burnout

Они спят вместе. Вежливое предложение занять гостю постель, в то время как сам хозяин будет ютиться на диване, превращается в мягкое сопротивление, которое заканчивается совместным сном на широкой и мягкой кровати. Прилечь сюда есть ощутить блаженство, так мягко и пахнет свежестью. Се Лянь обнимает подушку, прижимается щекой, прикрыв глаза. Он в квартире Хуа Чена, в одежде Хуа Чена, в постели Хуа Чена и во всем этом было упоенное спокойствие. Когда Сань Лан опускается рядом, кончики его волос вьются от влаги после душа, в домашнем ему идёт, образ немного такого наглого и рвущегося вперёд юноши сглаживает свою угловатость. Се Лянь смотрит внимательно-внимательно, запоминает каждую деталь, даже если мысли в голове уже сонные ленивые волны, путающиеся с друг другом. Он давно заметил кое-что. И пора сказать: — Ложись так, чтобы тебе было удобно, хорошо? Я имею ввиду протез, — слова слипаются с друг другом в неге умиротворения. Се Лянь улыбается со всей нежностью, ловя растерянный взгляд. Раскусили, нашли изъян, поймали на несовершенстве. — Это не то, что приятно видеть, — вопреки всему отвечает Сань Лан, заминаясь. Щепетильная тема остро жгла нутро. Для своего гэгэ он старался быть идеальным во всём, но оказался пойман так быстро. Что-то колет в области сердца. Цветы вьются среди хорд и слоев миокарда, расцветают в одно мгновение. А потом Се Лянь тянется рукой, касается кончиками пальцев щеки сидящего рядом Хуа Чена. Вверх-вниз-завиток, вниз-вверх-завиток. вот что нежно и витиевато чертит его гэгэ, улыбаясь немного наивно. Проводит к скуле, оглаживая, дотрагивается до бледного синячка под искусственным глазом, плавно-плавно так выходит. Следы оставляют после себя жгущее чувство, впитываются в нежную кожу, словно эпидермис есть фреска. Сердце тает от этого. Арктика, спрятанная внутри предсердий и желудочков, плавится моментально. больше никакого быть и чувствовать себя одиноким вояджером. противоядие от единения есть ласковые касания его гэгэ. красная нить невидимо связывает их пальцы. Утром Хуа Чен лежит вальяжно, он сполз вниз по постели, чтобы уложить голову на скат пересечения туловища и бедра, и взгляд лисий-лисий такой. Пустая глазница не пугает, хоть и выглядит немногим непривычно. Пробуждение выходит ленивым, Се Лянь разлепляет веки, и чувство происходящего накатывает жаром: Сань Лан внизу, смотрит игриво, а его руки обнимают за талию. Жмётся так близко и интимно, что в горле пересыхает. Горло превращается в знойную Сахару, пески свербят рецепторы языка, влага испаряется под палящим солнцем. Он задыхается. Ленивым движением Хуа Чен трётся кончиком носа о низ живота Се Ляня, заставляя прерывисто выдохнуть, звук кажется громким, словно взрывом. И ни одной мысли о неправильном. Румянец покрывает щёки, словно кратеры на Луне. Неумолимо и запредельно близко. Се Лянь сглатывает, пытаясь понять, как отреагировать и что сказать, но тело опережает его. Однако его Сань Лан не лезет так сразу, предпочитая замедлиться и вести себя обходительно. Когда в последний раз была их близость с Цзюнь У? Пару месяцев назад жалкая попытка из трения тел, когда плоть лежала мёртвым пластом, поддаваясь под каждое убогое движение. На коленях тогда остались ноющие синяки, Се Лянь отсасывал долго, потому что его мужчина всё никак не мог получить разрядку. Се Лянь ублажал его, в то время как Цзюнь У — нет, а все прелюдии развеялись прахом по ветру слишком давно. — Доброе утро, — произносит наконец Хуа Чен, покачивая головой, и каждое движение отзывается Се Ляню, малейшая ласка заставляет теряться и сходить с ума. Тело, что забыло, какого получать усладу, хваталось за каждую крупицу возможной ласки. — Гэгэ выспался? Его гэгэ много чего хотел бы сказать, поделиться снами про огромные поля и желтых медуз, пожелать в ответ приятного пробуждения, но слова заминаются, дробятся в краткий судорожный вдох. Спальная футболка задралась и жаркое дыхание Хуа Чена опаляло нагую кожу. — Доброе, — раздаётся судорожное в ответ. Сань Лан ходил по краю, ещё немного, и он может окончательно стереть иллюзорно выстроенные стены Се Лянем. Мысли о том, что он так-то в отношениях, о том, что Хуа Чен младше его на шесть лет, о том, что они знакомы не так много и, между прочим, немного так страшно и волнительно. Бездна беспокойств затягивает в себя. Хуа Чен оказывается первее. Вновь ласково трётся, словно верный пёс. Эмина в комнате нет, дверь закрыта, телефон молчит и слышится только шумное дыхание, заполняющее пространство, что воздух накаляется, обнимает огнём тело. Се Лянь плавился, словно песок в Нью-Мексико, превращающийся мгновенно в стекло, Тринити расцветает. Сдавленный стон срывается с губ. — Сань Лан, — жалко зовет парня Се Лянь. Чужая настойчивость оказывается приятной, она лишена принуждения, скажи “нет” и всё прервётся, только никто здесь не терпит, его гэгэ отзывается, откликается. Слегка прогибается в спине, тянясь к касаниям и жаждая ласки, тело изголодалось. — Что ты делаешь?.. Вопрос наивный, Хуа Чен усмехается, оставляя поцелуй на обнаженной коже живота чуть ниже пупка. Се Лянь реагирует, сейчас он сверхчувствительный и немного заведённый. Немного не по порядку, без признаний, поцелуев и прелюдий сверху. Но с Сань Ланом всё идёт не по привычному плану, с ним выверенная реальность рассыпается и собирается в новый механизм. Крепкий и надежный. — Хочу сделать гэгэ приятно, мой гэгэ так мило спал, что я не удержался пригреться под твоим боком и возжелал немного обласкать тебя. Или тебе не нравится? — в интонации голоса наделанная драма, брови изгибаются, передавая придуманную печаль. Сейчас Се Ляню тридцать, сейчас он на перепутье жизни и пытается преодолеть все страхи из-за смены привычной обстановки, сейчас Се Лянь поднимается на руках, волосы взъерошенные, спальная футболка задрана, а широкий ворот съезжает, обнажая изгибы-уголки ключиц, прямо сейчас Се Лянь нагибается, чтобы притянуть Хуа Чена к себе и жарко поцеловать. Губы тут же обжигает, мелкие трещинки от обветренности зудят, Сань Лан удивленно распахивает глаза, ощущая чужие уста на своих, но тут же оплетает в жаркие объятия своего гэгэ, горячими ладонями гладит по спине, перебирая позвонки и выпирающие остовы лопаток, проходится по межреберным впадинкам. Тела сплетаются изгиб к изгибу. Се Лянь ощущает, как сводит низ живота, а возбуждение ноющее и острое. Убогий секс не приносил наслаждения, а мастурбацией он не занимался, но сейчас немного ласки и нутро оголяется, словно все слои кожи сдираются и нервы оголены и натягуты до предела. Поцелуй выходит мокрым и кусающимся, Хуа Чен немногим лижется, ловит резцами за нижнюю губу, что плоть краснеет сильнее. Его гэгэ весь зацелован, взгляд поддёрнут дымкой, кратеры румянца расползаются до шеи, грудь тяжело вздымается, лёгкие сводит. — Видел бы ты сейчас себя, — блаженно шепчет Сань Лан, открыто наслаждаясь видом перед собой. Улыбка самодовольная, а взгляд показывают жажду, а не зверство. — Ты такой красивый, гэгэ, мне теперь ещё сложнее удержаться. — Тогда не сдерживайся, — шёпотом отвечает Се Лянь, закусив неловко нижнюю губу. Он распалён и возбуждён, ничего не скрывает его вставший член, очертания проступали сквозь бельё. Хуа Чен помогает улечься опять, заботливо предлагает положить подушку под поясницу, нависает над своим гэгэ, нежно смотря. Чёрные волосы спутанно свисают, словно скрывая от остального мира их двоих. В мыслях мелькает нежное: “Нужно купить ему цзи или крабик”. И совсем не страшно, в темном глазе безграничное спокойствие и оно оказывается заразительным. Се Лянь тянется за новым поцелуем, вплетает пальцы меж мягких вороных прядей, цепляется руками и ногами, словно коала. Тянется касаться-касаться-касаться, новая потребность расцветает внутри яблоневым садом. Дрожь сводит все мышцы, громкий стон разносится, когда Сань Лан забирается ладонью под свободную футболку и плавно сжимает грудные мышцы, оглаживает бусины сосков, чувствуя, как кожа морщится от прикосновений, покрывается мурашками. Его гэгэ льнёт, непроизвольно разводит бедра, жаждая удовлетворения. — А-Лянь, — и эта форма имени звучит так ласково и трепетно. Сань Лан окликает его, прижимает ладонь к горячей от румянца щеке. — Если что-то пойдёт не так, говори. Он знал больше, чем предполагал Се Лянь. Знал, что у того давно был мужчина, но и знал, что боль переполняла сердце его гэгэ, вросла в миоциты, словно паразиты, зацепившиеся крючками-шипиками за мясо. Хуа Чен не замена, не пластырь, чтобы залепить гниющую незаживающую рану, Хуа Чен это новое-новое, вылизывающее инородное из плоти, алая нить, прочно сшивающая края. Се Лянь кивает и тянется за лаской. Подаётся бёдрами вперёд, шумно дышит, когда касается чужого члена своим, между ними два жалких слоя ткани, но дозволение раздеть себя было беззвучно. Разум путается, внутри вихрь из жажды и желания, необходимости, чтобы руки Хуа Чена гладили его талию, сжимали его бёдра, оставляя полюбовные синяки. Губы касались мягкой кожи. Се Лянь распят. На его груди расцветают бледные засосы, живот исцелован до срывающихся вздохов, долгая прелюдия только сильнее искушает. Пальцы Сань Лана касаются резинки боксеров, он вопросительно смотрит, взглядом спрашивает, точно можно ли. И внезапно жар смущения накатывает, словно он подросток и это его первый раз, хочется задёрнуть шторы и спрятать лицо хоть чем-то. Но Се Лянь кивает. Ткань плавно спадает. Хуа Чен целует в ямочку на сгибе бедра, медленно проводит губами, стягивает белье окончательно, даёт привыкнуть к новым ощущениям. Его гэгэ медленно и шумно дышит, смотрит вожделенно. И Сань Лан касается его. Аккуратно разводит ноги, исцеловывает внутреннюю сторону бедер, оставляя новые следы-засосы, здесь отметины выходят ярче, кожа покрывается бордовыми пятнами. Се Лянь прижимает тыльную сторону ладони ко рту, сжимает мягкую плоть между зубов, чтобы подавить громкие звуки. На самом деле он был очень громким, и вспомнить эту часть себя оказывается крайне неловко. Хуа Чен плавно касается влажной головки члена гэгэ губами, начинает с незначительных поцелуев, а потом шепчет, и опожаренное дыхание не делает легче: — Положи руку мне на голову, не бойся, можешь направлять меня, — Сань Лан весь из себя такой открытый и принимающий, выдержано ждёт и направляет, помогая чувствовать себя комфортно будучи расхристанным на постели. Се Лянь кивает, гладит только сначала по щеке, ощущая, как горит кожа Хуа Чена, а тот балуется, трётся губами о выпирающие венки члена, дразнится, высовывает кончик языка и лижется, начиная с малого. Его гэгэ вознесётся и ниспадёт обратно, улетит в Гонконг. У Сань Лана опыта нет в подобном, Се Лянь его первый во всём, не считая того, как он усердно готовился, скролля статьи и видео в интернете, чтобы не оплошать. Всё, лишь бы понравилось. Хуа Чен оставляет новую россыпь поцелуев и начинает надрачивать, размеренно водя ладонью по стволу, ловит каждый вдох, следя, как нравится его гэгэ. Пальцы Се Ляня вплетаются меж вороных прядей, сжимая кисть в особо чувствительных точках. Перед ним Сань Лан, что не побоялся первым подействовать. Во снах уже давно действовал и каждый раз было страшно, что имя сорвётся с губ в мареве, и Цзюнь У услышит. Громкий стон разрезает воздух, когда Хуа Чен касается языком уретры, лаская кончиком языка нежную плоть, обхватывает ртом головку, посасывая. Се Лянь дёргается, подаваясь бёдрами вперёд, закусывает нижнюю губу так, что мягкая кожа разбухает и краснеет. Чувствительный. Движения плавные, Хуа Чен ловит свободную руку гэгэ в свою, не позволяя закрываться и создавая новую физическую точку соприкосновения. Внутри Сань Лана тесно и знойно, он опускается ниже, втягивает щеки, головка члена упирается в мягкое нёбо. Солоноватый привкус оседает на корне языка. Се Лянь теряется, пытается извиваться, каждое новое движение выворачивает тело наизнанку, оголяет жажду ласки и реакцию на бесконечный недостаток физической любви, которая умело сочеталась с духовной в каждой детали. Мягкий и податливый, Хуа Чен проталкивает плоть глубже, опускаясь практически до основания, на уголках глаз собирается влага, но он продолжает ласку, стонет сам от ощущения своего гэгэ, и вибрация от горла заставляет Се Ляня громко выдохнуть со всхлипом. С уст срывается прерывистое: “Х-хуа!”, пальцы сжимают вороные пряди, что корни волос немногим ноют. Вязкое семя обжигает горло, его гэгэ прогибается в пояснице, сбито дышит и, кажется, немного потерял связь с реальностью. Сань Лан сглатывает терпкую жидкость, облизывается и поднимается на ладонях. Такой вид умиротворяет. Грудь вздымается, румянец медленно сходит, а глаза так ярко блестят. Собственное возбуждение ноет, но это та ситуация, когда он доставляет удовольствие только Се Ляню, словно божеству. Хуа Чен подтягивается на руках, целует гэгэ в переносицу доверительным жестом. — Как себя чувствуешь? — тихо спрашивает парень, лениво жмурится. От одного вида такого Се он уже готов кончить. — Понравилось? Его гэгэ возмущённо от переполняющего смущения смотрит так выразительно. Ему более чем понравилось, он бы хотел ещё, он бы повторил подобное сотни раз, только было одно огромное “но” — теперь изменил сам Се Лянь, если встречи можно было оправдать приятной дружбой и хорошим знакомством, то совместная ночь и утренние ласки уже не назвать случайностью. На виске Хуа Чен оставляет поцелуй своему гэгэ, трётся кончиком носа, вдыхая остаточный аромат собственного шампуня, и трепетно-трепетно так улыбается: — Гэгэ, я вручаю тебе три немаловажные вещи в руки: моё сердце, мою верность и мою жизнь, — раздаётся тихий голос. Сердце пропускает удар от трепетных слов, Се Лянь замирает, словно всё тело враз парализовало. И может лишь только кивнуть — внутри разрасталась новая буря. В их тихих разговорах бесконечное тепло и единение душ, какое не снилось ни одним любовникам. И Сань Лан думает, что было бы так хорошо, если бы они действительно ими были. Он покорно ждёт, знает, как страшно вырваться из приевшейся рутины, невидимый ошейник с шипами внутри сросся с горлом и снять подобное — пытка для обоих. Новый поцелуй расцветает на щеке Се Ляня. Их утро — беспечность. Его гэгэ лениво ополаскивается в душе, зубная паста стекает с уголка рта, кажется, он слишком расслабился, свежая футболка Хуа Чена, алая-алая такая, аккуратно сложена для него на тумбочке с уходовыми средствами. Се Лянь растирает капельку полупрозрачного крема на лице, кожа блестит и лоснится, пахнет чем-то цветочным. На кухне Сань Лан готовит завтрак, пахнет выпечкой и кофе с какао. Пышные панкейки стопочкой лежат на тарелке, осыпанные сахарной пудрой. Забота Хуа Чена бескрайна в деталях, день начинается медленно и размеренно, внутри до сих пор растекается нега. И не хочется возвращаться домой, нырять в квартиру-коробку и видеть лицо, что внезапно оказывается окончательно мерзким и неприятным. Чтобы уходить, нужна почва под ногами. Сейчас же — болотная трясина, а способностей Иисуса как-то нет. Нужно выбираться из пучины торфов и ила. За завтраком Хуа Чен весь нежный, рассказывает про соревнования на байках, спрашивает про юность своего гэгэ, увлечённо слушая про учёбу в медицинском и практику в отделениях. Се Лянь мог бы спасать людей, но сейчас даже не мог спасти самого себя, погрязнув в пасти монстра, что держал его за хребет. Но каждый раз, когда Сань Лан оказывается рядом, его гэгэ начинает расцветать, сглаживается серость уставшего лица, синячки под глазами становятся менее выразительными, а улыбка всё ярче и ярче. И как в такого не влюбиться? Особенно в глубинную ночь на мосту, когда Хуанпу становится ещё грязнее, а в руках Се Ляня беспокойно лежит пачка сигарет с пандами. Хуа Чен смотрит на него и в мыслях крутится: “Скажи “да” мне, прошу”, когда вопрос более чем очевиден. Сань Лан зависает, наслаждаясь тем, как его гэгэ открыто и ярко рассказывает о себе, словно никто и никогда его не спрашивал, словно никто и никогда не интересовался им до этого момента. Внезапно посреди разговора, когда Се Лянь переводит дыхание и отпивает кофе из кружки, Сан Лан просто спрашивает: — Гэгэ, можно я тебя ещё поцелую? Его гэгэ замирает. На губах остаётся кофейная пенка, кружка со стуком касается поверхности стеклянного стола. Оторпевание смешивается с удивлением. Казалось, что произошедшее утром это потенциально только разовое и больше никогда не повторится, но никаких друзей с привилегиями, недопониманий и наигранностей, Се Ляню нравится стабильность — стабильность, в которой он сейчас загнивает и загибается, не приносит ничего хорошего — признай это чем-то одним. Шагом в новое или изменой, которую лучше похоронить и не говорить об этом даже после того, как холодное тело положат в гроб. Только Хуа Чен просит новый поцелуй, только он вообще не беспокоится, что они оба парни, он буквально с упоением обласкивал Се Ляня после пробуждения и по итогу жаждал больше. “Можно”, — должен произнести Се Лянь, но слова зависают где-то чуть выше щитовидного хряща, скапливаются комком слизи и сказать что-либо невозможно. Вместо слов он действует, Первым подаётся вперёд, касается губ Сань Лана. И вместо краткого нежного касания выходит затянувшийся поцелуй: Хуа Чен тянет своего гэгэ на себя. Перетягивает со стула на свои колени, позволяя сесть удобнее и не разрывая контакт между ними. Мокро и громко. Сносит голову. Се Лянь с упоением тянется, прижимается грудью к груди, позволяет оттянуть хвост на затылке, чтобы обнажить шею и оставить новые прикосновения. Хуа Чен не кусает, хотя хочет. Безумно хочет оставить ещё новых меток, показать, насколько можно быть залюбленным-вылюбленным-обласканным. Но сдерживается, что челюсть сводит до боли. первые собственные решения приносят только россыпь мурашек и взрывы сродни ядерным в голове. самоуничтожающаяся огромная звезда. немного — и грянет чёрная дыра, что поглотит всю вселенную. вселенная сейчас это хуа чен. Губы припухают. Се Лянь неловко отстраняется, румянец на его щеках словно большое красное пятно, никогда не умирающее и очаровывающее. Сань Лан любуется, Сань Лан убирает упавшую прядку за ухо своему гэгэ, поправляет футболку. Кофе остыл. В воздухе зависает: “Я переживаю и боюсь”. Хуа Чен банально опережает: — Я всё сделаю, просто скажи, желаешь ли ты этого, — тихо произносит парень. Шёпот внезапно оказывается осязаемым, звуки оседают на коже, оставляют отпечатки, впитываются в выемки-складочки, сливаются с нижним слоем дермы, что не выведешь теперь никак. Се Лянь желал. Его отвозят домой на байке. Цзюнь У загибается на работе, помогает десяткам мальчиков и девочек, кажется, он был доволен переводом в отдел по работе с несовершеннолетними. И в голове тогда зудит обычный вопрос: “Почему?”. может быть потому что обувь, которую ты однажды увидел на пороге, была маленького размера. ножка юной девицы лет тринадцати. ты до сих пор не уверен и разум рассеивает воспоминания. закрывать глаза только всё меньше и меньше возможно. На прощание они обнимаются, Хуа Чен мимолётно мажет губами по скуле Се Ляня, смотрит так преданно, провожает взглядом до подъезда и только после срывается, уносясь на байке в сторону моря. Первый снег стал тонким слоем луж, прохлада кусается. Нужно подняться на свой этаж, два поворота замка и можно будет оказаться в квартире-коробке. Пространство внезапно оказывается чужим. Они живут здесь несколько лет, переехали за месяц до отстранения Цзюнь У от работы. Внезапно воздух кажется слишком затхлым, стены сырыми, а несколько жалких комнат — омерзительными. Пространство, в котором Цзюнь У провёл безработные месяцы, раскидывал разбитые бутылки, на просьбы меньше курить дома оставлял ожоги от бычков тому, кого должен был беречь как зеницу ока. Масса воспоминаний пропитывает обои наравне с никотином, тонкая жёлтая плёнка въедается в целлюлозу. Се Лянь чувствует себя чужим здесь и сейчас. И не потому, что в квартире у Хуа Чена светло, пахнет чем-то цветочным, пол тёплый-тёплый, ковры мягкие-мягкие, мокачино лучше, чем в Старбаксе, а Эмин ложится в ноги, как и его хозяин. И всё может быть нормально. В голове кое-что выворачивается, привычная обстановка корежится, быт становится тошнотворным. Се Лянь понимает, у него есть шанс на кое-что новое, у него есть шанс стать счастливым, просыпаться по утрам под боком любимого человека, наслаждаться хорошим кофе, а не дешевыми пакетиками, говорить-говорить-говорить и слушать в месте, где два в одном максимально реализовано. Все его вещи поместятся в одну спортивную сумку, вся его жизнь это маленький объём одежды и пара книг с новой пачкой сигарет и кружкой. Так мало и одновременно много. Только ждал ли его действительно Хуа Чен? Каждое действие ярко говорило “да”, но так страшно обжечься, остаться одним на улице и больше не найти себе места под солнцем, страшно лишиться всего, разбираться с долгами во имя Цзюнь У и бурей внутри. Нужно уходить. Бежатьбежатьбежать. И тогда Се Лянь впервые достаёт сумку и складывает на дно “Маски” Мисимы, чувствуя первое облегчение. Цзюнь У не замечает маленькое изменение. Он не замечает дальше нужного, но каждый раз зверем смотрит, когда видит в руках Се Ляня, пытается залезть ближе нужного. И так надменно-печально произносит: “А-Лянь мне не доверяет, кажется, вдруг он ищет кого-то другого”. Кто-то другой сам нашёл Се Ляня и увлечённо поддерживал диалог про современный даосизм и мысль отправиться в Тибет, слушал истории про редкие заболевания и научные журналы. В один момент Се Лянь смотрит в зеркало в ванной. После Цзюнь У всё мокрое, остатки сбритой щетины не смыты с края раковины, полотенце неровно скинуто на пол. Мерзко. Он игнорировал это годами, но сейчас хочется схватить это жалкое влажное полотенце, с краев которого стекала вода, и отхлестать Цзюнь У, показать, как это уже раздражает. Злость теплится за грудной клеткой и впервые так ярко взрывается. Се Лянь ударяет кулаками по кафельной плитке, старая трещинка расходится глубже, костяшки слегка зудят. Что-то взрывается внутри. Цзюнь У вальяжно лежит в постели. Больше не их. Се Лянь здесь на птичьих правах, он не прописан в договоре об аренде, если испариться в один момент, то ничего не случится. И уверенность в себе крепла и расцветала от влияния одного юноши в красном на байке. Только было бы куда идти, а не спать на холодной могиле матери. Ложиться рядом не хочется, Се Лянь морщится, опускается на самый край и натягивает одеяло по нос. Нужно уснуть, притвориться спящим и не обращать внимание, что за спиной чужое дыхание осадком выводит из себя. Руки мужчины цепко дотрагиваются до его тела, гладят, но касания давно не приносят удовольствия. Вместо этого помнятся руки Хуа Чена, что ласково гладили по бёдрам, ласкали мягкую кожу, принося упоение. Цзюнь У слишком горячий, скользкий и мерзкий. Се Лянь притворяется, что спит, терпит грязные ладони, что мяли грудь. Но возбуждения нет, только желание выблевать все внутренности. Новая близость кажется неуместной, неестественной и механической. Цзюнь У пытается действовать по выверенной схеме, но Се Лянь перед ним словно мертвец, которого достали из гроба. Слышится мелочная ругань, хочется броситься в душ и смыть отпечатки, хочется кричать: “Сань Лан, перекрой!”, но приходится стиснуть зубы. “Сука”, — шипит мужчина но сейчас он как маленький мальчик, не получивший своего и выучивший новое плохое слово, пытается трясти за плечо, цыкает. Разовая акция из первой попытки близости за несколько месяцев, которая не увенчалась успехом. Взять спящим словно не решается. И один из всевышних — или демонов — услышал просьбы Се Ляня. не трогай не трогай не трогай больше не твоё Поздняя смена в баре-ресторане выпадает на ночь с пятницы на субботу. Толпы дневных клёрков и студентов заполнят помещения, потные тела будут давить друг друга в липкой музыке, запах пива и японского виски пропитает униформу. Се Лянь зависает в раздевалке, когда снимает джинсы, поскольку россыпь синяков-засосов от Хуа Чена до сих пор украшала бёдра пятнами. Дьявол метил его, заявлял свои права. И от подобного внутри пылал пожар. Телефон вибрирует, заботливое “удачи на работе” приходит от Хуа Чена вместе со стикером. Кажется, он говорил, что будет занят этим вечером, но обязательно уделит своему гэгэ время. Сань Лан был тем, кто создавал свободные часы для Се Ляня, а не скудно искал перерыв в своём неведомом расписании с бесчинством дел. И рабочий день от подобного становится словно спокойнее, даже если пьяные тела кричат, толкаются, а музыка перебивает списки чужих заказов, звуки сливаются в сплошное булькание. Девочки-сменщицы не успевают убегать на перекуры, ругаются между собой, звенят первые разбитые бокалы, ром разводят проточной водой, мешают с дешевой водкой. Се Ляню кухня особо не интересна, он научился носить посуду, не путать блюда и красиво рассказывать про шотландский виски, который на самом деле был той ещё тошнотворной подделкой из Малайзии, еле выдержанный год и сделанный на кукурузе. Главное улыбаться и не язвить мужчинам, что принимают его за тонкую девицу, пытаясь распустить руки. В зале клубится дым от электронных сигарет, играет чарт последнего месяца от местного диджея. Се Лянь набирает побольше воздуха в грудь и возвращается, кружа между клиентов, за столиками десятки разных людей, кто-то уже нетрезв и находится под веществами, говорят, таких нужно разводить на большой чек и сматывать при первой возможности, заговорив зубы. Се Лянь так не умеет, он только подходит к одному из столиков и замирает. Потому что там Хуа Чен. Хуа Чен в компании незнакомых ему людей. Парни и девушки рядом с ним, радостно щебечут, несколько лиц узнается с соревнований, но имена рассеиваются, не оставляя и отзвука за собой. Сань Лан в полутьме помещения кажется каким-то особенным, чарующим и тянет к себе до невозможности. Сань Лан был одновременно господом и демоном-искусителем, но приходится подойти к столику. И вся надменность на лице парня растворяется, когда перед ним предстаёт его гэгэ: — Добрый вечер, сегодня я обслуживаю ваш столик, уже выбрали что-то? — начинает по заученному тексту Се Лянь, но сердце пропускает удар, когда он встречается взглядом с Хуа Ченом. Глубокие глаза затягивают в себя, заставляют вспомнить, каково это быть залюбленным и даже больше. Скажи тогда он “да”, Сань Лан не остановился бы. Ни в чём. Начиная от долгой близости на мягкой постели, заканчивая старостью на берегу Атлантического океана в Испании. Вокруг Хуа Чена молодые и юные сердца, зачем ему Се Лянь, которому тридцать, который тащит за собой груз мерзких отношений, незаконченный университет, смерть родителей и попытку суицида. Зачем? Вопрос зудит где-то под рёбрами, больно давит и не позволяет спокойно дышать. — Может быть, Вы нам что-то посоветуете? — опережает Сань Лан своих знакомых. Есть он и есть круг людей рядом. Есть он и есть Се Лянь. Есть он и есть целая пропасть, которую страшно перепрыгнуть. — Советую бутилированное пиво и мясо с полной прожаркой, лучше свинина, — склоняется Се Лянь, зная, что должен рассказывать про дорогие напитки, но только не когда Хуа Чен спрашивает его и смотрит на него же своим глубоким взглядом. Лист блокнота заполняется списком напитков и блюд. И взгляд Сань Лана преследует его даже в другом конце зала. По спине ползут мурашки. Так странно понимать, что Сань Лан здесь, только почему? Иметь друзей нормально, но он замечает, как девочки с белыми выжженными волосами тянутся к парню и тогда закипает новое чувство. Ревность. Се Лянь чуть не роняет бутылки с алкоголем, когда понимает, что сжигает изнутри. Ощущение, которого никогда раньше не было, вдруг заполняет всё пространство, въедается между сухожилий, пропитывает кровь. Сань Лан мог быть ещё с кем-то, но ты и сам хорош, продолжаешь тонуть. Шесть бутылок светлого касаются со стуком стола. Крышечки отлетают с хлопком и на момент кажется, что так звучат чьи-то переломанные позвонки. Оживление никогда не было безболезненным процессом. Заснувшее тело постепенно ощущало, как пристывшая земля осколками отлипала от тела, а свежий воздух ласкал кожу. Несколько лет в иллюзорной коме, состоянии мумии и анабиозе наконец-то заканчиваются. И так зудит-зудит, когда Хуа Чен улыбается кому-то другому, даже если улыбка эта не занимает и доли секунды. Он вырывается из зала. Рвано хватает сигареты девочки-сменщицы, что плела ему косы в свободное время, дёргается на свежий воздух. Улица — пропахший мусором и табаком переулок с десятком мешков пищевых отходов. Бездомные собаки ворошат пластик, разрывают упаковки и растаскивают воняющее мясо. Се Лянь пытается глубоко дышать. Ему жарко, даже если температура на улице стремится к нулю. Из фартука он судорожно достаёт пачку и зажигалку, нужно повторить, нужно попробовать и полегчает. Повторяется другое. Когда Хуа Чен накидывает ему пальто на плечи, то по телу прокатывается судорога, а сигарета падает на мокрый грязный асфальт. В груди воздух жжётся, колется, раздирает альвеолы и приносит нестерпимую боль. Се Лянь не знает, почему так реагирует, почему серьёзность и спокойствие скидываются словно застарелая шелуха. Отлучился на пять минут? Хочет объясниться, что всё это значит? Се Лянь поджимает губы, поднимает упавшее, девчонка-сменщица его прибьёт за трату ценного ресурса в виде дешёвого табака. В тусклом жёлтом свете Хуа Чен кажется огромным, отдалённые звуки города остаются где-то вне, слышится ругань с кухни, вибрирует телефон, в рабочем чате потеряли Се Ляня, паршивый виски внезапно закончился раньше времени. Нужно что-то предпринять. Он задирает голову, смотря в глаза Сань Лану, и одновременно внутри беспокойство, ревность, переживания за будущее и зачатки новой любви. Он не знает, как правильно подступиться, но знает, что должен уже наконец-то сделать шаг в распростёртые руки. — Хуа Чен, — впервые зовет по имени его гэгэ, делая шаг вперёд и пряча сигареты и зажигалку в фартук к блокноту. Вибрация разрывается, звонит управляющий, но выходит немного не до этого. Вместо удара затылком о кирпичную стену выходит мягкое столкновение через ладонь Сань Лана. Он целует-целует-целует и в голове становится так пусто, низ живота туго сводит, заставляя вспомнить, что уже было между ними, и понять одну маленькую истину. Пути назад уже нет.