Будь любовником моему кошмару

      Стайлз сидит на диване, оцепенело, смотря на то, как был принят закон, смотря, как старые альфы трясут своими грязными руками, сжимая его собственные до белых костяшек и хруста. Желчь застряла в глотке, кислотная и жгучая, челюсти стиснуты так сильно, что зубы болят, а кровь бежит так холодно, что обжигает вены изнутри. Но, кроме всего этого, Стайлз неподвижен. Заморожен в зловещей ярости, видя, как все подобные ему протестовали месяцами, и все же глубоко в душе знали, что это окажется бесполезным, станет реальным.       Омеги лишаются свободы прямо у него на глазах. И ничего не могут сделать. — Стайлз...       Он не уверен чей голос взывает к нему: Скотта, отца или же кого-то другого (стая собралась во всей гостиной лофта, смесь их эмоций — жужжание осиного гнезда на задворках его сознания), однако кажется, что он исходит издалека, будто тот находится взаперти в аквариуме, а они пытаются добраться до него через толстое стекло и тоны воды. Хотя это не важно — они все альфы, беты или пары, — это не коснется их, не так, как коснется Стайза.       Раздается какофония голосов, когда он встает, однако Стайлз не может... он не может справиться с их обеспокоенными взглядами и пустыми словами. — Не надо... — Он качает головой, не оглядываясь ни на кого из них. Это просто... у него нет сил, не прямо сейчас. — Просто не надо.       Стайлз понимает, что те переживают, он знает, что они лишь хотят помочь, проявить свою поддержку, но, откровенно говоря, ему, наверное, потребуется всего один взгляд, чтобы взорваться и превратиться в кричащий разгул либо же в рыдающий хаос. Или, скорее всего, и в то, и в другое. А он не хочет, не перед всеми ними.       Проведя пальцами по щиплющимся глазам, Стайлз качает головой вновь — и скрывается.

***

      Кристалл красиво блестит в последних лучах солнечного света, теплых и слегка туманных, проливающихся вонутрь из окна. Он лежит на инструкциях для небольшого ритуала, который Стайлз только что совершил, за исключением последнего шага — это скорее простой вызов, нежели ритуал, на самом деле, но на этот раз... Что ж, на этот раз ему нужно было сначала сделать некоторые дополнительные шаги, и теперь осталась только одна вещь. Если Стайлз сможет воплотить это решение в реальность.       Его сердце колотится так сильно напротив ребер, что Стайлз может чувствовать его в ушах, тяжелое и быстрое, ту-тук, ту-тук, пока он пялится на отполированный кусок камня. Карбон. Неважно. Он сияет серебром в мягком свете, завитки черного дыма словно струятся внутри него, побуждая того протянуть руку и воспользоваться им. В этот момент не остается ничего другого, кроме как сделать это.       Кристалл прохладный у него в ладони, поверхность идеально гладкая, однако грани обманчиво острые — слишком легко сомкнуть пальцы вокруг него и позволить им врезаться в кожу. Боль мгновенная, вонзается в плоть Стайлза, и он стискивает челюсти поверх шипения, но она быстрая чтобы отступить, по-видимому, просачиваясь в сам кристалл. Сердце бросается прямо в глотку в тот же момент, когда кожа стягивается воедино.       Последние признаки дня исчезли к тому времени, когда Стайлз кладет его. Все тени в комнате сворачиваются и извиваются, и начинают ползти вокруг и перед ним — когда он наконец-то поднимает взгляд, из мрака выходит тот, кого Стайлз и надеялся, и боялся увидеть.       Демон ухмыляется ему, выражение куда более далекое от всего, что у Стайлза могло бы вообще получиться, и все же очень подходит на этом зеркальном образе. — Стайлз... — мурлычет он в знак приветствия, растягивая имя до тех пор, пока Стайлз ничего не сможет поделать с дрожью.       Голос Пустого, намного глубже и куда более близкий к рычанию, чем его собственный, никогда не перестает ощущаться будто лаской на фоне чувств Стайлза — острые когти, волочащиеся по его коже, интимное прикосновение, скользящее по спине. Демон по-прежнему носит тело, созданное по подобию тела Стайлза, такое крайне отличающееся и в то же время такое жутко похожее. Выше, сильнее, бледнее — одетое во все черное и гладкую, эластичную кожу, которая выглядит слишком хорошо на нем.       Стайлз тяжело сглатывает, когда их глаза пересекаются, лишь на миг, и ему приходится остановить себя от дрожания, прежде чем темный взгляд Пустого скользит от него к кругу из пепла рябины, в котором он сидит. Выражение лица демона, которое так трудно разгадать, даже когда он позволяет чему-то проявиться, кажется смесью между весельем и чем-то более скрытым, более холодным, превосходящим даже то, что он явно не впечатлен проделками Стайлза. — Серьезно, милый? — Он выгибает черную бровь, снова поднимая глаза на Стайлза, его пристальный взгляд медленно тащится по нему, пока он рассматривает, такой же нечеловечески внимательный и острый, каким его помнит Стайлз. — Ты взываешь ко мне после стольких лет и вот как ты приветствуешь меня? Должен сказать, я разочарован.       Все еще не доверяешь мне, не так ли? — оставлено невысказанным, но болезненно ясным в том, как настроение демона, похоже, омрачилось, его слова насмешливые и в то же время горько-сладкие изнутри. Стайлз делает вдох и не обращает внимание на колкость — Пустой довольно скоро получит свой ответ. В любом случае нет смысла тянуть резину: именно поэтому Стайлз и вызвал его. — Ты же перевертыш, верно? — начинает он, язык мелькает облизнуть губы, все нервы оголены и распространяют мелкий острый трепет по венам. — Мог бы ты, в теории, обернуться в кого угодно? При любых... обстоятельствах?       Пустой наклоняет подбородок вниз, только слегка, пока его глаза сощуриваются в сторону Стайлза. Его ноздри раздуваются немного, и хоть его выражение не меняется ни на каплю, кожа Стайлза разражается всесторонними мурашками от знания того, что демон обнюхивает его. И он прекрасно осознает, что Пустой может учуять в нем: омегу на пороге своей течки. — Озвучь свой вопрос, Стайлз, — говорит ему Пустой заместо ответа, обманчиво мягкий и ласковый, в то время как его глаза отнюдь не такие. — Мог бы ты... — Ему приходится опустить взгляд, сильно сглатывая, и он еще совсем не в силах посмотреть на демона. Но он должен. — Мог бы ты обратиться в альфу?       Демон замирает, совершенно неподвижный, и Стайлз заключен в ловушке, неспособный отвести глаза теперь, именно он пойман темным взглядом Пустого. Эмоции, кувыркающиеся, перекатывающиеся и связывающиеся в узлы внутри него, до сих пор ярко пылают: гнев, беспомощность, отвращение и сверх всего этого — простой старый страх. Потому что Стайлз напуган, может, больше, чем когда-либо был, и он не знает, что будет делать, если этот безрассудный прыжок веры потерпит крах. Он даже не уверен, что хуже — тот факт, что он так безнадежно, отчаянно надеется, чтобы этот план сработал, или тот факт, что прежде всего он вообще нуждался в нем. Но сейчас они здесь, и с настоящего момента все возможно.       Наконец, Пустой проявляет некую реакцию — он смещается на своем месте, слегка склонив голову на бок и изогнув один уголок бледных губ. Повеселенный короткий выдох покидает его рот, а глаза становятся полуприкрытыми, темный взгляд — обжигающий, расплавленный обсидиан. — Значит, вот зачем ты вызвал меня, ха... — размышляет демон, смотря на него со слишком остро сосредоточенным вниманием, чтобы Стайлз мог справиться, и тот может только сжать кулаки на своих потрепанных джинсах, ожидать с затаенным дыханием того, что решит Пустой. Некоторое время он не подает голоса, взгляд тяжелый и пронзительный на Стайлзе, пока Пустой, похоже, взвешивает свои варианты, но, когда он заговаривает, это довольно просто — вопрос: — Остальные знают?       Дыхание судорожно вырывается из Стайлза. — Нет.       Медленно, так медленно (Стайлз позже мог бы отследить это лишь в своем сознании) улыбка возвращается на губы Пустого — полуухмылка, на самом деле, один уголок скривлен кверху, а рот чуть приоткрыт. — Из всех них, ползающих всюду вокруг тебя, из всех людей, которых ты мог поиметь... — Пустой растягивает слова, неторопливо и с ленцой, его взгляд ползет по Стайлзу так же остро, как если бы у них было все время в этом мире для их маленькой игры. — Должен сказать, я не ожидал этого от тебя, милый. Но... — Стайлз вздрагивает от накала его взгляда, когда их глаза наконец-то пересекаются вновь, — не могу сказать, что я не думал об этом. Когда я услышал про... ну... В любом случае, это довольно приятный сюрприз.       То, как Пустой прерывает себя, позволяя той части своей речи затихнуть, задевает за живое в глубине Стайлза — он совсем не думал об этом: какой была реакция Пустого на новости. Если у него была хоть какая-то реакция вообще. Но, если была, тогда... тогда что бы он сделал? Сделал бы Пустой вообще что-нибудь? Они уже играли в эту игру какое-то время, или, вернее — Пустой, казалось, вознамерился продвигать ее настолько далеко, насколько мог, в то время как Стайлз пытался понять, что же у него за роль и место в ней вообще была; хотел ли он действительно подыгрывать, должен ли он подыгрывать. Но сейчас его выбор сделан, и выражение лица демона, пока он мурлычет свои последние слова — рот все еще изогнут в этой раздражающей полуухмылке — лишь подпитывает пламя внутри грудной клетки Стайлза. Пустой по-прежнему, похоже, полон решимости продолжить их игру, однако уже слишком поздно для нее, Стайлзу нужны ответы, и он отказывается прикрываться, даже когда оказался в этом странном тупике.       Губы сжимаются в тонкую линию, а пальцы впиваются в ляжки, и его терпение висит на своей последней нити, но он будет дожидаться Пустого, если ему придется. Стайлз даже не единственный, кто отпускал намеки и совершал всякие маленькие прикосновения за эти годы — с тех пор, как он получил кристалл и начал призыв демона, Пустой пользовался каждой ситуацией, чтоб забраться ему под шкуру. Стая никогда не одобряла, а Стайлз не решался взывать к Пустому, если ему абсолютно не пришлось бы, но, боже правый, как же он хотел порой. И Пустой должен был понимать это — иначе зачем так долго добиваться? Просто ради развлечения?       Мысль леденит душу, но Стайлз сразу же отбрасывает ее. Он не для того зашел так далеко, чтобы струсить теперь. И в том-то и дело: он мог бы попросить кого-то другого. Кого-то из стаи. Кого-то за пределами стаи даже. Черт, он мог бы попробовать уклониться от закона как-нибудь или вообще просто позволить решать судьбе, однако он знает вероятности, перед лицом всего, что могло потенциально произойти, это казалось наилучшим выходом. Выходом для него, чтобы сохранить хотя бы какую-то часть своей свободы. И, с Пустым, он может быть уверен, что демон будет держаться своего слова — а это гораздо больше, чем Стайлз может сказать о большинстве, если не обо всех, альфах и бетах. — Ты не ответил, — напоминает он, удерживая взгляд Пустого так твердо, как может.       Пустой не отвечает, снова, зато его ухмылка изгибается, лишь немного. И затем он двигается, медленно ступая ближе к Стайлзу, шаг за неторопливым шагом, пока не останавливается на границе круга из пепла рябины. Его взгляд выразительно опускается к нему, прежде чем вновь поднимается встретиться со взглядом Стайлза, слегка выгнув бровь. — Теперь это кажется немного лишним, не правда ли?       Стайлз опускает глаза на круг и старается не показывать, просто насколько чертовски он нервный, до сих пор без ответа. Но сейчас он может только играть в игру и надеяться на лучшее. Однажды он уже выиграл, и, возможно, это именно та причина, почему у него есть хотя бы малая толика шанса, что все получится. И он намерен подыгрывать, пока что, однако Стайлз скоро завершит ее, и он завершит ее на своих условиях.       Выпуская неторопливый выдох, Стайлз фокусируется на линии перед ним и заставляет ее убраться с обеих сторон, разрушая барьер и предоставляя Пустому широкий вход. Демон тоже не теряет времени, шагая вовнутрь, так что, когда он приседает на одно колено, между ними остается едва ли несколько дюймов пространства, что разделяет их. Стайлз мог прикоснуться пальцами к этой эластичной коже на икре Пустого, если бы только развернул ладонь и протянул. И вот тогда его осеняет.       Запах Пустого.       Стайлз неосознанно вобрал его полной грудью, вдыхая аромат глубоко, глубоко внутрь, пока он не заполнит его полностью, а звук, что вырывается из горла в этот момент, совсем задушенное желание, завернутое в нужду, которая горит у него на щеках и щиплется за веками. Запах Пустого всегда был приятным, всегда ощущался больше альфой, чем чем-либо другим, но сейчас... сейчас он заставляет чувства Стайлза петь.       В какой-то момент Стайлз закрыл глаза и теперь не осмеливается открыть их слишком быстро; словно, если посмотрит на демона, это заставит того исчезнуть. Однако Пустой по-прежнему здесь, наблюдает за ним с безраздельным вниманием, а перед глазами нет ухмылки, напротив, он кажется задумчивым. — Это отвечает на твой вопрос? — мягко спрашивает Пустой; голос — не более чем шепот.       Стайлз облизывает нижнюю губу, рот наполняется свежей слюной, и кивает, стараясь не быть чересчур заметным насчет глотания крепкого аромата в свои жадные легкие. Он уже начинает становиться немного слишком разгоряченным в своей сути, а его течка не должна появиться по крайней мере еще пару дней.       Глаза Пустого скользят по его телу, вероятно, чуя ее на Стайлза так же ясно, как и его внутренний хаос, и Стайлз, наверное, засмущался бы, если бы у него была хоть какая-то мысль для этого; если бы мурашки, следующие за пристальным взглядом Пустого, не ощущались настолько восхитительными. — Не то, чтобы я совсем не в полном восторге от того, что ты подразумеваешь, но должен задать вопрос... — начинает Пустой медленно, мягко и протягивает руку, давая Стайлзу достаточно времени отвергнуть прикосновение, однако, когда его пальцы нежно обвиваются поверх ключиц Стайлза, тот склоняется ближе, — ...ты абсолютно уверен?       Большой палец Пустого впивается во впадинку между ключицей и шеей Стайлза, прежде чем прикасается вдоль яремной вены, мягкое касание над его точкой пульса. Стайлз вздрагивает, веки полузакрыты, а дыхание запинается в легких, перехватывает. Глаза Пустого такие темные, как никогда, расплавленный обсидиан тянется, тянется к самой его сердцевине. — Нет, — признает Стайлз, поскольку теперь реально нет смысла во лжи, — но я принял свое решение.       Пустой негромко хмыкает, и теперь... теперь его большой палец плавно, глубоко надавливает, разминая почти, на ароматическую железу на горле Стайлза. Выманивая одновременно и больше запаха того, и задушенных маленьких звуков, которые пытаются вырваться из него — потому что это ощущается откровенно потрясающим, и потому что это не только ароматическая железа. — Ты должен знать, Стайлз, что, если ты отдаешь себя мне, если я вопью свои зубы в твою прелестную маленькую шейку... — его пальцы сжимаются, лишь на чуть-чуть, лишь настолько, чтобы вынудить Стайлза поднять взгляд и встретиться с глазами Пустого, — ...ты станешь моим. И только моим.       Стайлз содрогается, веки опускаются, закрываются практически, пока облизывает свои ноющие губы. Он сгорает и лишь отдаленно осознает, насколько ситуация выходит из-под контроля — но Пустой до сих пор здесь. Он все еще здесь, и Стайлз ничто, если не крайне настойчив. — Я знаю, — отвечает он каким-то образом достаточно твердо, чтобы придать этому силы. И он точно знает, какой демон собственник, как редко он считает что-то своим — Стайлз побывал там, испытал это, теснейшим образом, и, может быть, просто может быть, никогда действительно не покидал тот круг. — Я также знаю тебя, а ты — меня. Я не стану безмозглой куклой, просто потому что мы... потому что мы сделали это. И я знаю, что не из-за этого ты влезал мне под кожу все те годы, так что... — Стайлз тяжело сглатывает, поднимая подбородок и обнажая шею еще больше для голодного взгляда демона. Это и подчинение, и вызов. — Ты сделаешь это?       Глаза Пустого сверкают, серебристый блеск в них, что заставляет сердце Стайлза биться дважды так сильно и быстро, как и раньше: жертва, попавшая в поле зрения своего хищника. Невысказанные вопросы висят меж ними, сгущая воздух, который уже крепок их запахами.       Укусишь меня? Сделаешь меня своей парой? — О, милый... — мурлычет демон, рукой поднимаясь вверх, вверх, вверх по шее Стайлза, пока он не сможет осторожно обхватить щеку Стайлза своими прохладными пальцами, — тебе всего-то нужно было попросить.       И Стайлз... Стайлз вовсе не осознавал, как сильно он был напряжен до этого момента, вплоть до того, пока облегчение почти не сбивает его и не вырывает самый жалко звучащий скулеж из легких. — Тише, солнышко. — Большой палец Пустого проводит по его щеке, смахивая слезу, которую Стайлз даже не чувствовал, как та упала. Затем демон приближается и прижимается лбом ко лбу Стайлза, их дыхания смешиваются воедино. — Я позабочусь о тебе.       Стайлз хныкает и наконец-то, наконец-то выбрасывает последние кусочки своей гордости, чтобы просто принять утешение, которое так легко дается — позволить себе потянуться, коснуться демона, сомкнуть руки вокруг Пустого и растаять в объятии. Сдерживаемые эмоции, что свернуты в крепкие узлы внутри него, поддаются, распутываясь в трепетный хаос из рванного дыхания и порхающих ресниц, и поэтому, когда Пустой подхватывает его к себе на колени, Стайлз охотно идет.