Сон, в котором меня нет

Петти-Браун спокойно оглядывает на первый взгляд массивную металлическую дверь. Да, Савелий сказал ему, что он полный придурок и наверняка не хочет его видеть, хотя сложно представить, что его разум не хочет его видеть. Оливер вздыхает, думая, что он так часто у Савелия за всю жизнь дома не был, как за этот сон. Честно, возвращаться сюда не хотелось. От напряжения сводило скулы. В ту ночь, проведённую с Ромой, он окончательно поверил, что происходящее вокруг — сон. Каждый персонаж его картины — лишь выдуманные личности, его восприятие людей из реального мира, наложенное на его собственное сознание. Савелий — выдумка его головы. Он не настоящий, не живой, его по факту и вовсе не существует за пределами его головы. Он стучит в дверь, сжимая зубы, нервно покусывая внутреннюю сторону щеки. То, что он собирается сделать, он никогда бы не смог сделать в реальности, но в рамках своего сознания, именно он должен распоряжаться и влиять на те или иные процессы мозговой активности. Савелий сказал ему: чтобы проснуться, он должен добраться до глубины своего сознания. Он сказал, что нужно пробраться сквозь всю эту пелену замаскированных чувств и желаний, которую в панике пытается выстроить его мозг. Что ж, Оливер выбрал самый короткий путь: просто избавиться от окружающей иллюзии. — Что, смелости набрался? — язвительно комментирует Савелий его приход, открывая дверь. — Да. — тихо произносит Оливер, приставляя дуло огнестрельного оружия к его лбу и моментально спуская курок. Русский не успевает удивлённо расширить глаза, практически сразу падая замертво на пороге собственного дома. Рука будто наливается свинцом, тянется вниз, однако револьвер он держит мёртвой хваткой. Оливеру требуется время, чтобы просто начать дышать. Он с застывшим лицом смотрит на труп Морозова, на то, как кровь растекается сквозь его белые локоны, разметавшиеся по полу. Уйти ему удаётся только спустя долгие минуты, когда он насильно заставляет себя сделать пару шагов назад. Он убил человека. Не важно, в реальности или нет, он это сделал. И это одинаково разрушительно для него в обоих плоскостях своего существования. Даже несмотря на то, что он продумал всю последовательность своих действий, спланировал собственное безумие, сейчас, в его глазах и отражении лица в кровавом пятне, это безумие казалось реальным. Мужчина сглатывает, нервно поднимая руку, проверяя барабан. До конца осталось всего четыре патрона. --- Мария ненадолго остановилась, увидев на экране телефона имя Алекса. Удивлённо заправив волосы за ухо, она приложила трубку к уху и продолжила движение по прямой. — Я слушаю. — Папа ещё в Кремле? — голос Алекса почему-то звучит холоднее, чем его обычный вальяжный тон, поэтому она слегка хмурится, подозревая, что что-то случилось. — Да, Роман ещё тут, — пожимает плечами блондинка. — Сказал, что дождётся вас с Оливером. — Проследите, чтобы он не выходил из своего кабинета и оставался в Кремле, пока я не прибуду. — Маша снова останавливается. На языке вертится оправданный вопрос, но Алекс отвечает на него раньше, чем она его задаёт. — Я объясню, как только приеду. — Женщина ещё какое-то время озадаченно смотрит в телефон, но затем спешит в кабинет, оставляя все свои дела. — Мария? — лишь слегка удивлённо спрашивает Рома, оборачиваясь к входной двери и видя город перед собой. — Что-то срочное? Александр скоро приедет, я как раз уже собирался идти. — Он попросил проследить, чтобы вы оставались в своём кабинете до его приезда, — серьёзно произносит Маша, вставая перед дверью. На этот раз Морозов оборачивается уже полностью, вопросительно её оглядывая. — Что происходит? — сосредоточенно спрашивает он, разглядывая город. Она качает головой, без слов говоря, что большего не знает. К счастью, Александр приезжает к Кремлю быстрее, чем ожидалось, будто и не был на другом конце Московской области. Когда он заходит в кабинет, лицо его выглядит холодным. Рома замечает это сразу же, обеспокоенно подходя ближе к сыну, убирает выбившиеся волоски из причёски, пытаясь получше заглянуть в его тёмно-синие глаза. — Звездочка, что случилось? — неуверенно разглядывает его Рома. Тот некоторое время молчит, а затем косит взгляд на Марию. — Пожалуйста, оставьте нас, мне нужно поговорить с родителем наедине, — спокойно произносит он. Женщина кивает и, покинув помещение, закрывает дверь. — Что происходит? — уже серьёзнее спрашивает Рома, понимая, что за ним никто не зайдёт. — Где Оливер? — младший Петти-Браун вздыхает, продолжая серьёзно его разглядывать. — Присядь, — призывает его парень, усаживая на мягкий стул у чайного столика. — Отца со мной нет. Сейчас я не знаю, где он. — Парень видит, как Рома напрягается, сжимая кулаки. — Ты можешь предположить, где он? — Сначала скажи мне, что случилось, — подозрительно цепляется за него взглядом Морозов. — Пап, дедушки больше нет, — осторожно произносит парень, замечая, как лицо Ромы ненадолго застывает. Ал придерживает его за руку, позволяя хоть за что-то ухватиться, видя его растерянность. — Сегодня, когда я приехал за отцом, я обнаружил тело на пороге. Сейчас там работает группа экспертов, а труп осматривают в морге. Пока я приказал держать расследование в тайне, однако, я точно знаю, что отец убил его, или, по крайней мере, человек, очень на него похожий. По камерам его видно. Однако, с места преступления он скрылся. — Алекс немного виновато поджимает губы, видя абсолютную растерянность на лице родителя. Не хотелось сообщать ему эти новости, особенно в это затянувшееся неспокойное время. Они оба недавно пережили потрясение, едва не потеряв Оливера, а сейчас приходится снова принимать нерадужные вести. — Пап, — шепчет Ал, поглаживая его по тыльной стороне ладони, пытаясь успокоить. — Я не знаю, что произошло и тем более, что у отца в голове, но если он что-то говорил тебе или ты что-то знаешь, скажи мне. Он всё ещё в опасности. Терять его из виду — плохая идея. — Рома неуверенно опускает глаза, поджимая губы. Алекс ждёт, спокойно его разглядывая. — Возможно, произошёл конфликт между ним и дедушкой. Ты говорил, что они ругались, — тише произносит Александр, продолжая держать его за руку. — Он это спланировал, — шепчет Рома, продолжая напряжённо глядеть перед собой, чувствуя, как осознание этого факта выбивает из груди весь воздух. — Он показал себя на камерах, чтобы мы знали, что это сделал он, однако, ушёл с места преступления так, что его невозможно отследить. — Алекс хмурится, понимая, о чём говорит родитель. И правда, с интеллектом Оливера, если бы он хотел, он бы спланировал идеальное убийство так, чтобы его не заподозрили. Однако, в их случае, старший показал себя на камерах, а значит, целью было не скрытно убить, целью было что-то другое. Морозов как-то нервно выдыхает, заставляя сына обеспокоенно его придержать. — Ал, он уехал, скрываясь, — шепчет Рома. — Будь убийство неосознанным, даже несчастным случаем, он бы уничтожил себя чувством вины и сдался. — Хочешь сказать, что его мотив преобладает над чувством вины? — сосредоточенно отводит взгляд в сторону младший. — Хочу сказать, что если он пошёл даже на спланированное убийство, то мы, скорее всего, не сможем его остановить, — глухо произносит Рома, опуская голову. Александр серьёзно его оглядывает. — Я не верю, что этому нет объяснения, — твердо произносит он. — Не верю, что это мог быть мой отец. Мой отец, который даже крови боится. — Рома смотрит на него тоскливо, но продолжить не решается. — Ты ведь понимаешь, что это не шутка? — с напором произносит он. — Если он намерен ещё кого-то убить, то его нужно остановить. — Русский будто до сих пор где-то не в этой комнате. Сын не может его винить, тем более сейчас. — Он сказал мне, что считает всё происходящее сном, — наконец выдавливает из себя блондин, пока Алекс его внимательно слушает. — Он уверен, что спит, а всё вокруг него — иллюзия, которую он сам себе придумал. Дилемма, которую он решает, — это то, почему он не может проснуться. — Морозов прикусывает губу. — Это его цель — разрушить иллюзию. Он пытается проснуться, убеждённый, что находится в глубоком сне. — мужчина видит, как сын едва раздражённо дёргает уголком губ. — И ты позволил ему остаться одному в таком состоянии? — серьёзно спрашивает Александр. — Это же очевидный бред. — Александр… — неуверенно пытается продолжить Рома, растерянно разглядывая ребёнка. — Пап, ему нужна помощь, — встаёт с присяда Алекс, суматошно обдумывая, что ему нужно делать дальше. Если отец и правда настолько не в состоянии здраво мыслить, то его нужно найти как можно скорее. Пожалуй, первое, что нужно сделать, это оградить США как страну на случай, если его прямые приказы достигнут правительства. — Ты можешь предположить, где он? — Рома хмурится, пытаясь вспомнить все детали доски, на которой его муж вёл расследование. Если он правильно понял действия Оливера, то его целью и правда является пробуждение ото сна. Каждого из них он воспринимает как какую-то часть себя, нужную для грамотного построения сценария и для возможности общаться с самим собой в своём сознании. Савелий, по его словам, был разумом; пожалуй, для Оливера это одна из основных частей его жизни. И если он решил избавиться от собственного разума, значит, пытается разрушить объяснённость и правильность собственного сна, превратив его в абсурдный хаос. Рома напряжённо прикасается к голове, чувствуя, как она начинает пульсировать. Боль постепенно растекается по телу. Наверное, он ещё не осознал весь ужас ситуации, но для него это обычное явление. Пожалуй, эмоции догонят его позже, однако руки тряслись уже сейчас. Пожалуй, блондин просто не мог принять тот факт, что его отец убит, и убит руками его собственного мужа, который только день назад улыбался ему, поглаживая по голове. Все происходящее похоже на бред. — Пап, — серьёзно зовёт его Алекс, вырывая из раздумий. — Я найду его, я обещаю. — Он во Франции, — шепчет Рома, слегка приобнимая себя, всё ещё чувствуя, как отложенный ужас его догоняет. Алекс ему кивает, видя, что родитель из последних сил держится от истерики. — Простите, что прерываю, — входит в кабинет Мария. Лицо её выглядело куда серьёзнее, чем несколько минут назад. — Кит на линии, мягко спрашивает, что происходит? — Алекс хмурится, понимая, откуда у Минь Ли такой вопрос. Во время расследования покушения на отца, он столкнулся с подпольными террористическими группировками, которые набирали свою актуальность медленно, но верно. Китай в расследовании и в отношении к этой обстановке занял пассивную позицию, выражая только публичное сочувствие американской стороне и лично Роме. Но со временем, когда обнаружился факт покупки оружия подобными бандами, их наличие всплыло в Азии, после чего их активность возросла, тогда он сам принимал решение о совместном расследовании. — Кит сказал, что расследование закрыто по инициативе американской стороны, — серьёзно произносит Маша. Ал, если бы не знал про утренние события, связанные с отцом, поднял бы кипиш в США, но сейчас прекрасно догадывался, кто именно отменил их совместное решение. Пока Оливер остаётся у власти, его бредовые решения будут иметь вес. Видимо, Кит это понимает и, не получив объяснений от Оливера, позвонил единственному человеку, который может ему помочь — мужу американца. — В Европе подняли небесный щит над западной частью, — добавляет Евгений к словам Марии. — Я не посвящён в детали, но говорят, это последствия пика террористической активности в последние месяцы и отказа США в содействии при борьбе с ней. — Алекс загруженно вздыхает. Он только неделю назад обсуждал возможные последствия всплеска террористических актов после нападения на воплощение Соединённых Штатов Америки, как вот они, эти последствия, и проявились. Тяжёлым ударом стало лишь то, что отец своими действиями постелил террористам красную дорожку. Парень щёлкает по иконке звонка, намереваясь позвонить Джону. Когда Артик берёт трубку, он начинает не с приветствия. — Джон, слушай меня внимательно. Заяви публично о том, что США соболезнует случившемуся и скажи, что страна готова оказать гуманитарную помощь. Промолчи о прекращении расследования. И позже, неприметно, верни расследование в силу, но уже полностью от моего имени. — На сопротивление и очевидно тревожные вопросы города о том, что он подчиняется Оливеру и всё ли в порядке, парень твёрдо ответил. — Решения моего отца в скором времени могут быть признаны неадекватными и ошибочными, за что нам придётся платить, так что — делай. — Он сбрасывает звонок. — Мария, скажи Киту, что папа в скором времени ему перезвонит и даст понятное объяснение. Евгений, возьми на себя ситуацию внутри страны, проследи готовность реагировать на возможные террористические акты. — Подчинённые серьёзно кивнули, покинув кабинет. — Пап, — он внимательно оборачивается на Рому, который, кажется, бледнел с каждой минутой всё сильнее. — Ты должен публично объявить о своей нейтральной позиции и как можно дальше отстраниться от происходящего, принести соболезнования, осудить террористов, но на этом всё. — Он аккуратно поглаживает его по спине, замечая, как тот вздрагивает. Морозов кивает, опуская голову. — Я поеду с тобой, — поворачивается к нему Рома, когда Алекс всё же собирается уходить. — Нет, не поедешь. — останавливает он родителя, спокойно оглядывая, но натыкаясь на растерянное лицо Ромы, разворачивается полностью, взяв того за руки. — Я знаю, ты переживаешь за него, я тоже, но он не в себе, он может тебе навредить, и более того, тебя могут сделать причастным к его действиям, к его вине. Я и так за последние месяцы чуть не лишился отца, потерял дедушку и сейчас в ужасе от происходящего; если ещё и с тобой что-то случится, я не выдержу. Поэтому, пожалуйста, — он бережно берёт трясущиеся ладошки Ромы в свои руки. — Пожалуйста, останься тут, чтобы я точно знал, что ты в безопасности. — Морозов сжимает губы, едва стоя на ногах. — Я не могу оставить его одного, я ему обещал, — шепчет русский. Сын долго и внимательно смотрит на него, но не даёт мужчине настоять на своём. — Ты останешься тут, в Кремле, — твёрдо произносит он, заставляя Рому вздрогнуть. — Я найду отца. Выйдя из кабинета и догнав Любимого, он добавил распоряжение о том, чтобы следили за Ромой, убедив не выпускать Морозова из Кремля. --- Оливер устало поднимает голову, пытаясь мыслить ясно. Он уже далеко от Москвы, но руки всё ещё трясутся. Как только он закрывает глаза, он видит перед собой Савелия, который не даёт ему покоя. Попытка сосредоточиться на чём-то другом не увенчивается успехом, однако, нужно признать, что вид давно знакомого дома и правда способен отвлечь от этих мучительных мыслей. Разум не позволял ему увидеть хаос, творившийся в его голове. Савелий правильно анализировал происходящее и выстраивал понятные цепочки взаимодействия своей внутренней системы, однако это также отдаляло его от того, что находилось в глубине его сознания, скрытого за логикой, неподвластного объяснению. Ведь чем логичнее был вывод, тем более преукрашенной смыслом казалась картинка перед ним. Русского винить нельзя, даже зная, что это сон, он вряд ли смог бы довести Оливера до конца. Чтобы увидеть абсурдную реальность своего мозга, ему нужно было перестать думать, и он это сделал. Последние несколько часов он просто бежал. В голове действительно был рой громких мыслей, которые не могли приткнуться никуда, оставаясь лишь мусором, засоряющим процесс мышления. Если логика не работала, он пытался сосредоточиться на ощущениях. И как он и предполагал, лишь одно чувство после разрушения разума остаётся главенствующим. Он набирает побольше воздуха в грудь, вспоминая старую, хорошо скрываемую рану. Страх — чувство, заставляющее его забиться в угол, боясь себя и собственных желаний. Время, проведённое во сне, он только и делал, что прятался. Прятался от Ромы, прятался от работы и людей, прятался от самого себя. Страх всего происходящего заставляет его убегать от собственного подсознания, боясь, что даже та иллюзорная картинка, что есть сейчас, рухнет. Пробежав по коридорам явно быстрее собственных мыслей, он останавливается ровно у двери, толкая её ладонью. — Здравствуй, Мама. — сухо произносит он, стоя на пороге её комнаты. Воспоминания об их последней семейной встрече всё ещё живы в его голове, несмотря на то, как давно это было. С тех пор, как он ясно дал понять, что её сын умер, он больше не появлялся на пороге их дома и не интересовался их жизнью вне политики. Как бы он ни хотел себя убедить в том, что уже давно забыл о ней, он помнит. Помнит, как она призналась, что мечтает о его смерти. Честно, он бы испугался снова оказаться с ней в одной комнате во время подобного диалога. Всю жизнь находясь в неведении о её истинных чувствах, он тешил себя надеждой, что когда-нибудь она примет и полюбит его, но она растоптала его надежду и всю его жизнь. Случись это второй раз, Оливер едва ли смог бы набраться стойкости, чтобы перенести это. Не удивительно, что именно она стала эпицентром ужаса в его голове. Страх одиночества, навязанный ей с детства, преследовал Оливера столетиями. Недостойным права на рождение и собственную семью по воле этого ошибочного рождения, он боялся даже подойти к ней. Француженка к счастью ничего не говорит, только аккуратно делает шаг назад, внимательно разглядывая сына. Сейчас ей наверняка не до Оливера, впрочем, он это знает, он к этому привык. Можно предположить, что она знает, зачем он пришёл, однако, сложно быть уверенным в этом; это была её обычная реакция на чужого ребёнка. Она искренне считает, что родила чудовище. Петти-Браун морщится от этих мыслей. Сейчас, к его ужасному осознанию, она права: с точки зрения иллюзорного мира в его сне, он чудовище, убившее отца собственного мужа, закрывшее глаза на террористов и их преступления, проигнорировавшее покушение на свою персону. Пусть это не по-настоящему, сама мысль о подобных его поступках заставляет ужаснуться. Медлить он больше не хотел, ведь чем больше он задумывался, тем сильнее болела голова. Разума не было, вместо него каша, а держал его только страх. Он направил на неё револьвер, видя, как женщина сглатывает, но почти сразу вздрагивает и застывает. Воспоминания о прошлом пронзили голову, словно стрелы, и он снова стоял перед ней и отцом, только что узнав, что с самого начала ему не было места в этом мире. — Нет… — шепчет мужчина, поджимая губы. — Нет. Я имел такое же право жить! — Оливия хмурится, не двигаясь, наблюдая за тем, как американец прерывисто выдыхает, пытаясь удержать оружие уже двумя руками. — Оливер, ты совершаешь ошибку, — наконец серьёзно произносит женщина, делая ещё пару аккуратных шагов назад. — Ошибку? — неуверенно спрашивает он женщину, поднимая испуганные глаза. — Нет, я не ошибка. — Опусти оружие, — тихо, но очень сосредоточенно произносит Оливия. — И мы спокойно поговорим. — Ты врёшь! — отчаянно выкрикивает он. — Ты ненавидишь меня! — Он наконец оступается, совершенно не понимая, что происходит. После убийства Савелия всё в голове будто перемешалось, а он попросту не в состоянии контролировать всё это. Мужчина прикасается к голове, чувствуя острую боль. Паника охватывает всё тело, и он, в попытке ухватить остатки здравого смысла, мотает головой, прогоняя этот гул. — Нет! Я не останусь тут! — Потеряв женщину из виду, он ненадолго пугается, однако реагирует быстрее, чем та успевает выбить оружие из его рук. Петти-Браун валит её на пол, прижимая к каменному покрытию. — Оливер! — со страхом хватает его за руки она, пытаясь вырваться. Её волосы выбились из укладки, а глаза стремительно бледнели от осознания собственного положения. — Оливер, пожалуйста! — Нужно быти тише, — шепчет американец, сжимая руку крепче. — Оливер, что скажет Роман… — Замолчи! — рявкает он, услышав имя супруга, от которого по телу пробежала дрожь. Рома, наверное, уже знает о том, что он сделал с Савелием, и Оливер больше не решится смотреть ему в глаза во сне. — Скажи мне, что я сделал не так? — в истерике спрашивает он, смотря в её испуганные синие глаза. — Что я сделал не так?! — В какой-то степени он осознавал, что женщина ему не ответит. Это его голова, и если он не знает и никогда не знал ответа на этот вопрос, то она либо соврет ему, либо вовсе промолчит, но никогда не скажет того, чего не знает. Ответ на этот вопрос знает только настоящая Оливия, которой на него на самом деле всё равно. — Ты не знаешь… — морщится он, чувствуя, как по щекам катятся слёзы. Он поднимает голову и, наконец, направляет оружие уже твёрдой рукой. Дуло упирается ровно в глотку, ибо выше поднять его он так и не решился. — Оливер, стой! Ты… — всхлипывает француженка, в ужасе кривя губы в улыбке. — Прости, что я испортил тебе жизнь, — шепчет он, прикрывая глаза, и, услышав её крик, стреляет. Какое-то время она ещё захлёбывается от удушья, но в конечном итоге в комнате становится очень тихо, как и в его голове. Ему больше не страшно открывать глаза. Он и правда больше не боится смотреть в её лицо, не чувствует жара в груди из-за разорванной глотки и пятна крови на полу, не ощущает этого животного ужаса от оружия в своих руках. Ему больше ничего не мешало. Мужчина встал на ноги, сделав пару шагов назад, и ещё какое-то время рассматривал тело мёртвой матери. Ощутив, что ноги больше не трясутся, он окончательно выпрямился, развернулся к выходу, на всякий случай пересчитав снаряды. Конец был всё ближе. До конца оставалось ровно три патрона. — Отец. — Оливер застывает в дверях при выходе на улицу, хватаясь за револьвер крепче, чувствуя, как пальцы белеют. Он сжимает зубы, не решаясь оборачиваться. Голос Алекса был холодным, однако, даже сквозь этот холод он чувствовал его злость, даже обиду. Через несколько долгих минут он всё же решается обернуться, тихо заглядывая в его серьёзное лицо. Александр очевидно ждёт от него ответа, хоть какого-то объяснения, а Оливер даже не чувствует, что способен сейчас разговаривать с сыном. Пожалуй, его он хотел видеть даже меньше, чем Рому. Он зашёл так далеко на пути к своему подсознанию, оставалось только добраться до него. Больше никакие его личные границы не сдерживали Петти-Брауна на пути к своему глубокому разуму. Как сказал ему Савелий, к ним. Но если сейчас он оступится, он точно пропадет здесь навечно. Ему нужно бежать, сейчас же, Александр не должен быть здесь. — Что же ты наделал…? — наконец, так разбито выдавливает из себя сын, заставляя Оливера вздрогнуть. Тишина в голове перемешивается с некоторым сожалением, после чего он опускает голову, сжимая оружие сильнее. — Я больше никого не убью, — тихо произносит Петти-Браун, пытаясь убедить сына уйти отсюда. Наверное, жалкое оправдание для человека, что только что застрелил свою мать, однако Оливеру было понятно, с кем именно он сейчас имеет дело, вернее, с какой своей столь сильной и одновременно ранимой чертой говорит. Впрочем, в этом же и заключалась опасность. Двойственность Алекса выражалась и в том, что он мог принять решение, абсолютно противоположное нужному Оливеру. Нет, сын не был из числа тех, кто пытался заставить его остаться, но он не разум, он не понимает, что своими действиями задерживает его. Александр сжимает губы, смотря на его спокойное лицо. Правда, он ожидал увидеть нечто другое: раскаяние, да хотя бы причину, но Оливер, напротив, будто не собирается даже объясняться. — Папа сказал мне, что ты не в себе. — Рома тут? — неуверенно оглядывается Оливер. — Нет. — твёрдо произносит младший, заставляя отца снова обратить на себя внимание. — Алекс, я знаю, как всё это выглядит, но, пожалуйста, останься с папой, я буду в порядке. — Из-за отсутствия страха голос больше не дрожит, однако грудную клетку сжимает чувство вины. — Остаться с папой?! — негодует младший. — Да ты хоть понимаешь, что своими действиями ты поставил его под удар! О нём ты подумал?! А обо мне?! — Я подумал о вас двоих, — тихо оправдывается Оливер. — Поверь мне, всё будет в порядке. — Алекс ещё какое-то время смотрит на него, а затем переводит взгляд на огнестрельное оружие в его руке. — Сдайся полиции, когда она прибудет на место, — наконец произносит младший. — У меня с собой нет оружия, и мне тебя не остановить. Я пришёл, потому что хотел увидеть отца. — Он делает шаг назад, совсем расстроенно качая головой и хмуря брови. — Однако, смотря на тебя, я не вижу человека, который меня выростил и воспитал, я не вижу здесь своего отца. Я не знаю, что было настолько важно, что ты отказался от всей своей жизни, но я надеюсь, что ты это получишь. — Александр… — шепчет Петти-Браун, чувствуя, как слова сына пробили ему грудь. По лицу парня было понятно, что он ещё на что-то надеется, ещё переживает, но выбирает то, что было для него важнее. Оливер его понимает, он и сам бы сделал точно такой же выбор. Он его сделал. Смотря на своего ребёнка сейчас, хотелось подбежать к нему и крепко обнять, сказать любое оправдание, заверить, что его отец здесь, он рядом, но старший просто стоял, не в силах пошевелиться, понимая, что должен уйти. Уйти из этой иллюзии в том числе и ради настоящего Александра, который сейчас, наверное, не меньше волнуется за него. — Нет! — шикает младший, отшатываясь от его слов, будто от огня. — Больше ничего не говори. Ничего! — Алекс стискивает зубы, сжимая кулаки. — Ничего не делай! И больше не подходи к папе… я не знаю, чего от тебя ждать. — Хорошо. — кивает ему Оливер, делая шаг назад и пытаясь показать, что сын в безопасности. Савелий как-то сказал ему, что ответ на вопрос: «Способен ли он навредить Роме?» — знает только он сам. Он и правда знает. Нет, не способен. Он в этом уверен. Но, смотря на полное разочарования и тревоги лицо своего ребёнка, отступил, соглашаясь со всем, что тот говорит. По хорошему, Петти-Браун прекрасно знает, что подобные ситуации ставят под удар его возможность проснуться. Каждый раз, медленно поддаваясь эмоциям или даже панике, он в шаге от того, чтобы окончательно потерять контроль над собственным вымышленным миром. Он должен был уничтожить всё, что держало сон в шаблонных рамках. Он уничтожил разум, чтобы перестать находить объяснение происходящему и додумывать события, он убил страх, чтобы больше не бояться краха собственного сна, но любовь… Уходя, мужчина с ноющим сожалением смотрит на сына, который, сложив руки на коленях, молча сидел на ступенях лестницы, пытаясь смириться с произошедшим. Любовь в своём сердце он убить никогда не сможет. --- Он щурится, невольно опираясь одной рукой о стену собственного дома. По ощущениям, голова раскалывается, а собственное тело его не слушается. В попытке уничтожить иллюзорную картинку, он понимал, что является её частью, но надеялся чувствовать себя более бодрым. Происходящий в мире хаос из-за его действий был непосильной ношей для его мозга, который будто плавится с каждой минутой. Он роняет стулья, проходя через гостиную, метается по дому, словно загнанный зверь, сносит предметы на своём пути, переворачивая почти всё. Боль и отчаяние от осознания собственной шаткой ситуации бросали его в жар, но, дойдя до точки кипения, картинка рухнет, показав перед ним того, кто ей всё это время управлял. Заходя в собственный кабинет, он оставляет дверь открытой. Взгляд невольно цепляет доску, и, словно ослепляющий свет, ощущение резкой боли в голове заставляет его отшатнуться. В полумраке комнаты он спешно срывает все листы, которые когда-то назывались системой. Становится подозрительно тихо, слышно только его тяжёлое дыхание; мужчина оборачивается, замечая, что за дверным проёмом зияет дыра, чёрная, непроглядная. Он остаётся один на один с собой, с тем, что прячет внутри себя, и с теми, кто называет себя им. — Доволен? — звучит собственный голос, когда он внимательно переводит взгляд на стол. Будто отражение в зеркале, он видит себя, стоящего перед этим столом. Такого спокойного, тихого, почти холодного. Поставь их рядом, едва ли кто-то смог бы их отличить друг от друга, если бы не одна деталь, сразу бросившаяся американцу в глаза. Радужка была алой, что почти сразу насторожило самого Оливера. — Перестань разрушать всё вокруг. Наша голова этого не выдержит. Мы и так на пределе возможностей. — Откуда ты знаешь? — аккуратно спрашивает Оливер, смотря на себя. Мужчина с безучастным лицом, за которым кроется беспощадная ненависть. Возможно, понятие ненависти для него исковеркано. Рома, увидев его таким впервые, назвал мёртвым, что похоже на правду. Отсутствие сострадания, веры, вины, безпроглядная пустота в его сердце заставили Морозова поверить в сказанное. Оливер и правда был способен превратиться в бездушную оболочку для холодного разума, без каких-либо эмоций. Под гнетом разочарования и боли он бы перешёл черту рано или поздно, но к счастью, тогда его супруг смог ему помочь, оставив этот образ лишь отголоском тайного уголка его души, изредка напоминающим о себе. — Я — это ты, — говорит красноглазый. — Мы знаем о себе всё. — Это ты всё тут придумал? — Оливер напряжённо сжимает кулаки, не выпуская себя из поля зрения. — Это придумали мы, — поправляет его сознание. — Я не отдельная часть тебя, я — это ты. — Ни за что не поверю, что моё глубокое сознание такое, — усмехается Петти-Браун. — Должно было стать таким, — коротко проговаривает мужчина. — Но не стало, оставшись лишь рациональной частью, которую мы так стараемся спрятать. — Он несколько секунд молчит, разглядывая Петти-Брауна. — Пытались спрятать, но скоро прятать будет уже нечего. — Что? — не понимает Оливер. — Мы умираем, — серьёзно произносит его сознание. — Времени совсем мало, тем более, что мы всё здесь разрушили. — То есть, всё это время, в моей голове… все, кто просил меня проснуться, это были мы? То есть, я? — Испуганно шагнул назад американец. — Мы как никто другой не хотим умирать, даже я, будучи переполнен тем, что они называют ненавистью, хочу жить. Поэтому, просыпайся, — кивает он. Тишина заполняет его кабинет, в полумраке он кажется совсем чужим, однако Оливер не обращает внимание ни на что вокруг, чувствуя лишь как собственное сердце бьётся в груди, пытаясь принять то, что всё это время его сон умещался в одну маленькую комнату. Мужчина напротив не останавливается, повторяя просьбу: — Просыпайся. — Нет! — Оливер вздрагивает, моментально оборачиваясь на детский голос, чувствуя руку, что цепляется за его рукав. Он снова видит себя, только уже ребёнка, который отчаянно цепляется за его руку. — Нет, пожалуйста! Только не просыпайся! — он всхлипывает, делая пару шагов за Оливером, который нервно отходит назад, переглядываясь с одного на другого. — Если мы проснёмся, то всё это исчезнет! — Петти-Браун взвинченно смотрит на мальчика, который так надуто сжимал кулаки. — Разве… разве тут было так плохо?! — Если мы не проснёмся, мы умрём, — сощуривает глаза старший. — Откуда ты знаешь?! — кричит ребёнок. — Ты вечно делаешь вид, что всё знаешь! Мы не хотим отсюда уходить! Здесь мы счастливы! Здесь никто нас не ненавидит! Здесь у нас есть всё, о чём мы мечтали! — всхлипывает он, и Оливер почему-то чувствует горечь, подступающую к горлу, будто клубок нераспутанной боли, засел глубоко в груди. — Здесь нет ничего настоящего, — шикает часть его подсознания, остужая ему голову. — Ну и что?! — сжимает кулаки ребёнок. — Разве так плохо побыть хотя бы немного счастливым? Пусть и не в настоящем мире! Во сне! Зато по-настоящему счастливым! Их ругань заставляет голову будто раздираться на две части, от чего Оливер мычит от боли, прикрывая уши руками, и склоняется вниз, мечтая, чтобы она замолчала хоть ненадолго. Они оба его раздражают. В шуме собственных мыслей, что разрывали его на части, кто-то хватает его за воротник, будто встряхивая. Петти-Браун замирает, видя перед собой возлюбленного. Рома поджимает губы, будто хочет что-то высказать. На его лице — смесь страха и обиды, однако он лишь сжимает одежду крепче, бегая глазами по его лицу. — Ты сейчас же расскажешь мне, что происходит, — единственное, что срывается с его губ, когда он ослабляет хватку. Видимо, даже его подсознание находится в замешательстве, раз подозрительно оглядывает незваного гостя. Рома смотрит на него с цепким ожиданием, пытаясь понять, что происходит. Оливер неуверенно поднимает голову, смотря на место двери в свой кабинет, где зияла темнота. Если подумать, то за дверью его кабинета сейчас ничего нет. Его сознание, которое он видит перед собой сейчас в лице самих себя, было иллюзорным миром, но если он видит их здесь, значит, иллюзии больше нет. Мир существует только в поле его зрения, тогда откуда бы здесь взяться Роме? В самом тёмном уголке его сознания, когда он уже обо всём догадался. Разве холодная его половина не сказала, что иллюзий больше нет? Оливер переводит взгляд на мужчину, который серьёзно оглядывает Морозова. — Что происходит? Зачем ты это сделал? Что… что с нашим домом? — Нашим домом? — не понимает его Петти-Браун. Дом — всего лишь выдумка, как и всё тут. За пределами его кабинета ничего нет. Синхронно обе его части поворачиваются к выходу, будто подумали о том же, или… их мысли всё же едины. — Наш дом выглядит так, будто тут пронесся ураган. — Ничего не понимая, мотает головой Морозов. — Что с тобой случилось? — Он на какое-то время растерянно поднимает плечи, теряя зрительный контакт. — Дом… дом не важен, ты убил… зачем ты убил? — почти беззвучно спрашивает русский, чувствуя, как надломился собственный голос. — Это не смешно. — Оливер придерживает его за плечи, видя, что супруг в ужасе и не очень крепко стоит на ногах. — Хватит использовать моего мужа, чтобы принудить меня к чему-либо. — Да о чём ты? — делает шаг назад Рома, но затем сразу оборачивается, внимательно оглядываясь, понимая, что Петти-Браун смотрит поверх его головы. — Здесь кто-то есть? — Оливер замирает, расширяя глаза, не понимая, о чём говорит Рома. — Разве ты никого не видишь? — сжимает его плечо Петти-Браун. — Оливер, что происходит?! — хватает его за руку Морозов, срываясь на испуганный крик. — Ты же тоже часть моего сознания… Ты должен их видеть, — шепчет Оливер, взяв бледное лицо русского в ладони, заставляя того поджать губы. — Да о чём ты, чёрт возьми, говоришь? — сипло шепчет Рома. — Это ты его создал? — наконец смотрит на взрослого себя ребёнок, практически шокировано и, наверное, также напугано реагируя на происходящее. — Мы бы об этом знали, — кивает в сторону Оливера красноглазый. — Но кто его создал, если мы здесь? — неуверенно смотрит на блондина мальчик. — Это же мы, сознание, нет ничего, что бы мы здесь не знали, разве нет? — Ты прав. — серьёзно произносит мужчина. — Мы знаем о нас всё. — Тогда кто он? — прожигает взглядом Рому ребёнок, неуверенно хватаясь за рубашку. — Кто же ты…? — повторяет его вопрос Оливер, смотря на Рому. Тот вздрагивает, открывает рот, чтобы что-то сказать, но замирает. — Оливер.! — он в который раз уже слышит испуганный голос супруга. Просыпается в их спальне, щуря глаза, слышит где-то рядом суматошные метания Ромы по комнате. Тот ходит почти кругами, очевидно обдумывая произошедшее. Петти-Браун поворачивается к окну, пока Рома не останавливается, комок сам встаёт в горле. Всё выглядит как обычно, но он уже не верит в это «обычно». — Ты как? — зовет его голос супруга. — Узнаешь меня? — Оливер хмурится, внимательно его оглядывая. — Рома. — устало вздыхает Петти-Браун, замечая, что тот облегчённо опускает плечи, но практически сразу поджимает губы, отводя потускневший взгляд в сторону. — Сколько времени прошло? — спрашивает Оливер, больше для того, чтобы заполнить паузу. Если учесть, что за окном в его кабинете было темно, а сейчас на улице солнце, прошло примерно пять-шесть часов. — Пять часов, — кивает на его догадку Рома, заставляя американца не усомниться в своём мнении. Телефон русского снова срывается на звонок, и Петти-Браун видит, как тот мялся, не желая оставлять его одного, но, увидев на экране сына, всё же опускает голову. — Это Алекс, — сообщает ему Оливер, отчего тот кивает, отпуская его. Наверняка сын звонит рассерженный, он же сказал Роме остаться в Москве и не приближаться к нему. Когда Морозов покидает спальню, американец смотрит на свои руки. Он и правда хотел, чтобы Рома ушёл из спальни. Пусть даже тому и придётся ругаться с Александром. Оливер поникло улыбается, понимая, что дальше так продолжаться не может. Если даже его сознание не поможет ему, то не важно, видит он иллюзию или нет, он не проснётся. Нужно перезапустить сознание полностью. Остаётся только одно верное решение: разрушить не только иллюзорный сон. Мужчина отбрасывает все сомнения, встаёт с постели и направляется к прикроватной тумбочке. Выдвинув ящик, он не находит там ничего, кроме потёртого револьвера с тремя патронами в барабане. До конца остался один. В реальности Рома бы ни за что не стал хранить оружие так, но во сне он вполне может представить всё, что ему захочется. Пистолет неприятно ложится в руку, вызывая у него мурашки. — Мы не хотим этого, — слышны собственные голоса за спиной. — Убирайтесь. — Тишина заполняет комнату, пока он решается на это. Чтобы свести с ума свой мозг, нужно довести ситуацию до абсурда. Несколько минут назад он уже смог накалить своё сознание настолько, чтобы убрать весь этот фарс в виде сна. Пока его голова относительно свободна от сомнений, нужно закончить начатое. — Оливер. — голос Ромы снова полон страха. Петти-Браун понимает почему, но шелохнуться не может, не хочет, чтобы он это видел. Даже во сне, даже если это не настоящий Рома, не хочется, чтобы он знал, что произойдёт в этой комнате. — Положи оружие. Где ты его взял? — В верхнем ящике, — шепчет Оливер, снимая предохранитель, заставляя блондина напряжённо вздрогнуть. — Оливер, пожалуйста, — с ужасом шепчет Рома. — Пожалуйста, положи его на кровать и отойди. Не надо. — Выйди из комнаты и закрой дверь, — тихо и настойчиво просит его американец. — Нет! — кричит Морозов, снова испуганно на него смотря. — Я без тебя никуда не пойду! — Пожалуйста, Ром, — оборачивается на него Оливер. — Я в порядке, правда. — Ты сошёл с ума, — в истерике шепчет русский, начиная тяжело дышать, очевидно паникуя. — Просто положи чёртов пистолет и пойдём отсюда. — Мне нужно проснуться, — виновато улыбается Оливер. — Не нужно, — сразу прерывает его русский. — Ты не спишь, Оливер! Если ты это сделаешь, никогда не проснёшься! — Нет, обязательно проснусь, чтобы увидеть тебя. — с каким-то трепетом разглядывает его Петти-Браун. — Я здесь, Оливер! — отчаянно кричит Рома. — Я здесь! Рядом с тобой! Пожалуйста, ты меня пугаешь! — Ничего, всё будет хорошо, когда я проснусь, — кивает он сам себе, занося оружие над виском, разворачиваясь от Ромы, который практически тут же с криком бросился к нему, в попытке остановить. Звук выстрела разнёсся по черепной коробке оглушающим ревом. Последнее, что он увидел, это то, как Рома испуганно отворачивается, зажмуривая глаза и закрывая уши руками, чтобы не видеть, как любимый человек умирает.