burnout

Дешёвые пластыри неприятно отлепляются от пальцев, края бахромятся, налипает грязь. Свежие ссадины ноют и зудят. Се Лянь упаковывает бессвязный набор товаров в новенький шелестящий пакет, выточено улыбается безликим покупателям, отсчитывает сдачу, грязный металлический запах въедается в кожу от потёртых монет. Неприятно. Но ещё час. Час и нужно будет вернуться домой, где всё начнётся по кругу из уборки-готовки-стирки. Се Ляню хочется сказать, мол, знаешь, можно было помочь, мол, знаешь, помыть за собой посуду не так сложно, мол, знаешь, запустить стиральную машинку очень просто. Но он всего лишь говорит: — Ваша сдача, семнадцать юаней. Хорошего вечера. И не слышит в ответ ничего, кроме шума закрывающихся автоматических дверей после очередного покупателя. За день проходит сотня людей, лица замываются в один образ, лишь иногда воспринимаясь отдельно из-за подростковых или грубых: “Ligun и покрепче”. Скоро домой. Се Лянь смотрит на свои руки, пластыри снова неаккуратно отклеиваются, кожа неровными краями расходится, желтеет, красная плоть некрасивая и ноет так дурацки. Нужно игнорировать. Как утром. Как утром, когда Се Лянь старается приготовить завтрак. Спустя шесть лет отношений у него получается — его выдрессировали — готовить простые блюда, но попробуй немного усложнить и невзрачная еда становится отвратительным месивом. Цзюнь У не понравилось, Цзюнь У говорит: “Быстрее, я опаздываю”, но словно если выкрутить конфорку на максимум, то яичные рулеты приготовятся быстрее, а не подгорят. Се Лянь старается, он шинкует грибы, добавляет кисло-сладкий соус. Грибы слишком склизкие и пахнут странно, остается неприятное ощущение, капуста рассыпается под лезвием ножа. Се Лянь старается, он хочет, чтобы Цзюнь У понравилось, чтобы эти семь утра не были настолько мрачными и вязкими. Но получает лишь: “Это невозможно есть”, экспрессию эмоций, отброшенные палочки. И разбитую кружку. Разбитую кружку, подаренную его матерью. Скромный подарок из её первой поездки на Тайвань. Выцветшие рисунки овечек и облаков в своей наивности. Голубая керамика дробится на острые кусочки, мелкую пыль. Се Лянь застывает, просто смотритсмотритсмотрит, как то малое, что осталось от его мёртвой семьи, становится ничем. А Цзюнь У даже не обращает внимания. Допивает свой чай, источает пассивную агрессию и бросает: “Поем на работе”, словно обвиняя. Затягивает галстук на рубашке, так медленно и выточено, и покидает квартиру через пару минут. Хлопок двери оглушает. Масло на сковородке начинает подгорать. Есть вещи, которые являются памятью об ушедших, есть свидетельства об их существовании, помимо урночек с прахом. Внутри которых, между прочим, могут быть песок и окурки сигарет. Се Лянь опускается на колени. Керамические осколки острыми краями разрезают кожу пальцев, кровь некрасиво выступает из новых царапин. Се Лянь собирает то, что осталось от кружки и молча завтракает в абсолютной тишине. в груди что-то начинает неприятно ворочаться и выть. Нужно игнорировать. Цзюнь У просто не в духе, у него сложности на работе, такое бывает, особенно, когда за спиной уже было отстранение от службы. Просто сложный период, такое бывает. Только сложный период слишком уж затянулся. Се Лянь медленно и глубоко дышит, закрывает глаза. Когда он вернётся домой, то Цзюнь У уже будет давно заниматься своими делами. Только если снова не задержится на работе, о чём забудет предупредить. Нужно быть терпимее, лояльнее, мудрее, нужно… — Гэгэ, дремлешь на рабочем месте? — голос Сань Лана вырывает из прострации. В руках у парня баночка газировки в кислотных цветах. Он вновь улыбчив и излишне обаятелен. Се Лянь испытывает лёгкое смущение. Они виделись несколько дней назад. Лёгкое сумасшествие из ночной прогулки и того, что обычно называют свиданием. И неловкий побег вместо прощания. Чувство вины осадком горчило весь день: сначала за то, что отказал обменяться номерами, ведь в этом ничего такого, а потом за то, что это можно назвать предательством его долгих отношений с другим мужчиной. Се Лянь вновь улыбается, пробивает товар сканером. Высвечивается сумма. — Нет, просто задумался. Не нужно обращаться так ко мне, — пытается провести границу Се Лянь. Нельзя давать слабину, даже если давно пора. Даже если держит тебя неумолимая собачья привязанность и то, что ты боишься двигаться дальше после того, как столько лет тебя бесконечно давили. Тогда он не представился, но на бейджике, неровно закрепленном на форме, выведено его имя. Сань Лан ухмыляется, взгляд его всё такой же неестественный. Словно наполовину мёртвый. Он разглядывает стенд с ходовыми товарами у кассы, щуро и бегло, кладёт новую пачку хорошеньких пластырей и антисептик, бутылочка которого напоминает сердечко, так по-детски. Се Лянь пробивает товар, не задумываясь. Он немного — слишком — устал и голова становится ватной, череп словно плавится, слитые кости растекаются как горячий воск. — Почему же? — прямой вопрос. — Гэгэ, протяни руки. Обращается так же снова. Молод и своеволен. Се Лянь вздыхает, но протягивает руки, как и просят, в конце концов, этот парень не причинил ему до сих пор вреда и вряд ли таким странным способом решит выкинуть что-то ещё, уж точно не обчистить кассу, устроив перфоманс перед камерой видеонаблюдения в углу небольшого помещения. Благо, что других посетителей пока что нет. Старые пластыри Сань Лан плавно снимает, дешёвая клейкая основа оставляет грязные следы на коже. Зудит ещё больше. Руки у парня всё такие же горячие, на безымянном пальце нет кольца — но словно это что-то значило в их сомнительном мире — движения плавные, грубые подушечки пальцев медленно распределяют маслянистый антисептик, свежие порезы жжёт тупой болью. Новые прозрачные пластыри плотно прилегают к пальцам Се Ляня. За Сань Ланом появляются уже люди в очереди, недовольно наблюдающие за происходящей картиной. Сань Лану на них, в общем-то, без разницы, он размерен, отчего-то заботлив и внимателен. Несколько секунд любуется получившимся результатом, всё ещё сохраняя тактильный контакт. Жар передаётся. И в лёгких Се Ляня словно прорастает что-то буйное и ветвящееся, дышать становится безумно тяжело. До безобразия неловко. — Это слишком, Сань Лан, — слова выходят комом, звучат неловко, приглушенно. Собственный голос тонет в плотном воздухе, гуле кондиционера и гудении рядов холодильников. — Спасибо. Руки у Се Ляня внезапно дрожат. И дрожь эта мимолетно распространяется по всему телу. Цепная реакция. А у сердца замыкает. — Педики, — раздаётся резкое из очереди. — Работать будешь или нет? Долго ещё ждать? Мужчине за сорок. Возраст даёт излишняя отёчность, въевшиеся складки на лице, в руках полная корзина с готовыми обедами и банками сомнительного пива. Такое себе всё. Се Лянь сыплет неловкими извинениями, возвращается в реальность, которую по большей мере надо терпеть, нежели действительно полноценно жить в ней, смотрит немногим умоляюще на Сань Лана, который отходит на шаг в бок. Временно наблюдает. — Развелось же вас, — ничего не стоящие возмущения должны разноситься в пустоту, но Се Лянь принимает к сердцу, потому что отвык слышать ненависть и обвинения в свою сторону такого рода. Когда-то они прятались по специфичным барам, скрывались в темноте парка, расслаблялись в квартире. Страх быть осужденным за предпочтение мужчин рассеивается, потому что отношения с этим мужчиной рассеиваются так же как туман над озером Тайху. Когда нечего скрывать, тогда и нечего бояться. Се Лянь пробивает товары, складывая их в новенький шелестящий пакет-майку. Ощущает, как взгляд Сань Лана тяжелеет, но в глаза не смотрит. Боится, что сам Сань Лан плюнет ему в лицо, что, мол, да, чего это ты меня выставляешь тут педиком. Но этого не происходит. Парень равнодушно оборачивается на камеру видеонаблюдения, смотрит на улицу, и возвращает взгляд к покупателю. Раззадоривает. — Сто двадцать шесть юаней, — озвучивает итоговую цену Се Лянь, выжидающе смотря на покупателя. Смятая купюра, пропахшая спиртом и ацетоном, и горсть монет, звонко ударяются о пластиковую подставку на кассе. Словно собаке. — Отсчитай там сам, — бросает мужчина, беря пакет за ручки вальяжным движением. — Лишнее оставь себе на лечение, спидозный. И не смотри на меня так, не дорос ещё со старшими так. Се Лянь терпит. Как всегда проглотит. И не только потому, что клиент всегда прав, конфликты не приводят ни к чему хорошему, не уподобляйся тем, кто делает тебе больно. Иисус учил подставлять вторую щёку, но сейчас рядом с Се Лянем дьявол. И дьявол говорит: — Подожди немного, гэгэ. Дьявол вальяжно ступает за мужчиной, растворяясь в темноте улицы. Автоматические двери закрываются за ним. На кассе остается забытая баночка газировки в кислотных цветах. Се Лянь хочет окликнуть, но в итоге откладывает чужой напиток в карман рабочей жилетки. Брошеные деньги — сто двадцать шесть юаней и один фынь. Обслуживает следующего клиента — маленькую девочку с россыпью различных конфет и леденцов. Вкус сладкого забывается. Он улыбается юной посетительнице, стараясь сгладить впечатление от произошедшей ситуации. Говорят, дети впечатлительны. О своих думать не приходится. До конца его смены полчаса. Поздние клиенты скупают пиво, холодные соки и бесконечную еду. Се Лянь улыбается каждому. Холодная газировка Сань Лана в кармане уже нагрелась и будет теперь невкусной. Когда остаётся пятнадцать минут и в подсобке уже мелькает его ночная сменщица, автоматические двери раскрываются вновь, но посетитель не появляется. Вместо этого слышится спокойный голос Сань Лана: — Гэгэ, выйди сюда на минутку. За рекламой, налепленной на стекло, видно очертание двух тел. Покидать рабочее место без необходимости не то, чтобы хорошая идея. Но вряд ли Сань Лан глупо шутил и звал его просто так. Се Лянь нервно оборачивается, ловит взгляд своей сменщицы, замирая на несколько секунд. И всё-таки выходит, замирая на границе между магазинной кафельной плиткой и уличным асфальтом. Перед ним Сань Лан. Сань Лан, который за шкирку легко держит недавнего покупателя, позволившего себе лишнее. Мужчина стоит на полусогнутых ногах и, кажется, ему немного больно, кажется, ему немного даже страшно. По вискам течёт кровь, въедаясь в складки кожи, лоб разбит, парочки зубов не хватает. Се Лянь переводит взгляд на Сань Лана, но тот в абсолюте спокоен и ни капли не пострадал. Даже если ещё остались пластыри в коробочке и антисептик. Если методично вбивать чужую голову в асфальт, то можно раздробить череп. Сань Лан постарался быть аккуратнее. Он встряхивает мужчину за шкирку и наклоняется к нему, ласково шепча: — Давай, как тебя я научил, что нужно сказать гэгэ? Я слышу только жалкое бульканье. Изо рта мужчины вырывается порция крови и немного рвотных масс — не стоило наедаться собы перед этим. Сплюнутая на асфальт коричневая лапша в слизи и багряной жидкости похожа на вьющихся паразитических червей. — Мне повторить? — спрашивает Сань Лан, но его лучше не заставлять говорить одно и то же дважды. Руки, что нежно меняли пластыри Се Ляню буквально получасом ранее, скоро выдерут хребет тому, кто не следит за своим языком. — Я считаю до трёх. Один. Нежные руки вытащат сейчас из этого придурка позвоночник, как умелые хозяйки ловко вынимали кости из рыбы за раз. Се Лянь хочет сказать, что это немного всё-таки лишнее, что люди бывают злыми и оскорблёнными на жизнь и не стоит из-за него так стараться. Но Сань Лан старается и явно доволен этим. — Хорошо-хорошо, извини, мужик, я не имел в виду ничего такого, — жалобно звучит голос, сбиваясь на хрип, из горла вырывается новая порция желчи и рвотных масс вперемешку с кровью. Пахнет отвратительно. По-хорошему нужно вызвать полицию, по-хорошему поступок Сань Лана нельзя оценивать нормально. по-хорошему стоило повеситься много лет назад и не усложнять жизнь. — Дальше, — с нажимом произносит Сань Лан, заставляет мужчину совсем осесть на колени и упираться ладонями в асфальт. Безумный перфоманс. — Постарайся ещё немного. — Я молю о прощении, серьёзно, ничего такого, ребят, делайте, что хотите, я мешать не буду вам. В полицию обращаться тоже не буду, давайте забудем об этом инциденте и просто разойдёмся. Се Ляню немного его даже жалко, немного некрасиво вышло, впрочем, может быть действительно стоило тогда держать язык за зубами и не произносить лишнего. Особенно, когда не было повода — Сань Лан просто проявил заботу, разве было в этом что-то запретное? — Не нужно больше, Сань Лан, я не обижен, — пытается сгладить как-то ситуацию Се Лянь, поднимая ладони к груди к жесте какого-то отторжения. Не то, чтобы он до сих пор полностью понимал, что ему думать о происходящем. — Отпусти его. И действительно отпускает. Мужчина заваливается на бок, теряя равновесие, пачкается в луже из собственных рвоты и крови, пытается подняться, выглядит действительно жалко, особенно, когда пытается сбежать, перебирая руками по асфальту и хрипя под нос дальше ругательства. Вполне возможно, что он может не доползти до дома, или же его обнаружит полиция, приняв с таким видом за бездомного. Пакет с чужими продуктами болтается на локте у Сань Лана. Выглядит как ограбление. Или взятка за милость не добить. — Перекусим, гэгэ? — беззаботно машет рукой Сань Лан, указывая на добычу. И всё это так наивно и глупо. Гэгэ вздыхает, кивает и возвращается в магазин. Его будет ждать дома Цзюнь У, сегодня он должен был вернуться домой пораньше. Может быть приготовит им ужин, у него хорошо получался суп с вонтонами, жареная свинина и шуйчжу, может быть извинится перед Се Лянем за утреннее, разбитые вещи не починить — только если ты не мастер кинцуги — но пара ласковых слов и вежливый жест из новой подаренной кружки, которую Цзюнь У долго бы выбирал с явным осмыслением, были бы неплохим сглаживанием. ничего из этого никогда не произойдёт. в худшем случае вместо этого у тебя появится дешёвая уродливая чашка из первого маркета, который будет по дороге. ничего святого и ничего близкого. Кофта с высоким воротником хоть как-то греет. Он переодевается в помещении стаффа и немногим зависает. Нужно было испугаться и закричать о полиции, нажать тревожную кнопку и больше никогда и ни при каких обстоятельствах не контактировать с Сань Ланом. Но Се Лянь поправляет растрепавшуюся прическу, затягивает пояс тренча сильнее, в мутном жёлтом свете он кажется сам себе старее и на чужом фоне подобное немного расстраивает. Перед выходом его ночная сменщица хихикает и ласково бросает: “У тебя новый парень? Воу, он ничего, наконец-то ты нашёл кого-то нормального”. Се Лянь неловко сбегает. Делиться своей личной жизнью кажется чем-то неуместным. Нужно возвращаться домой, нужно обратно к Цзюнь У, где всё привычно и понятно — потому что ты придумал себе устойчивый мир с ним — и не менять ничего. Но Се Лянь покидает стены магазинчика, в котором работает, рядом находится Сань Лан. Опирается бедром на припаркованный байк, немного по-детски раскачивает пакет в руке, наблюдая медитативно за маятниковыми движениями, и говорит по телефону, кажется, немного ругается, называет кого-то чёртовой дохлой рыбой и прерывает звонок при виде гэгэ. — Я заждался, гэгэ. Мы не виделись практически неделю и я успел соскучиться, — слова звучат поглощающе приятно. Сань Лан улыбается ему и это обезоруживает. Все “нужно” рассеиваются. Се Лянь протягивает баночку сладкой газировки обратно парню. Возвращает вместе с этим пластыри и антисептик, не нужно разбрасываться вещами. — Не стоило, Сань Лан, это было… Чересчур? За тебя заступились, не позволив вглухую проглотить нелепое оскорбление и неприятное поведение. Ты не дворовая собака, чьи бока испещрены проплешинами, чтобы терпеть новые пинки и принимать с рук изониазид вместо сахарной конфетки. Ты не должен терпеть, смиряясь со словами из чужой грязной пасти, будто бы сам Будда засел в твоей голове и говорит: “Прими и забудь”. — Это было естественными последствиями для того идиота, не более, гэгэ. Лучше садись, устроим поздний ужин, я подброшу тебя домой. Ты наверняка опять ничего не взял с собой, — Сань Лан искренен в своих словах, протягивает шлем. Заполняет собой пространство. В конце концов, они просто общаются, ничего такого, Се Лянь видит его второй раз, не совсем понимает чужую мотивацию и жизненная настройка из “плыть по течению” медленно корежится, начинает сбоить и потрескивать. — Да, но я всё-таки не понимаю тебя. Как же твои друзья, семья, девушка? Вместо этого ты зависаешь сейчас со мной, тем, кого и правда впору называть “дядюшкой”, — с иронией произносит Се Лянь, принимая шлем из рук парня, фонари бликуют на чёрном пластике. — Я старше тебя, мне тридцать и я скучный взрослый. Не стоит тратить своё время. Губы изгибаются в слабую улыбку и выглядит это немного даже жалко. Се Лянь хочет вернуть шлем и направиться домой. Дома его должны ждать, он тихо поужинает, выгладит одежду и уснёт под боком Цзюнь У. Всё как всегда. Но руки подрагивают. Поверх его кистей ложатся ладони Сань Лана, и на его лице нет и тени насмешки. горячие-горячие ладони. немного шершавые. линия жизни бесконечная. прикосновение ощущается безбожно интимно, словно касаются не кожи, а плоти под ней, проходятся по сухожилиям, массе сложных мышц, стыкующихся аккуратных косточек. застывший кадр на киноплёнке из восьмидесятых. — И что? — простой и резюмирующий вопрос. — Я просто хочу, гэгэ, разве в этом должен быть сакральный смысл? Се Лянь облизывает губы, унимая необъяснимую тревожность, потому что реагировать на чужие откровения оказывается немного сложным. И позволяет надеть на себя шлем, аккуратно застегнуть пряжку ремня. Вновь объятия, чтобы не сорваться на скорости. Се Лянь прижимается к теплой спине парня, о котором ничего не знает. Даже его настоящего имени для начала. Но когда отпускаешь и забиваешь, то становится немного легко. Дорога спускается вниз, двигатель приятно и громко гудит даже с заглушками. На таком мотоцикле только участвовать в ночных гонках, оставляя за собой чёрные полосы на трассе и превращаясь в смазанное пятно на камерах наблюдения за дорожным движением. Поздний ужин оказывается с видом на неоновые высотки и блюдом из острой лянпи и сомнительного пива. Сань Лан не пьёт, цедит только уже тёплую приторную газировку и смотрит так внимательно. Взгляд его кажется всё ещё странным, но тогда Се Лянь понимает, что не так — чужой правый глаз не двигается. Задавать лишние вопросы кажется бестактным. — Гэгэ, ты сегодня грустный, что-то случилось? — и вопрос не звучит вежливым одолжением или чем-то в духе “надо заполнить повисшее молчание”. Сань Лан придвигается ближе на лавочке, куда они уместились, склоняется, заглядывая в лицо. ничего не случилось. просто мужчина, с которым я нахожусь в отношениях столько лет, кажется сделал мне немного неприятно в очередной раз, но разве я вправе обижаться? просто что-то пошло не так. — Просто не задалось утро, — Се Лянь старается не выказывать грусти. У всех случаются неурядицы. — Кое-что разбилось. Кружка. Нестрашно, правда, это же просто кружка. — Хочешь новую, гэгэ? — Дело не в этом, Сань Лан. Это давний подарок моей матери. Но я думаю, это и правда только вещь, в конце концов, в мире сотни тысяч кружек и не имеет значения, из какой пить. — Хочешь я найду такую же? Или найду мастера, который восстановит по осколкам? Се Лянь поднимает потупленный взгляд на парня. Слова Сань Лана звучат так искренне и в то же время простодушно. Предложение кажется таким странным, но в то же время задевающим что-то внутри. Должно быть, так выглядела забота о другом человеке? Се Лянь глубоко вдыхает воздух, лёгкие сводит болью, избыток кислорода вскруживает голову, но реальность не меняется даже после выдоха — этот сумасшедший юноша всё ещё перед ним, ловко подхватывает лапшу палочками и перекладывает все креветки в порцию гэгэ. Внутри что-то начинает колебаться. паковый лёд, обнимающий сердце, даёт крохотную трещину. — Хорошо, — срывается внезапное согласие. Даже толком необдуманное. — Я собрал всё, что смог, но если не получится, то ничего страшного, правда. Не забивай себе этим голову, Сань Лан. Это же мелочи. Из таких мелочей складывались последние несколько лет твоей жизни. Может быть Будда и учил терпеть, но в его список всеобъемлющей толерантности явно не входили отвратительное отношение, принятия насилия в свою сторону и доведение своего “я” до гниения. — Меня радует твоё согласие, гэгэ. Тогда обменяемся всё-таки номерами? Шанхай огромный, хоть я и могу искать тебя каждый раз самостоятельно, — Сань Лан протягивает свой разблокированный телефон с панелью набора. Безумная юношеская настойчивость. Но может быть нет ничего зазорного в том, что когда ты молод, то лезешь напролом. Или не нужно слишком рано себя старить на чьём-то фоне. В мессенджере парень сразу же отправляет забавный стикер, ответный звук оповещения слышится из кармана тренча Се Ляня. По крайней мере, Цзюнь У сейчас не следит за его телефоном, хоть и знает до сих пор пароль. Когда-то это казалось нормальным. Нормальным воспринималось избыточно много того, от чего впору было бежать. Упаковки от ужина они выкидывают в урну. Дешёвое пиво не даёт эффекта, расслабление приходит скорее от приятного времяпровождения, в котором Сань Лан успевает показать ещё фотографии своей собаки, делится мыслью, что неплохо было бы вместе попробовать наньгао на ближайшей ярмарке и что уже холодает и, кажется, гэгэ нужно немного утеплить. У Се Ляня складывается ощущение странного свидания, это должно быть предательством, чем-то противоестественным. Но по дороге домой он всё так же крепко обнимает Сань Лана, улыбается чему-то своему и не думает о том, что будет, когда придётся вернуться домой, хотя до этого накручивал себя весь день. Запах одеколона Сань Лана оседает на его одежде и коже. В окнах их квартиры погашен свет. Наверняка Цзюнь У спит, он ведь тоже устаёт на работе, старается так усердно, ему нужно время. Прощаться оказывается немного неловко. Се Лянь возвращает шлем, с каким-то смущением перекатывается с носков на пятки несколько раз, словно это поможет словить дзен. Прощаться всегда странно, особенно, когда в прошлый раз ты сбежал. — Я напишу позже, гэгэ. Увидимся, — парень надевает шлем, вновь становясь обезличенным, машет ладонью на прощание и растворяется в темноте ночного Шанхая. Шум двигателя теряется в гуле города, далёком стуке колёс поезда, криках бесцельно бродящих подростков. И после всего этого нужно возвращаться домой. Подъём по лестнице начинает казаться тяжелым, словно взбираешься на постамент виселицы для публичной казни. Возвращение домой не должно быть таким. Два медленных поворота ключа в скважине замка, тихий хлопок-всхлип двери. В квартире сплошная темнота. Се Лянь разувается, на ощупь ставит ботинки в сторону на подставку, вешает тренч, проходит на носочках в ванную, медленно выкручивает вентиль крана, вновь путает и руки обжигает горячая вода, в коридоре он телефоном подсвечивает пространство перед собой. Раньше Цзюнь У его встречал, хоть как-то, даже если был зол и недоволен, даже если был пьян, даже если вместо приветствия слышались упрёки. держаться за это "раньше" есть самоубийство. и немногим лучше петли. Но в спальне оказывается пусто. Он не вернулся домой, просто не пришёл. В мессенджере ничего, за последние полгода в их переписке за каждый месяц еле набирался десяток сообщений. Се Лянь смотрит на контакт Цзюнь У в WeChat, последнее — список продуктов, написанный полторы недели назад, успешно проигнорированный, просто потому что забыл, просто потому что заработался и так выматывается. Их постель так же ровно заправлена, осколки кружки всё так же лежат в некогда пасхальной корзиночке на шкафу. Се Лянь опускается на пол в тёмном коридоре, чернота поглощает, засасывая внутрь. Усталость начинает давить на плечи тяжёлым непомерным грузом. Контакт Цзюнь У кажется чем-то нереальным, бесконечные переписки становятся ничем. Нужно позвонить, спросить, всё ли хорошо, вдруг что-то случилось, вдруг ему нужна помощь. Поверх мелькают оповещения с сообщениями от Сань Лана: несколько фотографий ночного города, пока он стоит на светофоре, забавное селфи и пожелание доброй ночи со смайликом. Шрамы на теле, оставленные Цзюнь У в его худших состояниях, внезапно начинают гореть.