслух, чтобы не разочаровываться лишний раз. В себе в том числе. От еды становится немного сонно и слишком расслабленно. Се Лянь опирается на спинку диванчика. Нужно прервать молчание, найти уместные слова, поблагодарить за столь поздний ужин, вежливо добавить, что всё-таки не стоило так усердствовать. Но слова рассыпаются от усталости и переживаний в дрёму — он засыпает, откинув голову. Словно это было безопасно, но красть у тебя нечего, да и можно ли вынести уснувшее тело из пиццерии в центре города и увезти его на мотоцикле? во снах ему снова двадцать четыре. родители живы, учебный год в пекине продолжается. цзюнь у в одиночестве уезжает по работе в шанхай и они больше никогда не пересекаются. во снах не нужно было терпеть чужое пьянство, мириться с запахом ацетона и корить себя за “нужно было помочь ему в трудные моменты, нужно было стараться лучше”. во снах замки из сусального золота и ветер спутывает волосы. Пробуждение резкое и дёрганное. Се Лянь всё ещё в пиццерии, только теперь лежит на диванчике, укрытый тренчем, а под головой мягкой изнанкой сложена чужая кожанка. Утренние клиенты из просыхающих пьяниц соседних баров толпятся в очереди. Электронные часы мерцают десятый час и нужно собираться. Се Лянь подрывается, в глазах плывёт от резкого движения. Сань Лан сидит напротив, цедит приторный кофе из трубочки, клацает что-то быстро в смартфоне. И внутри словно взрывается сверхновая. Его зачем-то ждали. потому что обещали. всё просто. — Пора на работу, гэгэ. Доброе утро, — отвлекается от экрана телефона тут же Сань Лан. Возвращает всё своё внимание. — Немного кофе не помешает, — он кивает на нетронутый стаканчик, ещё горячий, словно знал, что Се Лянь сейчас проснётся. Выверенные внутренние часы дали сбой. Жизнь сама по себе дала сбой. Очаровываться малознакомым парнем непозволительная роскошь. Ты не знаешь о нём ничего, встречаешься с другим мужчиной много лет и слишком повяз в своей рутине. Кофе приятно горчит язык и становится немногим легче. — Прости за своеволие, я сложил в рюкзак тебе пару сэндвичей, надеюсь, ты успеешь пообедать сегодня, — Сань Лан словно на своей волне, он поднимается с места, вновь протягивает ладонь, зовя за собой. Нужно сказать адрес работы. Красть людей по утрам глупая затея. В десятом часу Хэншань успокаивается и угасает. Перемещаться на мотоцикле в светлое время суток оказывается удобно, Сань Лан умело объезжает неповоротливые машины, ловко маневрирует и срезает дорогу. Ощущение неправильного притупляется, даже когда с головы Се Ляня вновь бережно снимают шлем и поправляют волосы. Нужно не забыть поблагодарить и не смотреть в чужие глаза слишком долго. Очаровываться мальчиками на байке греховно и опрометчиво. Слишком неправильно. Но мальчик на байке улыбается тебе, желает хорошего дня и напоминает, что нужно не забыть пообедать. А потом совершает вон из ряда выходящее для только что успокоившегося чужого сердца: — Может быть обменяемся номерами? Чужое сердце заходится сбитым ритмом и Се Лянь просто сбегает, по-глупому и совсем по-мальчишески, чуть не запинается, но скрывается внутри магазина, старается переключить свои мысли на работу, на то, что нужно будет перебрать товар на складе, нужно будет улыбаться всем посетителям и нужно будет считать бесчинство старых монет из рук пожилых женщин, не ошибившись ни на один цзяо в сдаче. И не думать о том, что произошло этой ночью. Не оборачиваться. Монотонная работа занимает все мысли. Двенадцатичасовая смена не позволяет погрузиться в себя и утонуть в самокопании. Даже если в краткий обеденный перерыв становится приятно, что о нём позаботились. Вместе с положенными сэндвичами оказывается бутилированная вода. Странные жесты внимания, в которые сложно поверить. В одиннадцать вечера свет в их квартире горит только в спальне. Се Лянь мнётся у подъезда несколько минут. Его не было дома сутки. Он поднимается, несколько этажей, два медленных поворота ключа в замке, тихий хлопок-всхлип двери. Сегодня суббота, у Цзюнь У выходной. В коридоре та же разбросанная обувь, только мужская, на кухне те же стаканы, и ни одного со следами помады на каёмках. Словно никого не было, словно померещилось. Словно этот день схлопнулся в пространстве и растворился. Се Лянь нервно улыбается, Се Лянь видит, как из их спальни-коробки выходит Цзюнь У, немного недовольный, но без придуманных красных отметин. В спальне будет всё то же постельное белье, никакой чужой близости, лишних запахов, использованных презервативов в мусорке. ничего не было. ничего не было. ничего не было. тебе часто мерещится, тебе часто кажется, ты слишком часто параноишь. твой разум избыточно воспалён. — Ты задержался, А-Лянь, — встречает его Цзюнь У. И внутри неумолимо грызет вина за проведённую ночь с незнакомым парнем. Даже если между ними ничего не было. Даже если не придётся удалять его номер телефона. За грудиной больно тянет и хочется броситься назад. — Извини. Ты проголодался? — говорит как обычно, сдерживая дрожь в плечах. Ставит ботинки мужчины на подставку, опускает рядом свою обувь. В голове сплошное месиво и ни одной цельной мысли. Реальность плывёт, на кухне ощущается запах соджу. Се Лянь с усталостью смотрит на оставшийся беспорядок, думает, как успеть сделать все дела по дому и поспать больше пяти часов. Всё как обычно, ничего не произошло, тебе показалось. Только не задавай лишних вопросов. И не думай о том, что было вчерашней ночью на одном мосту через Хуанпу. Даже если замутненным взглядом всё ещё ищешь следы случившегося. Невысказанное застывает в спёртом воздухе их квартиры.