burnout

Прижиматься к широкой спине Сань Лана приятно. Ему снова помогают надеть шлем, даже если это примитивно просто. Се Лянь крепко-крепко обнимает Хуа Чена, прижимается щекой между лопаток. Пригревается. Валит первый снег и неоновый город мелькает через щиток шлема мягким светом. Сань Лан везёт его по полупустым дорогам, вновь придерживается установленной скорости, не обгоняет лишний раз. Се Ляню особо без разницы, куда они приедут. Дома сейчас Цзюнь У, который наверняка до сих пор не прочитал сообщение, а даже если в их квартире на данный момент пусто, в голове Се Ляня нет места для лишней тревоги. Он лишь крепче обнимает Хуа Чена, ощущая ритм дыхания парня. В огромном городе легко затеряться и все проблемы сужаются до ничтожного ничего. Первый снег ложится тонким слоем, успевает начать таять. Се Лянь рисует носком кроссовка незамысловатые узоры на покрове, выходят забавные мордашки и сердечки. Они в Пудуне и становится вновь как-то неловко, слишком дорого и красиво. Жизнь может быть другой, особенно, когда тебя не тащат на дно. Представлять себе подобное кажется совершением первородного греха. Хуа Чен протягивает руку, ведёт за собой в тёплую квартиру, что лишена “коробковатости” и затхлости. Внутри нет следов присутствия другого человека, из-за чего Се Лянь приходит к выводу, что Сань Лан сейчас вряд ли в отношениях. И почему-то от этой мысли становится так тепло на душе. — Располагайся, гэгэ, — приглашает парень, разуваясь первым и принимая верхнюю одежду. Первый снег успел растаять и оставить небольшие пятна-подтёки на ткани. Стоит позаботиться об этом отдельно. После вешает чужой шарф и в целом весь из себя галантный и заботливый, что становится неловко. Неловко, потому что непривычно, потому что за ним никогда не ухаживали в мелочах и новые действия вызывают смятение внутри. Три просторные комнаты, большая кухня и ванная. По ногам проходит тепло — Сань Лан включил подогрев пола. И почему-то хочется всплакнуть. Может быть Хуа Чен такой со всеми? Может быть пока что он просто юноша, а не измотанный жизнью взрослый? Основное освещение выключено и горят приглушенным светом небольшие лампы, создавая особую атмосферу. — Может быть гэгэ хочет согреться в ванной? Сегодня было достаточно прохладно, — предлагает Сань Лан, продолжая заботиться о госте. И эти ухаживания само упоение, вызывают ощущение плавящейся свежей глины под солнцем, которую разминает Хуа Чен, но не придает конкретной формы, позволяя быть собой. В ванной комнате вылизанная чистота и много разных баночек. Се Лянь разглядывает их, словно в галерее. Пол под ногами ощущается так же тепло, особенно, когда голые ступни касаются кафеля. Веки смежаются от удовольствия. Чистые вещи и сложенное мягкое махровое полотенце уже лежат на тумбочке. Сань Лан это суть дьявола в деталях, и этот дьявол поражал взрослое застаревшее сердце. Се Лянь набирает воду, наконец, не нужно полировать все поверхности, заботиться об уборке плесени и слушать еле живую вентиляцию, что не справлялась с запахом химикатов и влагой. В ванной гладкий акрил и мысль о том, что ранее здесь был нагой Сань Лан внезапно безбожно смущает и резко возникает в голове. Мужчина берет чужой гель, теперь он будет пахнуть Хуа Ченом, словно знак, что свидетельствовал о каком-то уровне близости между ними. Вокруг всё принадлежит Хуа, оказаться в гостях странно, но Се Лянь воспринимает подобный акт как “я пущу тебя в своё пространство, я доверяю тебе”. На губах расцветает улыбка, горячая вода обволакивает тело. В полной ванной Се Лянь ложится, закрыв глаза. Вспоминается детство, в котором можно было сбежать к морю и окунуться сразу же с головой, что мгновенно заливало уши, а веки начинало пощипывать. Это море обволакивало, обнимало, волны ласкали и приносили спокойствие, в котором веришь, что через полчаса побежишь по саду, срывая цитрусы, а потом съешь самый вкусный удон от отца, слушая его истории про посадку того или иного дерева. Их сад — своё царство с жителями насекомыми, реками из струй воды от шланга, кораблями, что запускал Се Лянь из бумаги и веток по вечерам, надеясь, что от Южно-Китайского моря его судно доплывёт хотя бы до Филиппин. Хоть через пару десятков метров всё раскиснет и утонет среди медуз и рыб, щекотавших босые ноги диких плавцов. Когда Се Лянь выходит из ванной, немного взъерошенный, мокрые волосы налипают на щёки и шею, а капли воды стекают с тела до сих пор, оставляя небольшие следы на полу, то на кухне ждёт его удон. Тот самый со сладким перцем и промаринованной куриной грудкой. Некоторые совпадения словно кусочки пазлов или очки, приносившие возможность достичь нового уровня в их общении. Запах терияки отдаёт тем самым ароматом вина мирин, который готовили когда-то дома традиционным образом. Сердце нелепо пропускает удар. — Гэгэ, садись, давай промокну только волосы, — доносится голос Сань Лана, выходящего из зала. А за ним кто-то движется, немного клацая когтями по паркету. — Надеюсь, ты помнишь Эмина, он счастлив увидеться с тобой. Сухим полотенцем Хуа Чен убирает лишнюю влагу, аккуратно двигает руками, пока Се Лянь сидит за кухонным столом и дискомфорта совсем нет. Пёс довольно ставит передние лапы на колени гэгэ, ожидая, когда его потреплют по макушке, и его чешут, тискают за бочка и балуются с ушами. Эмин довольно урчит и поскуливает, словно маленький ручной щенок, а не огромный доберман. — Знаешь, он милый, мне нравится, — признается Се Лянь. И напрашивается вопрос: “А нравлюсь ли я тебе, гэгэ?”. Но Сань Лан закусывает кончик языка. Рано и не в его духе. я нашёл с тобой жизненную силу, которую считал потерянной. ты само упоение для меня. мой господь. Они вместе едят удон. Эмин послушно лежит у ног Се Ляня, пригревается к человеку, которым иногда пах хозяин. Запах, что узнается из тысячи. Их гэгэ на самом деле особенный: с его яркой улыбкой, ясными медовыми глазами, нежными руками и словами, которые трогают само сердце, перебирают хордовые сухожилия, выворачивают все клапаны, снимают слой за слоем оболочки, доходя до голых мышц. Доберман трётся кончиком носа об икры их Се Ляня. И Хуа Чен готов сам пасть на колени рядом, лишь бы коснуться. После ужина Хуа Чен досушивает длинные волосы гэгэ феном, распутывает аккуратно мелкие узелки, настраивает, чтобы воздух был теплым и не обжигал кожу. Наступает уют. И мысли Се Ляня вечно мечутся в сравнении, он сопоставляет Сань Лана и Цзюнь У, но здесь не конкурс на лучшего претендента, здесь маленькая бойня за большую жизнь, если дожить хотя бы до восьмидесяти. Кажется, что последние пятьдесят лет лучше провести под боком Хуа Чена, но не только принимать ласку, а также и отдавать её. — Наверное это не моё дело, — тихо произносит Сань Лан, убирая фен и просто вычесывая гладкие волосы, некий медитативный жест. И продолжает: — Но, кажется, гэгэ не очень счастлив сейчас в своём доме и разбит как некогда его кружка. позволь мне быть твоим сусальным клеем. разреши зализать раны. дай мне показать, что всё может быть иначе. Губы сжимаются в тонкую полоску. Се Лянь вздыхает. Может быть стоит оправдать всё приевшимся бытом, тяготами на работе, усталостью от взрослых обязанностей. Но в голове вспышкой проносится Ши Цинсюань, конечно, с ним не хочется меняться местами, словно в “Адском кимпабе”, но он всегда радостен, всегда цветет, всегда искренне лепечет и выходит только хорошее. Такому можно завидовать. — Сань Лан прав, но ничего не поделать, — с печалью произносит гэгэ. Он застрял в этой круговой поруке, тонул, словно в трясине болота и до мумификации оставалось совсем недолго. Ещё немного и Цзюнь У похоронит его собственными руками. В один день что-то идёт не так. Цзюнь У нет дома целую ночь, а поздним утром он возвращается в раздрае. После этого на его лице ни разу не мелькнет ласковая улыбка в отношении своего партнера. Се Лянь просто видит, как мужчина срывает с себя форму, скидывает на пол всю одежду комком, пахнет потом, порохом и словно детскими духами. Лучше ничего не спрашивать — вот что приходится уяснить, спустя три года отношений, нужно немного подождать, немного поухаживать, заварить чай с лимоном и имбирем и позволить почувствовать себя слабым. Вместо слабости начал обнажаться монстр, что неумолимо разрушал всё на своём пути. Се Лянь терпел до последнего, терпел и сейчас, но наконец-то осознавал в полной мере, что пора бежать, пора собирать вещи и искать новое пристанище, хотя бы в капсульную квартиру, где в десяти квадратных метрах должна разворачиваться вся его жизнь. Но он остаётся. На следующий день Цзюнь У не уходит на работу, но утром чужая одежда уже наглажена и висит готовой на плечиках. Вместо этого мужчина молча сидит на кухне, цедит кофе и курит впервые за несколько лет — когда-то он бросил ради Се Ляня. Что-то произошло, размеренные часы превратились в хаос. Внезапно некомфортно. — Что-то случилось? — но вопрос повисает в звенящей тишине, звуки дробятся и расходятся в ничто, словно метр между ними препятствие для звуковой волны, искажение тональностей, возникший вакуум. — Любимый? — Выгоняешь меня? — вместо этого слышится едкий ответ. В рутинных буднях он бы уже обувался и выходил на работу защищать мирных граждан, разбираться с бюрократией и заниматься расследованиями, вот он, его капитан. В рутинных буднях всё было иначе, пространство сгустилось и липко облепило тонкую кожу, словно слизь, сдавливая легкие, что вдохнуть нормально невозможно. — На что ты намекаешь, Се Лянь? И никаких намеков не было, были искренние переживания и беспокойства за того, кто мог называться супругом, посмей они наконец-то воплотить свою мечту в дождливом Амстердаме или же пылающей жаром Барселоне. Се Лянь ласковый и преданный. Он подходит ближе, преодолевает долгий метр между ними, касается рукой плеча, чтобы нежный жест выразил беспокойство. Но получает затрещину. Удар крепкий, что, кажется, слышен хруст корней зубов, Се Лянь на момент шатается, пытаясь удержать равновесие, тошнота подступает к горлу. За последнее время Цзюнь У начал немного пугать, однако все чужие поступки рассыпались пеплом и будут повторяться вечность: — Это для твоего же блага, — шепчет обманчиво голос. — Ты так ничего и не понял, — раздаётся надменное. — С тобой невозможно разговаривать. Просто извинись и всё, — вердикт и приказ звенят в ушах. Держи себя в руках. Держи. Се Лянь сглатывает острые слова, их осколки режут пищевод, разрывают внутренности и застревают между складками брюшины, принося боль при каждом “лишнем” движении. Ты сам выбрал его, а там любовь и в горе, и в радости. Однажды это закончится. Однажды это перерастёт в лживое затишье. Однажды вы разойдетесь как корабли в море, только один из вас — крейсер “Индианаполис”. Щёку жжет, удар чёткий и оставляет после себя ноющий след с контурами ладони. Уголок губы рассечён, что стекает пару каплей крови, отдающих жестким металлическим привкусом. И Се Лянь не знает, что делать. Бежать больше не к кому, а на кладбище нет навеса и лежанки, чтобы спать. может быть твоя мать была права, качая головой при виде твоего парня в погонах. может быть твоя мать понимала больше, чем было доступно тебе даже под боком монстра, что прятался в человеческой личине. может быть матушка опасалась не зря, прося завязывать с этим, но и не настаивая искать невестку сразу же после возможного расставания. Зрачки подрагивают. Что делать дальше? Схватиться за ещё горячую турку с невыброшенным кофейным жмыхом и ударить в ответ, или закричать, или покорно принять и молчать об этом до последних дней? Се Лянь не успевает ничего сказать, как Цзюнь У говорит, стряхивая пепел прямо на пол: — Не веди себя как эгоист. Просто сделай завтрак и уйди. Ясности это не добавляет. Завтрак выходит сомнительным, вкус перебивается крепким кофе. Его приучили пить американо, больше никаких сахарных латте и приторных аффогато. Се Лянь уходит на смену и на работе впервые намного спокойнее, чем дома, пока что он держался за медицину, пять несчастных курсов, чтобы работать медбратом в неврологическом отделении, получать маленькую зарплату, идущую в общий семейный бюджет, привязанный к карте Цзюнь У, слышать возмущения бабушек в палатах и таскать нагие тела из реанимации на их этаж. Когда приходит время вернуться, его мужчина всё так же напряжён в своей фрустрации, так же курит и цедит из маленькой стопки байцзю. Чей-то подарок на новый год. Нужно поговорить, спросить, что случилось, узнать, как можно помочь. След на щеке помогла замазать медсестра, но кожа теперь отдавала желтизной из-за неподходящего тона. Се Лянь переодевается и садится за столик напротив Цзюнь У, старается передать взглядом всю нерастраченную нежность, показать беспокойство и попытаться помочь. — Хватит так на меня смотреть, словно на дворовую шавку, — слышится только. — Я отстранён от работы. Превысил должностные обязанности, хотя пытался спасти ребёнка. О, мой герой, ты пытался помочь маленькой девочке, хотел спасти её, ты уже спасал детей, только вот всё это маленькая ложь. Маленькая девочка была не первой, плакала громче остальных только и звала мамочку, которой уже не было. Но ничего из этого до сих пор неизвестно. Ничего из этого Цзюнь У тебе не скажет, сохраняя воспоминания о насилии внутри своей черепной коробки. Просто краткое “отстранили”, ведь это всё так сложно для юного мозга его А-Ляня, всё это не объяснишь и не захочешь плести лишнюю ложь, покуда тебя не спрашивают. Всё это глупые оправдания ради неведения. Зарплаты начинает не хватать. Се Лянь берёт больше смен, валится с ног, слышит, что по дому от этого ни черта не сделано. Он пытается, и сон теперь кажется роскошью богов, нежели чем-то привычным и человечным. Цзюнь У весь день дома, много курит, начинает пить, зависает в телефоне и источает агрессию, точно раффлезии Арнольди. Цзюнь У не приходит в больницу, когда его партнёр теряет сознание от переизбытка стресса и усталости, лежит под капельницами и становится тощим до костей. Вместо букета на выписку и нежных объятий — плевок в лицо о блядстве и неуважении. Необоснованное и безграничное. Всполох злости утихает тем, что с кухни пахнет ужином, самым простым, но после больничной еды даже простая лапша с яйцами принесёт большое удовольствие. Они ужинают в тишине, однако еда не должна быть великим всепрощением отпетых мудаков. Одна маленькая деталь не перекрывает уродство всей картины. Несколько лет в таком режиме сродни Западному Фронту. Ничего не становится лучше. Шею приходится прятать — на шее россыпь ожогов от тушения окурков, словно убогое колье. Синяки на бедрах не сходят, близость становится болезненной и похожа на акт страдания. Се Ляню не нравится утыкаться лицом в подушку, практически задыхаясь и пытаясь держать бёдра на весу. Поза жалкая, подчинительная. Но это же Цзюнь У, это его первые отношения, любовь всей его жизни. Цзюнь У же это навеки веков, чтобы пережить всё, что можно, только как-то не переживалось. Любовь всей его жизни говорит в один момент легко и просто: мне нужно сто тысяч юаней, чтобы вернуться на работу. Никто не даст Цзюнь У денег, сейчас он второй год безработный, проседает в никотине, да так, что кожа навечно пропитывается мерзким запахом, и алкоголе. Бутылки и окурки даже не скрываются, он считает ниже своего достоинства пойти куда-то работать, где не нужно образование. Но Се Ляню приходится. Теперь это долг, что висит неподъемным грузом, стягивая шею, что остаётся только сменить работу, бросив медицину, что грела душу, хоть и приносило мало. Между клеточек тела въедается покорность, он сделает всё ради своей любви. Меж клеточек въедается монстр, что диктует, как жить, для кого жить и что делать. Вместо этого бесконечные смены в ресторане-пабе, где порой достаются сальные комплименты и попытки облапать, вместо этого ещё и смены в магазине, особенно ночные, где была возможность забрать просроченное себе домой. Но это не спасало от капающих процентов, перегруза, ненависти к себе и полному выгоранию, когда однажды посреди ночи приходишь к мосту, думаешь закурить, а вместо этого очаровывашься незабываемым юношей. И поэтому теперь находится в квартире Хуа Чена, чувствуя, как его пальцы сплетают волосы в красивую густую косу, а на конце оказывается красная резиночка. — Думаю, Сань Лан прав, но мы так много лет вместе, может быть это просто такой период? Этот период затянулся на три года. Три долгих года разрушения посредством рук Цзюнь У, что сдавливали шею каждый раз, что оставляли мерзкие метки-следы на теле, что убивали каждый день. Через сколько перегоришь? Бесконечно быть великомученником есть самосмерть ещё до твоих тридцати. И вся подавленная злость за всё время внезапно взрывается внутри, словно Бетельгейзе, сверхновая звезда, что слишком много терпела и наконец-то обличает своё нутро мощной вспышкой. Се Ляня трясет, он до боли сжимает челюсти, руки дрожат в беспокойстве, глаза такие мёртвые-мёртвые, такие рыбьи. Несколько слов Сань Лана, вечные сравнения, новая забота — всё это копилось и множилось, пускало корни в сердце, оплетая все внутренние органы, перестраивая постепенно восприятие мира. И наконец, спускной механизм сработал. Се Лянь еле сдерживает крик, кусает до крови щёки и губы, на глазах наворачиваются слёзы. Цзюнь У говорил: “ Хватит так на меня смотреть, словно на дворовую шавку”, но в сущности, к самому Се Ляню отношение было хуже, хуже, чем к убойному скоту, бездомной собаке с гноящимися боками, трупам голубей на дороге. Вместо слов Хуа Чен садится рядом, осторожно прижимается боком и обнимает, позволяя уткнуться в себя и зарыдать навзрыд. Се Лянь долго плачет, оставляет солёные разводы на футболке Сань Лана, пытается раствориться в нём и сплестись в единое целое. Большие тёплые ладони гладят по спине, чувство безопасности возвращается в руках Сань Лана, эти руки больше не чужие, он наслаждается, как пальцы переходят от одного остистого отростка позвонка к другому, как очерчиваются лопатки-крылья, а на расщелинках межреберьев даже немного щекотно. Сердце постепенно успокаивается. И Хуа Чен произносит: — Я буду беречь тебя, — вместо признания и прямых слов, его гэгэ нужна сейчас поддержка, и опора была на плечах Сань Лана. Слёзы наплывают новым потоком, но где-то в глубине души расцветает что-то новое и здоровое. — Спасибо, Хуа Чен. И ласково улыбается, смотря в странные глаза, утыкается носом в горячую шею, ощущая аромат чужого одеколона с чем-то цветочным, становится совсем близко-близко, что оправдать это больше никак нельзя. — Я останусь у тебя на ночь? — тихо вопрошает Се Лянь, шепча на ухо, от чего только добавлялось интимности. — Хоть на всю жизнь, гэгэ.