oh, your love is sunlight (oh, but it's sunlight)

Салум встретил их бурным шумом повседневной жизни и жаром беспощадного южного Солнца. Они сошли с поезда около полудня, отчего и увидели город во всей его красе — порт, дышащий и живущий, пышущий красками и запахами специй, непривычный для Романа, жившего в относительной тишине и спокойствии всю свою жизнь. На юге — уже знакомое ему море; на севере — горы, раскидистое, пронзительно зеленое поле, усыпанное пестреющими цветами, и лес. Перед тем как пойти дальше они недолго остановились на обед и чашку кофе — необходимый момент спокойствия перед тем, как подниматься вверх по холмам. Счет упрямо оплатил Гелиос даже после всех возражений со стороны Романа. Роман, быстро поняв, что в этот раз ему победа в споре не светит, притворился смирившимся, а после, пока Гелиос не смотрел, положил половину их счета в денариях в его кошелек. Гелиос не заметил даже тогда, когда плитка городских дорог под их сапогами — не в сандалиях же по лесу ходить — сменилась колышущейся на ветру травой. — Как далеко, говоришь, она живет? — выдохнул Роман, поправляя на плече съезжающую сумку. От жара даже под тенью раскидистых деревьев его не спасала и легкая льняная туника, и такие же легкие брюки — кто же знал, что ему когда-то понадобятся вшитые в одежду охлаждающие чары? Отросшие за последние месяцы волосы, которые он всё время забывал постричь, теперь только мешались. — На уже вершине этого холма, идти ещё совсем немного, — ответил Гелиос, уверенно шагая вперед, не показывая усталости, если такую он вообще испытывал. Он скорее любовался видом — любоваться было чем: лучи Солнца плясали на листьях и траве, янтарем окрашивая иначе монотонный пейзаж. — Если ты сильно устал, я могу понести твои вещи, например… — Исключено, — отрезал Роман и продолжил идти. *** Цинна ждала посетителей уже довольно долго — ещё со дня, когда её племянник написал письмо, в котором указал точную дату своего приезда. И всё же, даже зная конкретный день, она невольно вздрогнула от удивления, когда, отмывая посуду, услышала стук в свою дверь. Наверное, кто угодно бы удивился, если бы услышал стук в дверь будучи в доме, стоящем посреди леса, а она — тем более. За забытое ей столетие её взор затуманился так, что даже столь тривиальное и близкое будущее не являло ей себя. К счастью, она могла быть уверенной в том, кто пришел — чары, свитые ей около дома, были спокойны и мерно плыли своим тонким невидимым плетением. Гелиос бросился на неё с объятиями сразу же, как увидел — в ответ Цинна со смехом приобняла его в ответ, чувствуя себя даже немного глупо из-за того, что собственный племянник вырос выше неё самой. Друг его — Роман, вспомнила она из писем — неловко стоял в стороне и смотрел куда-то вдаль. Бедный проклятый ребенок, невольно подумала она. — Ещё раз спасибо, что согласилась нам помочь, — улыбнулся Гелиос, когда отстранился. — Разве я могу отказать своему любимому, пускай и единственному племяннику? — шутливо потрепала его по волосам Цинна. — Заходите уже; наверное, устали сюда идти, выпьете хоть чая. *** — Ты же понимаешь, что тебе придется остаться после моих чар? — разливая по чашкам черный чай, проговорила Цинна, смотря на Романа. — Я не слишком хороша как целитель, и это не ссадина, чтобы исчезнуть полностью от одного заклинания. Полноценное восстановление займет время. — Я понимаю. Это совсем не будет проблемой для меня и, надеюсь, не будет для вас, — он кивнул, приняв взяв одну из чашек. Её дом, небольшой и полностью деревянный, совсем обжитый и усеянный пучками сушеных трав, старыми книгами и вышивкой, развешанной по стенам, Роману очень понравился после городского шума. Пребывание здесь даже пошло бы ему на пользу — здесь можно было отдохнуть и ленно читать целыми днями перед тяготами следующего учебного года, хотя, конечно злоупотреблять чужим гостеприимством не хотелось. — Ещё я не стану задерживать тебя, — добавила она, убирая чайник. — Думаю, начнем сегодня, попозже, как устроитесь и отдохнете немного. — Я хотел бы остаться здесь вместе с ним, на всё время, — вклинился Гелиос, — если, конечно, тоже не помешаю. — Если ты просто не хочешь возвращаться в столицу без него, почему не будешь оставаться ночевать у матери? — …Я с ней повздорил, — ограничился простым Гелиос. Роман едва удержался от того, чтобы налететь на него с расспросами о том, почему он не сказал об этом своей же тете — казалось бы, совсем нелогичное решение. — Если бы она не была на меня зла, я бы обратился к ней, чтобы она вылечила Романа, но… — Но ты решил ей перечить. Стать кем-то, кем она не хотела тебя видеть, да? — Гелиос промолчал и отвернулся в сторону. Под столом Роман позволил себе взять его руку в свою, чтобы хоть как-то успокоить. Гелиос слегка сжал его руку в ответ. Цинна только горько усмехнулась: — Я была на твоем месте, когда была молода, как и твой отец. Много же ты взял от него. На тебя я не рассчитывала, но, хорошо, оставайся. Правда спать тебе негде. — Чердак? — предположил Гелиос. — Там всего одна кровать, помнишь? И на ней будет спать Роман, — сказала не терпящим возражений тоном Цинна. — Он мой гость — сам знаешь, что обязательна ξενία. А про тебя я узнала только сейчас, из-за чего могу тебе разве что на полу постелить. Ну, или ты не прочь делить- — Думаю, я посплю на полу, — выдавил из себя раскрасневшийся Гелиос, прерывая собственную тетю. — Так и подумала. *** Ни одну вещь про само заклинание Цинна не сказала бы никому из них — слишком боялась арбитров Главы, что они придут за ними двумя, если она выдаст им заклинание, тщательно охраняемое от остального мира. Они бы не выдержали веса последствий, не смогли бы сразить арбитра — её племянник и его друг выросли в мирное время, в государстве, где не нужно было учить магию так же усердно, как в Альфхейме, чтобы доказать свое достоинство и ценность. И она сама не дала бы отпор любому магу Главы — в её памяти была дыра, а всё, что она помнила, что было до неё, было лишь обычным воспитанием ученой. Именно поэтому она и приняла решение навести сонные чары на Романа, когда ему придется лечь под ее кинжал, чтобы он точно не узнал ничего — решение, с которым сам Роман спокойно согласился. Да и чем меньше будет бушевать его магия, тем проще будет ее работа; чем спокойнее будет он сам, тем проще будет ей чертить. Такая сложная магия требовала большого количества энергии и, скорее всего, накалила бы контур так сильно, чтобы оставить ожоги — банальный опыт показал, что скорее всего кончится так. Она не вытерпит видеть страдания на его лице, если он будет в сознании. Много раз, думая об этом, она начинала завидовать Гемере и ее слепоте — она хотя бы не могла видеть лица, искаженные агонией, если уж и причиняла боль своим пациентам в процессе исцеления — хотя она, идеальная полубогиня, скорее всего врачевала по щелчку пальцев. Цинна всегда ненавидела те редкие разы, когда ей приходилось практиковать более сложную лечебную магию именно потому, что была вынуждена наблюдать все от начала и до конца: каждую рану, каждый ожог, каждый болезненный вздох. И всё же, было правильно сделать что-то хорошее для своего племянника, учитывая, что больше никто помочь ему бы не смог. *** — Ты правда будешь спать на полу, на этой штуке? — протянул Роман, наблюдая, как Гелиос расстилает на полу рядом с кроватью то, что на вид очень сильно напоминало волчью шкуру, наличие которой у себя Цинна объяснила простым «подарили». С каждым мгновением, проведенным в ее доме, эта женщина восхищала и пугала его все больше и больше. — Где ещё мне спать? — поднял на него недоумевающий взгляд Гелиос. — На кровати достаточно места для нас обоих, — спокойно предложил Роман, будто бы не замечая, что Гелиос снова покраснел и отвел в сторону взгляд. — Наверняка на полу спать будет неудобно. — Я не хочу, чтобы тебе было неудобно, — возразил Гелиос, для вида разглаживая шкуру там, где она уже была ровной, просто чтобы не смотреть Роману в глаза. — И не хочу, чтобы тебе было неприятно. — Насчёт тебя не знаю, но мне все равно. Один раз Мелиноя настолько устала, что уснула у меня на плече, и вот это было неудобно, потому что у нее есть крылья. А ещё были перья. Перья везде. Я нашел перо у себя в рукаве на следующий день, — Роман немного содрогнулся. — По сравнению с ней, ты явно не доставишь мне неудобств. А главное, я не хочу, чтобы ты мучился и спал на полу. — Я определенно вижу твою логику, но разве… разве это не слишком близкий жест? — пробормотал Гелиос, поворачиваясь обратно к нему. — Разве мы не близкие люди? — задал закономерный вопрос Роман. — Сегодня меня будет исцелять твоя тетя, в доме которой мы с тобой остаемся ещё на неделю минимум. Если это не делает нас близкими людьми, я не знаю, что сделает. — Если вместе поборем какого-нибудь злого мага, — усмехнулся Гелиос, встав с пола, чтобы сесть рядом с Романом на кровати. — Ага, да, почти целитель и проклятый, хорошая из нас команда выйдет. Идеальная даже, — Роман шутливо закатил глаза. — Мне не нужны такие доказательства. Мы уже прошли через достаточное. В любом случае, я думал, что ты просто настолько сильно не хочешь спать со мной- — Пожалуйста, не заканчивай это предложение, — перебил его Гелиос. — Что вообще сподвигло тебя выбрать такую формулировку? — Забавная формулировка, как по мне, — после этих слов лицо его стало более серьезным. — Прости, если я тебя оскорбил или если не хочешь, чтобы я так шутил. Только скажи, и я перестану. — …Не стоит. Я не вижу в этом ничего плохого. Иногда единственное, о чем жалел Гелиос, это о том, что это были лишь шутки. Что, как только они начинали быть искренними, тут же начинали вновь делать из этого предмет для своего смеха. Как график с асимптотой — сколь близки бы не казались, никогда не пересекутся. И иногда, в такие моменты, ему так хотелось взять все наконец-то в свои руки и перешагнуть эту бесконечно малую пропасть — даже если вместо того, чтобы ступить на устойчивую землю, он упадет в эту бездну. Даже если Роман действительно просто шутил. *** Кинжал с блеснувшим в свете свечей бронзовым навершием привычно скользнул по запястью поперек вен, и Цинна, слегка вздрогнув от боли, отложила его в сторону. Лезвие, сделанное так же из бронзы, запятналось неестественным темным золотом, текущим по ее жилам, но отмоет она его после. Обмакнув пальцы в жидкую магию, стекающую вниз по запястью — наверное, все же нужно было резать ладонь, — она принялась чертить свой узор поверх ядра Романа, на груди, поверх черного узора проклятья. За окном, закрытым тяжёлыми шторами, стояла глубокая ночь. Заклинание не было солнечной магией в привычном понимании, хотя и исцеляло — скорее странной, искаженной формой звёздной, ведь придавало форму чистой магии ядра, а не тканям живого. День не был бы более благоприятным временем для такой процедуры, впрочем, как и ночь. Но в ночи ей было спокойней, и один взгляд на мерный свет Луны, перед тем как закрыть окно шторами, помог ей хотя бы немного упорядочить мысли. Знать заклинание — одно. Чудом она избежала их визита, но теперь она рисковала ещё больше. И всё же, счастье окружающих было превыше её собственного — она столько раз уступала матушке, уступала брату, уступала племяннику и уступала Гемере, всё потому что любила. И если она спасет жизнь этого мальчишки, этого проклятого, ради которого сама бы не рискнула, — никто на её родине не рискнул бы — и если это сделает её племянника счастливым, то это будет единственно правильное решение, какими бы ни были последствия. Но страх бился волнами о её грудную клетку, пока пальцы по памяти чертили сложный узор. Её разум снова доставал из глубин далекого отрочества воспоминание об альвийке в легкой черной мантии с золотой вышивкой, стоящей средь придворных, носящих почти одинаковые одеяния из посеребренной синей и голубой парчи. Она никогда не переставала бояться — ещё с той ночи, в которую та женщина, звенящая золотом своих сережек и цепочек, закружила её в своем танце. Никогда не забывала о том, какой маленькой и жалкой чувствовала в её сильных руках — как птица, заключенная в клетке, бесполезно бьющаяся о металлические прутья. Хотя, конечно, ещё она была очарована — мотылек, летящий на пламя. И та женщина, одетая в черное, всю ту ночь была с ней добра. Каков же будет арбитр в бою? Каков будет арбитр в гневе? Пожалуй, Цинна предпочтет не знать. Она чертила свои чары и почему-то не переставала бояться. Боялась, что посмотрит в закрытое окно, а в ответ ей посмотрит птица с десятками пронзительных жёлтых глаз. Почему-то боялась, что ей придется звать Гелиоса, чтобы именно он врачевал оставленные ими ожоги. Почему-то боялась, что провалится и испортит чужую жизнь окончательно. Почему-то боялась, что сломится и попросит Гелиоса отрезать свои волосы так же коротко, какими были они у той женщины — так же, как она отрезала его волосы тот злополучный день, когда её брат перестал дышать. И тогда он увидит, что под иллюзией прячется неестественное для альвийки золото. *** Боль жгла. Боль жгла, как в тот день, когда магия выскользнула из-под его дрожащих рук и чуть не сожгла его самого. Боль жгла, и она пыталась вернуть его обратно в реальность из его зачарованного сна, но альвийское заклинание не разбить так просто. Боль жгла, боль кололась, боль сплавляла обратно осколки. Ему хотелось взвыть. Ему хотелось проснуться. Ему хотелось, чтобы боль была такой же, как когда тонкие пальцы рисовали на его запястьях узор алой кровью — лёгким жаром, не бушующим, неумолимым пламенем. Ему хотелось, так же как когда-то хотелось в детстве, стать бесчувственным и холодным альвом хотя бы на одно короткое мгновение. Но боль всё так же жгла. *** Когда он очнулся на заре, Гелиоса рядом с ним не было. Зато была Цинна. Едва расчесанные волосы она убрала в небрежную косу для своего удобства. Руки обмотала бинтами — возможно слишком истощённая, чтобы исцелить свои раны сама — колющая, тянущая вина зашевелилась под его ребрами, рядом с болезненно пылающим ядром. — Ты знаешь, почему я согласилась исцелить тебя? — она звучала не по годам уставшей. Вопреки распространенному стереотипу, эльфы не живут тысячелетиями — большинство проживает веков пять, лишь на один больше людских волшебников. До тысячи за всю историю мира с его Зари дожило всего несколько самых талантливых, самых ярких. Старость настигает их уже к третьему столетию — гаснет в руках двуликой их резкое серебро. И всё же, Цинна выглядела для Романа альвийкой, проживающий уж точно не только третий век, хотя её лицо всё так же было неестественно гладким волею магии, пульсирующей под кожей, а волос не коснулась седина. Будто что-то тянуло её душу вниз, заставило повзрослеть куда раньше, чем она хотела бы. Роман не ответил на её вопрос. Только глупо уставился. — У меня не было ни одной нормальной причины, на самом деле. Твой случай запущен. Заклинание сложное и может вызвать проблемы как и для тебя, так и для меня. За тебя не взялись бы и целители моей родины, у которых, в отличие от меня, есть официальное дозволение практиковать подобного рода чары. Всё из-за этого твоего дефекта — сам понимаешь, предрассудки глубоко сидят в сознании, людское оно, эльфийское, авианское… Увы, даже я порой ловлю себя на таких мыслях. Она, не думая, игралась с искрами магии, танцующими у её острых пальцев. Цвет их был для любой эльфийки неестественный — золотой, хотя лунным полубогам такие оттенки не полагались: полагалось только холодное серебро и голубые переливы. — Я согласилась на эту аферу, только потому что ты важен Гелиосу, и я хочу, чтобы он был счастлив превыше всего, — она обернулась назад, и ему показалось, что в ярком утреннем свете её зеленые глаза блеснули недоброй искрой. Кожа бледнее Луны, глаза ярче звезд — Роман впервые вспомнил, что альфхеймская волшебница подобной силы не могла не быть кем-то важным на своей родине, до того, как сбежала, и кровь в жилах заледенела. — Я не буду чинить вам препятствий и говорить, как плохо скажется на репутации сына полубогини общение с проклятым. Я думаю, что вы оба это прекрасно понимаете. Но не смей нести ему несчастья — это всё, чего я от тебя прошу. — Если бы он позволил мне позаботиться о нём, — собственный голос прозвучал жалко и хрипло. Грудь всё ещё саднила и чудом только саднила. — Горделивый глупец… помогает всем, кому может, но не дает позаботиться о себе. И я даже не знаю, что он во мне разглядел. Цинна вдруг засмеялась. Звук разрезал тишину, как острые ножницы — отрез ткани. Она впервые показалась ему по-настоящему человечной. В груди расплылось странное спокойствие, будто бы он сейчас ответил единственно правильным образом. — Это у него от матери. Та ещё гордячка, хотя таким полубогиням, как она, наверное, и положено быть гордыми. Не мне знать, — усмехнулась она. Хотя губы её растянулись в улыбке, грусть затаилась в зеленых глазах. — Я позову Гелиоса, раз уж ты проснулся. Он весь извелся. *** Через несколько минут после ее ухода, Роман услышал стук шагов по лестнице — дверь распахнулась со скрипом, и Гелиос — растрёпанный, не выспавшийся, но счастливый, — практически бросился на кровать. — Ты жив! — воскликнул он. — Не буду врать, те ожоги, которые оставила на тебе магия, заставили меня немного попереживать. Возможно, немного поворочаться… — Ты всю ночь совсем не спал! — раздался циннин голос с нижнего этажа. — Попереживал он немного… — …Так вот почему моя грудь так саднит, — спокойно сказал Роман, игнорируя все прошлые ремарки. Утро было раннее и очень уж странное — он задумается об этом всем потом. Потом он рационализирует всё это и назовет как-нибудь растекшееся по нему теплое чувство. Потом подумает, почему захотелось протянуть руку, огладить большим пальцем щеку, притянуть ближе. Почему странная нежность в нем не утихала и почти пела ему, как когда-то пела Луна, как бы он не старался ее подавить или заглушить. — Было бы странно, если она бы не саднила. Тетя смогла вылечить ожоги, но шрамы остались. Хочешь, я могу… — его взгляд красноречиво упал ему на грудь. Слегка краснея, Роман подумал, что это даже хуже, чем держаться за руки перед свадьбой, и решил, что для этого еще слишком рано. — Не стоит. Если они перекроют узор проклятья… лучше я буду носить их. Говорят же, что шрамы украшают мужчину, не так ли? — Ну, смотря какого. Могут так-то и женщину украсить, — Гелиос тихо улыбнулся. Его взгляд заметно смягчился в понимании. — Тебе уж точно шрамы совсем не к лицу, если честно. — Оскорбляешь, — тихо засмеялся, несмотря на боль. — Мог бы и соврать мне хоть раз. Я-то думал, что я красивый. Бесстыдник, подумал он про себя, вдруг понимая, что он только что сказал. Потом Роман будет долго думать о том, что заставило его сказать такую глупость, так нагло требовать комплимента. Всю жизнь он старался быть сдержанным и спокойным, не давать чувствам волю, но рядом с Гелиосом всё тщательно спрятанное и подавленное неизменно выходило наружу — горе, радость и гнев. Рядом с ним, будто было нечего бояться — ни осуждения, ни холода, ни того, что он уйдет, оставив его лишь со своей печалью. Вряд ли стоило так открывать свою душу человеку, которого он знал всего полгода, но какое значение это имело тогда, под взглядом этих глаз? — Это — это одно, а то — это другое, — фыркнув, рассудил Гелиос. Немного отводя взгляд, осторожно взял его руки в свои. — Я ведь сказал, что тебе не идут шрамы. Не то, что ты некрасивый. Роман посмотрел на его щеки, румяные от смущения, изящные альвийские черты, на золотые волосы, выпущенные из косы и ещё волнистые. На трепет его ресниц. На то, как Солнце плясало на его зелёной накидке, цвета весенней листвы. Человечные мелочи, усеявшие его, иначе такого недостижимо неземного — сына двух полубогов, названного в честь человека, которого спутали с божеством. Такого недостижимо неземного — такого удивительно близкого и дорогого сердцу. На ум пришло только одно слово, которым он так давно боялся назвать свой трепет. На ум пришло только одно слово, и он впервые не прогнал его, боясь признаться себе. Он принял правду, и она обожгла легкие жаром летнего Солнца, стремясь выйти наружу. — Мне кажется, я тебя люблю, — сказал Роман, не отдавая себе отчёта. Гелиос уставился на него, не говоря ни слова. — Романтически, я имею в виду, не дружески, — он зачем-то добавил. Вдруг подумав о том, как нелепо выглядел со стороны, Роман очень захотел встать с постели на свои негнущиеся ноги и выкинуться в распахнутое окно чердака, чтобы дальше не позориться. В груди рядом с ядром зашлось в своем тревожном ритме сердце, биение которого вдруг стало таким отчётливым. — Я, кажется, тоже, — через силу пробормотал Гелиос. А потом вдруг засмеялся. — Знаю, очень жалкое признание. Ты заслуживаешь куда большего, — закатил глаза Роман, улыбаясь и чувствуя, что тревога постепенно уходит и уступает место спокойствию, радости, трепещущей вместе с его сердцем. — И прости, если у тебя уже была готова речь в стихах, а я только что все тебе испортил. — Ты ничего не испортил! — смеясь, Гелиос положил руки ему на щеки. — Если бы ты не сказал ничего, может быть мы бы так и ходили вокруг да около. К магистерской бы признались, и то в лучшем случае. — У тебя не была готова для меня речь в стихах, поверить не могу, — ласково осудил Роман, прислонившись своим лбом к его. — Я думал, что будет. Что-нибудь вроде «Но приближься ко мне, хоть на миг обоймемся с любовью», как в классике… — Я напишу тебе хоть десять речей потом, если ты хочешь. — Не стоит. Ты делаешь для меня куда больше, чем достаточно. Вместо ответа Гелиос прильнул к нему ближе и оставил короткий поцелуй на уголке губ. Может быть, в тот короткий промежуток времени между тем, как он понял и как он сказал, Роману хотелось выразить свои чувства в более приличной манере, в более приличном виде и более приличном месте. Может быть, ему стоило бы привести себя в порядок, и выспаться, и подготовить речь, даже если не в стихах — одним словом сделать это так, как Гелиос заслуживал, наилучшим образом. Но он все ещё был слишком человечен, слишком много нес изъянов — и только теперь, увидев в Гелиосе всю эту же человечность, подумал, что в ней нет ничего зазорного. *** В усадьбе, на побережье Салума, женщина пробудилась от видения будущего. Открыла свои невидящие глаза и хмыкнула про себя, размышляя на тем, что показала ей богиня, а, встав, почти что в спешке набросила на плечи расшитую золотом алую мантию и отправилась в путь. *** В Альфхейме арбитр по имени Гэрион невольно улыбнулась, когда птица с десятками желтых глаз опустилась ей на руку. В стародавние времена, глазами Главы в других краях были вороны, в честь людских верований. В настоящее время, благодаря неумолимому темпу прогресса и новой магии, ими выдуманной, никакие птицы давно были им не нужны, но она любила не самые практичные и эффективные методы, а ещё любила своих птиц. В конце концов, какой смысл в долгой жизни, подобной её, если бесконечно её оптимизировать? Её век судьбой предначертан и долог, а потому темп — неспешен. А потому полубогиня из рода Аглаон сможет прожить ещё пару дней. Какая Гэрион разница? Она падет от её руки неминуемо. Такова воля Главы.